Жанр: Классика
Печерские антики
... к Ботвиновскому, но покойный добрейший старик
Филарет Амфитеатров его очень любил и жалел и на все наветы о Ботвиновском
говорил:
- Всё, чай, пустяки... Он добрый.
Раз, однако, и он призывал Евфима по какой-то жалобе или какому-то
слуху, о существе коего, впрочем, на митрополичьем разбирательстве ничего
обстоятельно не выяснилось.
О разбирательстве этом рассказывали следующее: когда Филарету
наговорили что-то особенное об излишней "светскости" Ботвиновского,
митрополит произвел такой суд:
- Ты Батвиневской? - спросил он обвиняемого.
- Ботвиновский, - отвечал о. Евфим.
- Что-о-о?
- Я Ботвиновский.
Владыка сердито стукнул по столу ладонью и крикнул:
- Врёшь!.. Батвиневской!
Евфим молчал.
- Что-о-о? - спросил владыка. - Чего молчишь? повинись!
Тот подумал, - в чём ему повиниться? и благопокорно произнес:
- Я Батвиневской.
Митрополит успокоился, с доброго лица его радостно исчезла непривычная
тень напускной строгости, и он протянул своим беззвучным баском:
- То-то и есть... Батвиневской!.. И хорошо, что повинился!.. Теперь иди
к своему месту.
А "прогнав" таким образом "Батвиневского", он говорил наместнику лавры
(тогда ещё благочинному) о. Варлааму:
- Добрый мужичонко этот Батвиневской - очень добрый... И повинился...
Скверно только, зачем он трубку из длинного чубука палит?
Инок отвечал, что он этого не знает, а добрый владыка разворковался:
- Это, смотри, его протопоп Крамарев обучил... Университетский! Скажи
ему, чтобы он университетского наученья не смущал, чтобы из длинного чубука
не курил.
Очевидно, что в доносе было что-то о курении. Отец Евфим и в этом
исправился, - он стал курить папиросы.
К сему разве остаётся добавить, что Ботвиновский был очень видный собою
мужчина и, по мнению знатоков, в молодости превосходно танцевал мазурку,
и... искусства этого никогда не оставлял, но после некоторых случайностей
танцевал "только на именинах" у прихожан, особенно его уважавших.
Мне думается, что такой непосредственный человек непременно должен
иметь место среди киевских антиков, и даже, может быть, воспоминание о нём
окажется самым симпатичным для киевлян, между коими, вероятно, ещё немало
тех, что "шли, плача, за его гробом".
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
О киевских богатырях я знаю мало. Видоизменяясь от облика Ильи и Чурилы
до фигуры Остапа Бульбы, к моему времени в Киеве они являлись в лицах того
же приснопамятного Аскоченского, студента Кол-ова и торгового человека
(приказчика купца Козловского) Ивана Филипповича Касселя (чистого,
беспримесного хохла, наказанного за какой-то родительский грех иноземною
кличкою).
О силе Аскоченского говорили много, приводя примеры, что будто её
иногда поневоле принимали в соображение бывший в его время ректором "русский
Златоуст" Иннокентий Борисов и инспектор Иеремия. Достоверного в этом
кажется то, что когда инспектор отобрал раз у студентов чубуки и снёс их к
Иннокентию, то Аскоченский, с его "непобедимою дерзостию", явился к
Иннокентию "требовать свою собственность". А когда Иннокентия назвал это
нахальством и приказал наглецу "выйти вон", то Аскоченский взял "весь пук
чубуков" и сразу все их переломил на колене.
Всё остальное, что касается его легендарной силы, выражалось в таком
роде: он всё "ломал". Более всего он ломал, или, лучше сказать, гнул, за
столами металлические ножи, ложки, вилки, а иногда подсвечники. Делал он это
всегда сюрпризом для хозяев, но не всегда к их большому удовольствию.
О "непобедимых его дерзостях" рассказывалось тоже много, но над всем
предоминировало сообщение о "стычке его с профессором Серафимом" на лекции
церковной истории.
Дело было так, что профессор после беспристрастного изложения фактов
пришёл научным путем к достоверному выводу, который изложил в следующих
словах:
- Итак, мы ясно видели, что мать наша, святая православная церковь в
России, приняв богоучреждённые постановления от апостолов, ныне управляется
самим духом святым.
- В генеральском мундире! - отозвался с своей парты Аскоченский.
Профессор смутился и, как бы желая затушевать неуместное вмешательство
студента, повторил:
- Самим духом святым.
Но Аскоченский снова не выдержал и ещё громче произнес:
- Да, в генеральском мундире!
- Что ты под сим разумеешь? - спросил его Серафим.
- Не что, а нечто, - отвечал Аскоченский и пояснил, что он разумеет
военного обер-прокурора синода Н. Ал. Протасова.
Последний факт "непобедимой дерзости" Аскоченского был не в его пользу.
Это случилось тогда, когда в одно время сошлись на службе в Каменце
Аскоченский, занимавший там место совестного судьи, и бывший его начальник
по Воронежской семинарии Елпидифор, на эту пору архиепископ подольский.
Архиепископ Елпидифор был изрядно нетерпелив и вспыльчив, но в свою
очередь он знал продерзостную натуру Аскоченского, когда тот учился в
Воронежской семинарии. Однажды Елпидифор служил обедню в соборе, а
Аскоченский стоял в алтаре (любимое дело ханжей, позволяющих себе нарушать
церковное правило и стеснять собою служащее духовенство).
Во время литургии какой-то диакон или иподиакон что-то напутал, и
вспыльчивый владыка сказал ему за это "дурака".
Тем дело и кончилось бы, но после обедни у епископа был пирог, и к
пирогу явился Аскоченский, а во время одной паузы он ядовито предложил такой
вопрос:
- Владыка святый! что должен петь клир, когда архиерей возглашает
"дурак"?
- "Совестный судья", - отвечал спокойно епископ.
- А я думал: "и духови твоему", - отвечал "непобедимый в дерзости"
Аскоченский, но вскоре потерял место совестного судьи и навсегда лишился
службы.
Другой богатырь, Кол-ов, действительно обладал силою феноменальною и
ночами ходил "переворачивать камни у Владимира". Идеал его был "снять
крепостные вороты и отнести их на себе на Лысую гору", которой тогда ещё не
угрожал переход в собственность известного в России рода бояр Анненковых.
Тогда там слетались простые киевские ведьмы. Но ворот Кол-ов не снял, а
погиб иным образом.
Третий, самый весёлый богатырь моего времени, был Иван Филиппович
Кассель, имеющий даже двойную известность в русской армии. Во-первых, торгуя
военными вещами, он обмундировал чуть ли не всех офицеров, переходивших в
Крым через Киев, а во-вторых, он положил конец большой войне, не значащейся
ни в каких хрониках, но тем не менее продолжительной и упорной.
Не знаю, с какого именно повода в Киеве установилась вражда не вражда,
а традиционное предание о необходимости боевых отношений между студентами и
вообще статскою молодежью с одной стороны и юнкерами - с другой. Особенно
считалось необходимым "бить сапёров", то есть юнкеров сапёрного училища. Шло
это с замечательным постоянством и заманчивостью, которая увлекала даже
таких умных и прекрасных людей, как Андрей Иванович Друкарт, бывший в то
время уже чиновником особых поручений при губернаторе Фундуклее.
С утра, бывало, сговариваются приходить в трактир к Кругу или к
Бурхарду, где поджидались сапёрные юнкера, и там "их бить".
Ни за что ни про что, а так просто "бить".
Но иногда для этого выезжали на дубу или пешком отправлялись "за мост"
к Рязанову или на Подол, к Каткову, и там "бились".
Порою с обеих сторон были жертвы, то есть не убитые, но довольно сильно
побитые, а война всё упорствовала, не уставала и грозила быть такою же
хроническою, как война кавказская. Но случилось, что в одной стычке юнкеров
(сделавших вылазку из урочища Кожемяки) с статскою партиею (спускавшеюся от
церкви св. Андрея) находился Кассель. Будучи призван к участию в битве, Иван
Филиппыч один положил на землю всех неприятелей, а потом заодно и всех своих
союзников. В пылу битвы он не мог успокоиться, пока не увидал вокруг себя
всех "полегшими". Это было так не по сердцу для обеих воюющих сторон, что с
этим разом битвы прекратились.
Богатырей, прославленных силою, более уже не было. Эти, кажется, были
последние.
О кладах мне только известно в смысле литературном. Где-то и у кого-то
в Киеве должен храниться один очень драгоценный и интересный литературный
клад - это одно действительно меткое и остроумное сочинение В. И.
Аскоченского, написанное в форме речи, произносимой кандидатом епископства
при наречении его в архиереи. Речь новонарекаемого епископа, сочинённая
Аскоченским, не только нимало не похожа на те речи, какие обыкновенно при
этих важных случаях произносятся, но она им диаметрально противоположна по
направлению и духу, хотя сводится к тем же результатам. В заправдашних речах
кандидаты обыкновенно говорят о своих слабостях и недостоинствах - вообще
сильно отпрашиваются от епископства, боясь, что не пронесут обязанностей
этого сана, как следует. Потом едва только к концу, и то лишь полагаясь на
всемогущую благодать божию и на воспособляющую силу молитв председящих
святителей, они "приемлят и ни что же вопреки глаголят". Но речь
Аскоченского идёт из иного настроения: его кандидат епископства, человек
смелого ума и откровенной прямой натуры, напоминает "Племянника г-на Рамо".
Он смотрит на жизнь весело и не видит никакой надобности возводить на себя
самообвинения в тяжких недостоинствах. Напротив, нарекаемый епископ
Аскоченского признаётся, что сан епископский ему издавна весьма нравится и
очень ему приятен. Он рассказывает даже, какие меры и усилия он употребил
для достижения своей цели - быть епископом. Потом говорит и о своих
"недостоинствах", но опять по-своему: он не ограничивается общим
поверхностным упоминанием, что у него есть "недостоинства", а откровенно
припоминает их, как добрый христианин доброго времени, стоящий на открытой,
всенародной исповеди. Кандидат доводит свою откровенность до того, что
"недостоинства" его в самом деле как будто заставляют опасаться за его
годность к епископскому служению, и за него становится и страшно и больно...
Но вдруг живая душа исповедника делает быстрый взмах над миром и зрит оттуда
с высот, что и другие, приявшие уже ярем епископства, были не только не
достойнее его, но даже и после таковыми же остались. А он клянётся, что
когда ему на епископстве станет жить хорошо, то он, как умный человек, ни за
что не станет искать никаких пустяков, не имеющих прямой цены для счастия, и
"потому приемлет и ни что же вопреки глаголет".
Аскоченский мне сам читал эту речь, замечательную как в литературном,
так и в историческом отношении, и читал он её многим другим, пока об этом не
узнал покойный митрополит московский Иннокентий Вениаминов. Он запретил
Аскоченскому читать эту речь и давать её списывать, а Виктор Ипатьич, часто
прибегая к Иннокентию по делам своего изнемогавшего издания и другим личным
нуждам, дал слово митрополиту запрет этот исполнить. В "Дневнике"
Аскоченского, который я, по редакционной обязанности, весь прочёл прежде
приобретения его редакциею "Исторического вестника", нет этой речи. Это тем
более удивительно, что в "Дневнике" записано множество выходок, гораздо
менее удачных, и литературных шалостей, несравненно более непристойных и
дерзких по отношению к предстоятелям церкви. Может быть, Аскоченский вырвал
эти листы в угоду митрополиту, который, по словам Виктора Ипатьича, "просто
позволил ему обыскивать свой бумажник". Во всяком случае этот литературный
киевский клад
[Указывают ещё другой клад, оставленный В. И. Аскоченским в Киеве и
находящийся, вероятно, и теперь у кого-либо из его киевских знакомых. Это
обширное его исследование о тогдашнем состоянии русских университетов,
озаглавленное так: "Наши университеты". Ф. Г. Лебединцев читал эту толстую,
листов в 70, рукопись, написанную в 1854 или 1855 году. В ней Аскоченский с
беспощадною резкостию осуждает весь строй университетский и раскрывает
недуги профессоров банковского направления. Рукопись наполнена массою самых
неприглядных фактов, обличавших пустоту университетских чтений, грошовое
либеральничество профессоров и повреждённость нравов студентов, и пр., и пр.
Рукопись шибко ходила по рукам и произвела в учёном и административном мире
бурю, кончившуюся тем, что бесшабашного автора, как неслужащего дворянина,
посадили на две недели на гауптвахту при киевском ордонанс-гаузе.
Рассказывали в ту пору, что когда Аскоченский был "приличным образом"
доставлен к тогдашнему киевскому генерал-губернатору кн. Васильчикову,
последний дал Аскоченскому прочесть ту статью из свода Законов, которая
грозила ему чем-то вроде высылки "в места отдалённые". Аскоченский нимало не
сробел: он прочёл статью, положил книгу и улыбнулся.
- Вас, стало, это забавляет? - спросил его добродушно князь
Васильчиков.
Аскоченский пожал плечами и ответил:
- Не думаю, чтобы кого-нибудь забавляла возможность прогуляться в
Сибирь. Мне смешно другое.
Васильчиков не продолжал разговора и послал его под арест.
В этой записке, по словам Лебединцева, было много очень умного,
дельного и справедливого, так что автору было за что посидеть под арестом.
Но где эти два едва ли не самые лучшие произведения ума и пера
Аскоченского? Неужто они пропали! (Прим. автора.)]
очень интересен как для характеристики самого Аскоченского, так и в
смысле определения прозорливости тех, которые чаяли видеть в Викторе
Ипатьевиче защитника падающего авторитета своего сана, с дозволением иногда
"обыскивать их бумажники".
Затем ещё "последнее сказание" - тоже касающееся киевских преданий и
литературы.
Когда в "Русском вестнике" М. Н. Каткова был напечатан мой рассказ
"Запечатлённый ангел", то в некоторых периодических изданиях, при
снисходительных похвалах моему маленькому литературному произведению, было
сказано, что "в нём передано событие, случившееся при постройке киевского
моста" (разумеется, старого). В рассказе идёт дело об иконе, которую
чиновники "запечатлели" и отобрали в монастырь, а староверы, которым та
икона принадлежала, подменили её копиею во время служения пасхальной
заутрени. Для этого один из староверов прошёл с одного берега реки на другой
при бурном ледоходе по цепям.
Всем показалось, что мною в этом рассказе описана киевская местность и
"событие, случившееся тоже в Киеве". Так это и остаётся до сей поры.
Позволю себе ныне заметить, что первое совершенно справедливо, а второе
- нет. Местность в "Запечатлённом ангеле", как и во многих иных моих
рассказах, действительно похожа на Киев, - что объясняется моими привычками
к киевским картинам, но такого происшествия, какое передано в рассказе, в
Киеве никогда не происходило, то есть никакой иконы старовер не крал и по
цепям через Днепр не переносил. А было действительно только следующее:
однажды, когда цепи были уже натянуты, один калужский каменщик, по
уполномочию от товарищей, сходил во время пасхальной заутрени с киевского
берега на черниговский по цепям, но не за иконою, а за водкою, которая на
той стороне Днепра продавалась тогда много дешевле. Налив бочонок водки,
отважный ходок повесил его себе на шею и, имея в руках шест, который служил
ему балансом, благополучно возвратился на киевский берег с своею корчемною
ношею, которая и была здесь распита во славу св. Пасхи.
Отважный переход по цепям действительно послужил мне темою для
изображения отчаянной русской удали, но цель действия и вообще вся история
"Запечатлённого ангела", конечно, иная, и она мною просто вымышлена.
20 декабря 1882 г. С.-Петербург
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые - журнал "Киевская старина", 1883, т. 5, Љ 2 - 4. В
прижизненном Собрании сочинений публиковалось с небольшой стилистической
правкой и сокращениями.
Стр. 248. Печерские антики. - Печерск - район Киева, где помещается
Киево-Печерская лавра, православный монастырь, основанный в 1051 г. Название
связано с пещерами, в которых жили монахи-отшельники. Антик - здесь: чудак,
оригинал.
Повесть "Об отцах и страдальцах". - "История об отцах и страдальцах
соловецких" - обзор жизни старообрядцев в Соловецком монастыре во время его
осады в 1666 - 1668 гг. Написан настоятелем старообрядческой Выговской
пустыни Семёном Денисовым (1682 - 1741).
...в 1849 году переехал в Киев. - Лесков жил в Киеве с 1849 по 1857 г.
в семье своего дяди, профессора Киевского университета С. П. Алферьева.
Стр. 249. Бибиков, Дмитрий Гаврилович (1792 - 1870) - генерал от
инфантерии, генерал-адъютант, сенатор. С 1837 г. - генерал-губернатор
Юго-Западных губерний. Проводил политику русификации Украины.
Бессоромние (укр.) - бесстыдные.
...тип мюзаровской гризеты. - Гризетка (франц. grisette) - бедная
девушка лёгких нравов. Мюзар Филипп (1793 - 1859) - парижский капельмейстер
и организатор балов, пользовавшихся популярностью.
Анненков, Николай Николаевич (1800 - 1865), генерал-адъютант, с 1862 по
1865 г. - киевский, волынский и подольский генерал-губернатор.
Стр. 250. ..."всякой вещи своё время под солнцем"... - неточная цитата
из Книги Екклезиаста, III, 1.
"Фиранки" (укр.) - оконные шторы.
Стр. 251. ...не знаю, чем и в каком роде был знаменит Шиянов... - "О
его (Шиянова. - А. Ш.) независимом характере, поведении, а также жестокости
в обращении с крепостными и о его чудачествах циркулировали бесконечные
рассказы, смахивавшие на легенды" (Л. Г. Дейч. Почему я стал революционером.
Пг., 1921, стр. 10).
Акафист - особый жанр молитвословия, получивший весьма широкое
распространение в русской православной церкви, насчитывающей десятки
акафистов праздникам и святым.
Презельная - преславная.
Стр. 252. Большая Шияновская - в 1944 г. названа именем Н. С. Лескова.
...смазывали клювы "свячёной оливой"... - т. е. освящённым оливковым
маслом.
Антифон - церковное песнопение, исполняемое двумя хорами поочередно.
Канонарх - один из певчих, который при пении на оба клироса речитативом
произносит первые слова песнопения.
Стр. 253. Аридовы веки - долгие годы; от имени патриарха Иареда,
прожившего 962 года (Бытие, V, 20).
Легендарная личность был артиллерии полковник Кесарь Степанович
Берлинский... - По свидетельству Л. Г. Дейча, "Лесков нисколько не сгустил
красок, описав этого "печерского антика"". ("Почему я стал революционером",
стр. 12).
Стр. 256. Граф... Орлов, Алексей Федорович (1786 - 1861) - шеф
жандармов и главный начальник III Отделения (тайной политической полиции) с
1844 по 1866 г., сопровождал Николая I в путешествиях по России и за
границей.
Стр. 257. Страховое письмо - заказное письмо.
Стр. 258. ...победоносного полководца Вылезария. - Имеется в виду
византийский полководец Велизарий (ок. 504 - 565).
Граф Чернышёв - граф (впоследствии князь) Александр Иванович Чернышёв
(1786 - 1857), с 1832 по 1852 г. - военный министр.
Стр. 259. ...в тот год, когда в Петербурге, на Адмиралтейской площади,
сгорел с народом известный балаган Лемана. - В 1836 г., в воскресенье на
масленой неделе, во время пожара погибло 128 человек.
Стр. 260. Красный мост - через реку Мойку на ул. Гороховой. В XVIII в.
этот мост красился красной краской.
Стр. 264. Шибки (укр.) - оконное стекло.
Стр. 268. Сотерная бутылка - т. е. бутылка из-под сотерна, французского
белого виноградного вина.
Стр. 270. Конь был что-то вроде Сампсона: необычайная сила и удаль
заключалась у него в необычайных волосах... - Самсон, библейский герой, сила
которого заключалась в его длинных волосах (Книга Судей Израилевых, XVI,
17).
Перекупка (укр.) - торговка.
Бровары - местечко близ Киева.
Стр. 271. Михаил Макарович Сажин - художник-пейзажист (ум. в 1885);
видимо, в 1846 г. создал ряд произведений, на которых изображены
архитектурные сооружения и пейзажи Киева.
Стр. 272. ...авторитет "галицкого воина"... - Выражение, которое,
вероятно, восходит к "Слову о полку Игореве", воспевшему выдающегося
полководца князя Романа Галицкого (ум. в 1205 г ), и которым Лесков
иронически характеризует Берлинского.
Стр. 273. ...служить Богови и мамону... - неточная цитата из Евангелий
от Матфея (VI, 24) и от Луки (XVI, 13). Маммон, или Маммона, - восточный
бог, олицетворяющий богатство. Служить и богу, и маммону - служить
одновременно и высоким, и низменным целям.
..."в Липки" к Бибикову. - Липки - первоначально местность на Печерске;
с 1833 г. после перепланировки здесь сложился административный центр Киева,
находился генерал-губернаторский дом и канцелярия.
Стр. 274. ...во тьме "древлего благочестия"... - "Древлим (древним)
благочестием" старообрядцы называли свою веру.
Немоляки - старообрядцы, отказывавшиеся молиться за царя, т. к. цари не
исповедывали их веры.
..."из тунеядского исповедания". - Здесь: униатского исповедания.
Стр. 275. "...бiй хлопа по потылице" (укр.) - "бей мужика по затылку".
Стр. 276. ...пришли строить каменный мост с англичанином Виньолем. -
Виньоль Чарльз Блэкер (1793 - 1875) - английский инженер, в 1848 - 1853 гг.
построил в Киеве каменный, так называемый Цепной, мост через Днепр.
Стр. 278. Он был "пилипон" (то есть филипповец)... - Филипповцы - одна
из сект старообрядцев, названная здесь по имени её настоятеля Филиппа.
...тенденциозные фантазеры вроде Щапова... - Щапов Афанасий Прокофьевич
(1831 - 1876) - историк демократического направления, рассматривал
старообрядческий "раскол" как явление народной оппозиции государству.
"Поначалиться" (у старообрядцев) - помолиться.
Стр. 279. Гуменце (у старообрядцев) - выстриженное место на темени.
Стр. 280. "Корсунчик" - корсунский крест (равносторонний).
Поморцы - секта старообрядцев; первоначально всё "поморское согласие"
отказывалось молиться за царя, затем часть их, боясь репрессий, ввела
моление за царя и получила название тропарщиков.
Тропарь - краткое похвальное песнопение в честь праздника или святого.
Тябло - ряд икон в иконостасе.
Аналой - высокий столик с наклонной верхней доской для иконы и чтения
стоя.
Поклонная "рогозинка" - рогожка для стояния на коленях во время
молитвы.
...по правилам доблего жития... - соблюдая старообрядческие правила,
обряды. Доблий - сильный и твёрдый в высоких добродетелях.
..."не имея возглавицы мягкия"... - не имея подушки.
Стр. 281. ...Старец "попил"... - то есть заменял попа (отсутствующего у
беспоповцев).
Положить "начал" - прочитать молитву с установленными обрядами.
"Аминил" - произносил слово "аминь" в конце каждой молитвы.
"Началенье" - наказанье.
Лестовица (лестовка) - кожаные чётки.
"Постризало" - ножницы.
Мухояр - старинная бухарская ткань, бумажная с шёлком или шерстью.
...яко кимвал бряцаяй... - как кимвал бряцающий (церковнослав.). -
Неточная цитата из Первого послания к Коринфянам св. апостола Павла (XIII,
1). Кимвал - древний ударный музыкальный инструмент.
Присноблаженный - вечно блаженный. "Блаженными" называли юродивых.
Стр. 282. ...рисует в своей превосходнейшей книге профессор
Ключевский... - Очевидно, в исследовании В. О. Ключевского "Боярская дума
Древней Руси" (М., 1882).
Стр. 283. ...мирщил с никонианами... - общался с никонианами
(православными).
Стр. 284. ...на нынешней Владимирской улице, в доме Беретти. - С 1869
г. Владимирской называется улица, которая ведёт от Золотых ворот до
университета; дом Беретти - дом Љ 35.
...мензулку препаровочного спирта... - т. е. мензурку спирта,
предназначенного для изготовления препаратов.
Стр. 285. "Оборучь" - обеими руками.
Стр. 286. Антропофаг - людоед.
Стр. 287. На седальнях - во время песнопений, которые разрешается
слушать сидя.
Стр. 287 - 288. ...на воробьёв последнего тургеневского рассказа... -
Имеется в виду рассказ И. С. Тургенева "Мы ещё повоюем!" (1882).
Стр. 288. ..."дневник Виктора Аскоченского". - Аскоченский Виктор
Ипатьевич (1813 - 1879) - журналист 60-х гг. Получив степень магистра
богословия, в 40-х гг. был адъюнкт-профессором Киевской духовной академии. В
1851 г. вышел в отставку. С 1858 по 1877 г. издавал в Петербурге
консервативную газету "Домашняя беседа". В 1846 г. выпустил сборник
стихотворений. "Дневник В. И. Аскоченского" печатался в "Историческом
вестнике" (1882, ЉЉ 1 - 9).
Янович, Алексей Онисимович (1831 - 1870) - ботаник. В 60-е гг.
преподавал в Казанском, а затем Новороссийском (Одесском) университете.
...тяжёлою версификациею... - с тяжёлым стихосложением (от лат. versus
- стих и facio - делаю).
Стр. 289. ...дневник этот, который я прочёл весь в подлиннике... -
Лесков принимал участие в редакционной работе "Исторического вестника". В
письме от 20 августа 1882 г. к своему корреспонденту Ф. А. Терновскому
Лесков говорил о дневнике Аскоченского как "о глупейшем и даже в некотором
отношении подлом".
Подолинский - Подолинский Андрей Иванович (1806 - 1886) - поэт,
пользовавшийся известностью в 20 - 30-е гг.; с начала 40-х гг. не печатался.
Деотыма (Deotyma) - псевдоним польской поэтессы Ядвиги Лущевской (1834
- 1908), славившейся даром импровизации.
Девица, подражая... Деотыме... - Не названную здесь фамилию киевской
поэтессы (Е. Сантимер) Лесков раскрыл в заметке "Кто выгнал на улицу Гоголя"
("Петербургская газета", 1887, Љ 74). "Чувства патриотки" - сборник её
стихотворений (1854).
Закладка в соц.сетях
