Жанр: Классика
Овцебык
... и не прошло. Видно, гарнитура моя под это подговорилась, но сия
их великатность пусть будет втуне: я в сем не нуждаюсь. Десять целковых себе
оставил, а пятьдесят, при сем прилагаемых, тотчас, без всякого письма,
отошлите крестьянской девице Глафире Аифиногеновой Мухиной в деревню Дубы,
-ской губернии, -ского уезда. Да чтоб не знали, от кого. Это та, которая
будто жена моя: так это ей на случай, если дитя родилось.
Тут мое житье постылое. Делать мне здесь нечего, и я одним себя утешаю,
что нигде, видно, нечего делать опричь того, что все делают: родителей
поминают да свои брюхи набивают. Здесь все на Александра Свиридова молятся.
- Александр Иванович! - и человека больше ни для кого нет. До него все
дорасти хотят, а что он такое за суть, сей муж кармана?
Да, понял ныне и я нечто, понял. Разрешил я себе "Русь, куда стремишься
ты?", и вы не бойтесь: я отсюда не пойду. Некуда идти. Везде все одно. Через
Александров Ивановичей не перескочишь.
Василий Богословский".
Ольгина-Пойма.
3 августа 185... года.
В первых числах декабря я получил другое письмо. Этим письмом Свиридов
извещал меня, что он выезжает на днях в Петербург с женою, и просил нанять
ему удобную квартирку.
Дней через десять после этого второго письма Александр Иванович с женою
сидели в премиленькой квартире против Александрийского театра, отогревались
чаем и отогревали мою душу рассказами о той далекой стороне,
Где сны златые снились мне.
- А что же вы мне не скажете, - спросил я, улучив минуту, - что делает
мой Овцебык?
- Брыкается, брат, - отвечал Свиридов.
- Как брыкается?
- Чудит. К нам не ходит, пренебрегает, что ли, все с рабочими якшался,
а теперь и это, должно быть, надоело: просил, чтоб его в другое место
отправить.
- Что ж вы-то? - спросил я Настасью Петровну. - На вас ведь вся надежда
была, что вы его приручите?
- Чего надежда? От нее-то он и бегает.
Я взглянул на Настасью Петровну, она на меня.
- Что будешь делать? Страшна, видно, я.
- Да как же это? Расскажите.
- Что говорить? - и говорить-то не про что - просто: пришел ко мне, да
и говорит: "Отпустите меня". - "Куда?" - говорю. "Я, говорит, не анаю". -
"Да чем вам худо у меня?" - "Мне, говорит, не худо, а отпустите". - "Да что
же, мол, такое?" Молчит. "Обидел вас кто, что ли?" Молчит, только косицы
крутит. "Вы, говорю, Насте сказали бы, что вам худого делают". - "Нет, вы,
говорит, пошлите меня на другую работу". Жаль стало мне его совсем выправить
- послал на другую порубку, в Жогово, верст за тридцать. Там он и теперь, -
прибавил Александр Иванович.
- Чем же вы его так разогорчили? - спросил я Настасью Петровну.
- А уж бог его знает: я его ничем не огорчала.
- Как мать родная за ним упадала, - поддержал Свиридов. - Обшила,
одела, обула. Ведь знаешь, какая она сердобольная.
- Ну, и что же вышло?
- Невзлюбил меня, - смеясь, сказала Настасья Петровна.
Зажили мы знатно с Свиридовыми в Петербурге. Александр Иванович все
хлопотал по делам, а мы с Настасьей Петровной все "болтались". Город ей
очень понравился; но особенно она полюбила театры. Всякий вечер мы ходили в
какой-нибудь театр, и никогда это ей не наскучало. Время шло быстро и
приятно. От Овцебыка я в это время получил еще одно письмо, в котором он
ужасно злобно выражался об Александре Ивановиче. "Разбойники и чужеземцы, -
писал он, - по мне, лучше, чем эти богатей из русских! А все за них, и
черевы лопаются, как подумаешь, что это так и быть должно, что все за них
будут. Вижу я нечто дивное: вижу, что он, сей Александр Иванов, мне во всем
на дороге стоял, прежде чем я узнал его. Вот кто враг-то народный - сей вид
сытого мужлана, мужлана, питающего от крупиц своих перекатную голь, чтобы
она не сразу передохла да на него бы работала. Сей вот самый христианин
нашему нраву под стать, и он всех и победит и дондеже приидут отложенная
ему. С моими мыслями нам вдвоем на одном свете жить не приходится. Я уступлю
ему дорогу, ибо он излюбленный их. Он хоть для кого-нибудь на потребу
сдастся, а мое, вижу, все ни к черту не годится. Недаром вы каким-то
звериным именем называли. Никто меня не признает своим, "и я сам ни в ком
своего не признал". Затем он просил написать, жив ли я и как живет Настасья
Петровна. Этим же временем из Вытегры к Александру Ивановичу зашли бондари,
сопровождавшие вино с одного завода. Я их взял к себе в свободную кухню.
Ребята все были знакомые. С ними мы как-то разговорились о том, о сем, и до
Овцебыка дошло.
- Как он у вас поживает? - спрашиваю их.
- Ничего живет!
- Действует, - подсказывает другой.
- А что он работает?
- Ну, какая от него работа! Так, невесть для чего его хозяин содержит.
- В чем же он время проводит?
- Слоняется по лесу. Указано ему от хозяина вроде приказчика рубку
записывать, и того не делает.
- Отчего?
- Кто его знает. Баловство от хозяина.
- А здоровый он, - продолжал другой бондарь. - Иной раз возьмет топор
да как почнет садить - ух! только искорья летят.
- А то на караул ходил еще.
- На какой караул?
- Брехал народ, что беглые будто ходят, так он по целым ночам стал
пропадать. Ребята подумали, что и он не заодно ли с теми беглыми, да и
подкарауль его. Как он пошел, а они втроем за ним. Видят, прямо на хутор
попер. Ну, только ничего - все пустяки вышли. Сел, сказывают, под ракитой,
насупротив хозяйских окон, подозвал Султанку, да так и просидел до зорьки, а
зорькою поднялся и опять к своему месту. Так и в другой и в третий. Ребята и
бросили за ним смотреть. Почитай до осени до самой так ходил. А после
успенья тут как-то ребята стали раз спать ложиться, да и говорят ему:
"Полно, Петрович, на караул-то тебе ходить! Ложись-ко с нами". Ничего не
сказал, а через два дни, слышим, отпросился: в другую дачу его хозяин
поставил.
- А любили его, - спрашиваю, - ваши ребята-то? Бондарь подумал и
сказал:
- Ничего будто.
- Ведь он добрый.
- Да, он худа не делал. Рассказывать, бывало, когда что зачнет про
Филарета Милостивого либо про другое что, то все на доброту сворачивает и
против богачества складно говорит. Ребята его много, которые слушали.
- И что же: нравилось им?
- Ничего. Тоже другой раз и смешно сделает.
- А что же бывает смешно?
- А вот, например, говорит-говорит про божество, да вдруг - про господ.
Возьмет горсть гороху, выберет что ни самые ядреные гороховины, да и
рассажает их по свитке: "Вот это, говорит, самый набольший - король; а это,
поменьше, - его министры с князьями; а это, еще поменьше, - баре, да купцы,
да попы толстопузые; а вот это, - на горсть-то показывает, - это, говорит,
мы, гречкосеи". Да как этими гречкосеями-то во всех в принцев и в попов
толстопузых шарахнет: все и сровняется. Куча станет. Ну, ребята, известно,
смеются. Покажи, просят, опять эту комедию.
- Это он так, известно, дурашен, - подсказал другой. Оставалось
молчать.
- А из каких он будет? Не из комедиантов? - спросил второй бондарь.
- С чего это вы выдумали?
- Народ так-то баил. Миронка, что ли, сказывал. Миронка был маленький,
вертлявый мужик, давно разъезжающий с Александром Ивановичем. Он слыл за
певца, сказочника и балагура. В самом деле, он иногда выдумывал нелепые утки
и мастерски распускал их между простодушным народом и наслаждался плодами
своей изобретательности. Очевидно было, что Василий Петрович, сделавшись
загадкою для ребят, рубивших лес, сделался и предметом толков, а Миронка
воспользовался этим обстоятельством и сделал из моего героя отставного
комедианта.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Была масленица. Мы с Настасьей Петровной едва достали билет на вечерний
спектакль. Давали "Эсмеральду", которую ей давно хотелось видеть. Спектакль
шел очень хорошо и, по русскому театральному обычаю, окончился очень поздно.
Ночь была погожая, и мы с Настасьей Петровной пошли домой пешком. Дорогою я
заметил, что моя винокурша очень задумчива и часто отвечает невпопад.
- Что вас так занимает? - спросил я ее.
- А что?
- Да вы не слышите, что я вам говорю. Настасья Петровна засмеялась.
- А как вы думаете: о чем я задумываюсь?
- Трудно отгадать.
- Ну, а так, например?
- Об Эсмеральде.
- Да, вы почти отгадали; но не сама Эсмеральда меня занимает, а этот
бедный Квазимодо.
- Вам жаль его?
- Очень. Вот настоящее несчастие: быть таким человеком, которого нельзя
любить. И жаль его, и хотел бы снять с него горе, да нельзя этого сделать.
Это - ужасно! А нельзя, никак нельзя, - продолжала она в раздумье.
Усевшись за чай, в ожидании возвращения к ужину Александра Ивановича,
мы очень долго толковали. Александр Иванович не приходил.
- Э! Еще слава богу, что в самом деле на свете таких людей не бывает.
- Каких? Как Квазимодо?
- Да.
- А Овцебык?
Настасья Петровна ударила ладонью по столу и сначала рассмеялась, но
потом как бы застыдилась своего смеха и проговорила тихо:
- А ведь в самом деле!
Она придвинула свечку и пристально стала смотреть в огонь, прищуривая
слегка свои прекрасные глаза.
Свиридовы пробыли в Петербурге до лета. Все день за день откладывали за
делами свой отъезд. Они уговорили меня ехать с ними вместе. Вместе мы ехали
до нашего уездного города. Тут я сел на перекладную и повернул к матушке, а
они уехали к себе, взяв с меня слово быть у них через неделю. Александр
Иванович собирался тотчас же по приезде домой ехать в Жогово, где у него шла
рубка и где резидировал теперь Овцебык, а через неделю обещал быть дома. У
нас меня не ожидали и очень мне обрадовались... Я сказал, что с неделю
никуда не выеду; мать вызвала моего двоюродного брата с женою, и начались
разные буколические наслаждения. Так прошло дней десять, а на одиннадцатый
или на двенадцатый, на самой ранней зоре, ко мне вошла несколько
встревоженная моя старушка-няня.
- Что такое? - спрашиваю ее.
- От барковских, дружочек, к тебе, - говорит, - прислали.
Вошел двенадцатилетний мальчик - и, не кланяясь, переложил раза два из
руки в руку свою шляпенку, откашлялся и сказал:
- Хозяйка тебе велела, чтоб сичас к ней ехал.
- Здорова Настасья Петровна? - спрашиваю.
- Ну, а то что ей.
- А Александр Иваныч?
- Хозяина нетути дома, - отвечал мальчик, снова откашливаясь.
- Где ж хозяин?
- У Жогови... там, вишь, случай припал.
Я велел оседлать себе одну из матушкиных пристяжных лошадей и, одевшись
в одну минуту, поехал шибкою рысью в Барков-хутор. Было только пять часов
утра, и дома у нас все еще спали.
В домике на хуторе, когда я приехал туда, все окна, кроме комнаты детей
и гувернантки, были уже отворены, и в одном окне стояла Настасья Петровна,
повязанная большим голубым фуляром. Она растерянно отвечала головою на мой
поклон и, пока я привязывал к коновязи лошадь, два раза махнула рукой, чтобы
я шел скорее.
- Вот напасть-то! - сказала она, встречая меня на самом пороге.
- Что такое?
- Александр Иванович третьего дня вечером уехал в Турухтановку, а нынче
в три часа ночи из Жогова, с порубки, вот какую записку прислал с нарочным.
Она подала мне измятое письмо, которое до того держала в своих руках.
"Настя! - писал Свиридов. - Пошли сейчас в М. на телеге парой, чтоб
отдали письмо лекарю и исправнику. Чудак-то твой таки наделал нам дел. Вчера
вечером говорил со мной, а нынче перед полдниками удавился. Пошли кого
поумнее, чтоб купил все в порядке и чтоб гроб везли поскорее. Не то время
теперь, чтобы с такими делами возиться. Пожалуйста, поторопись, да
растолкуй, кого пошлешь: как ему надо обращаться с письмами-то. Знаешь,
теперь как день дорог, а тут мертвое тело.
Твой Александр Свиридов".
Через десять минут я ехал крупной рысью к Жогову. Виляя по различным
проселкам, я очень скоро потерял настоящую дорогу и едва к сумеркам добрался
до жоговского леса, где шла рубка. Лошадь я совершенно измучил и сам изнемог
от продолжительной верховой езды по жару. Въехав на поляну, на которой была
караульная изба, я увидел Александра Ивановича. Он стоял на крыльце в одном
жилете и держал в руках счеты. Лицо у него было, по обыкновению, спокойно,
но несколько серьезнее обыкновенного. Перед ним стояло человек тридцать
мужиков. Они были без шапок, с заткнутыми за пояса топорами. Несколько в
стороне от них стоял знакомый мне приказчик Орефьич, а еще далее - кучер
Миронка.
Тут же стояла пара выпряженных коренастых лошадок Александра Ивановича.
Миронка подскочил ко мне и, взяв мою лошадь, с веселой улыбкой сказал:
- Эх, как упарили!
- Поводи, поводи хорошенько! - крикнул ему Александр Иванович, не
выпуская счет из руки.
- Так так, ребята? - спросил он, обратясь к стоявшим перед "им
крестьянам.
- Должно, так, Александра Иваныч, - отозвалось несколько голосов.
- Ну, и с богом, коли так, - отвечал он крестьянам, протянул мне руку
и, долго посмотрев мне в глаза, сказал:
- Что, брат?
- Что?
- Какову штучку-то отколол?
- Повесился.
- Да; сказнил себя. Ты от кого узнал? Я рассказал, как было.
- Умница баба, что спосылала за тобою; я, признаться, и не вздумал. Да
ты еще-то что знаешь? - понизив голос, опросил Александр Иванович.
- А еще я ничего не знаю. Разве еще что есть?
- Как же! Он тут, брат, было такую гармонию изладил, что унеси ты мое
горе. Поблагодарил было за хлеб за соль. Да и вам с Настасьей Петровной
спасибо: одра этакого мне навязали.
- Что же такое? - говорю. - Сказывай толком! А самому страсть как
неприятно.
- Писание, братец, начал толковать на свой салтык, и, скажу тебе, уж не
на честный, а на дурацкий. Про мытаря начал, да про Лазаря убогого, да вот
как кому в иглу пролезть можно, а кому нельзя, и свел все на меня.
- Как же он оборотил на тебя?
- Как?.. А так, видишь ли, что я в его расчислении "купец - загребущая
лапа" и гречкосеям надо меня лобанить.
Дело было понятно.
- Ну, а что же гречкосеи? - спросил я Александра Ивановича, смотревшего
на меня значительным взглядом.
- Ребята, известно - ничего.
- То есть начистоту, что ли, все вывели?
- Разумеется. Волки! - продолжал Александр Иванович с лукавой усмешкой.
- Все, будто не смысля, ему говорят: "Это, Василий Петрович, ты, должно, в
правиле. Мы теперь как отца Петра увидим, тоже его об этом расспрошаем", а
мне тут это все больше шутя сказывают и говорят: "Не в порядках, говорят,
все он гуторит". И прямо в глаза при нем его слова повторяют.
- Ну, что ж дальше?
- Я было это хотел так и спустить, будто тоже не разумею; ну, а теперь,
как такой грех случился, призывал их нарочно будто счеты поверить, да
стороною им загвоздку добрую закинул, что эти, мол, речи пустотные, их надо
из головы выкинуть и про них крепко молчать.
- А хорошо, как они это соблюдут.
- Небось соблюдут, со мной не дурачатся.
Мы вошли в избу. На лавке у Александра Ивановича лежали пестрая
казанская кошма и красная сафьяновая подушка; стол был накрыт чистой
салфеткой, и на нем весело кипел самовар.
- Что это ему вздумалось? - проговорил я, усевшись к столику вместе с
Свиридовым.
- Поди ж ты! С большого ума-то ведь чего не вздумаешь. Терпеть я не
могу этих семинаристов.
- Третьего дня вы с ним говорили?
- Говорили. Ничего промеж нас не было неприятного. Вечером тут рабочие
пришли, водкой я их потчевал, потолковал с ними, денег дал, кому вперед
просили; а он тут и улизнул. Утром его не было, а перед полден - ками
девчонка какая-то пришла к рабочим: "Смотрите, говорит, вот тут за поляной
человек какой-то удавился". Пошли ребята, а он, сердечный, уж очерствел.
Должно, еще с вечера повесился.
- А больше ничего неприятного не было?
- Ничегошеньки.
- Может, ты не сказал ли ему чего?
- Еще что выдумай!
- Письма он никакого не оставил?
- Никакого.
- В бумагах ты у него не посмотрел?
- Бумаг у него, кажется, и не было.
- А все бы посмотреть, пока полиция не приехала.
- Пожалуй.
- Что у него сундучок, что ли, был? - спросил Александр Иванович у
стряпки.
- У покойника-то? - сундучок.
Принесли маленький незапертый сундучок. Открыли его при приказчике и
стряпке. Ничего тут не было, кроме двух перемен белья, засаленных выписок из
сочинений Платона да окровавленного носового платка, завернутого в бумажку.
- Что это за платок такой? - спросил Александр Иванович.
- А это как он, покойник, руку тут при хозяйке порубил, так она ему
своим платочком завязала, - отвечала стряпка. - Тот он самый и есть, -
добавила баба, посмотрев на платок поближе.
- Ну, вот и все, - проговорил Александр Иванович.
- Пойдем посмотреть на него.
- Пойдем.
Пока Свиридов одевался, я внимательно рассмотрел бумажку, в которой был
завернут платок. Она была совершенно чистая. Я перепустил листы Платоновой
книги - нигде ни малейшей записочки; есть только очеркнутые ногтями места.
Читаю очеркнутое:
"Персы и афиняне потеряли равновесие, одни слишком распространивши
права монархии, другие - простирая слишком далеко любовь к свободе".
"Вола не поставляют начальником над волами, а человека. Пусть царствует
гений".
"Ближайшая к природе власть есть власть сильного".
"Где бесстыдны старики, там юноши необходимо будут бесстыдны".
"Невозможно быть отлично добрым и отлично богатым. Почему? Потому что
кто приобретает честными и нечестными способами, тот приобретает вдвое
больше приобретающего одними честными способами, и кто не делает
пожертвований добру, тот менее расходует, чем тот, кто готов на благородные
жертвы".
"Бог есть мера всех вещей, и мера совершеннейшая. Чтобы уподобиться
богу, надо быть умеренным во всем, даже в желаниях".
Тут есть на поле слова, слабо написанные каким-то рыжим борщом рукой
Овцебыка. С трудом разбираю: "Васька глупец! Зачем ты не поп? Зачем ты
обрезал крылья у слова своего? Не в ризе учитель - народу шут, себе
поношение, идее - пагубник. Я тать, и что дальше пойду, то больше сворую".
Я закрыл Овцебыкову книгу.
Александр Иванович надел свой казакин, и мы пошли на поляну. С поляны
повернули вправо и пошли глухим сосновым бором; перешли просеку, от которой
начиналась рубка, и опять вошли на другую большую поляну. Здесь стояли два
большие стога прошлогоднего сена. Александр Иванович остановился посреди
поляны и, вобрав в грудь воздуха, громко крикнул: "Гоп! гоп!" Ответа не
было. Луна ярко освещала поляну и бросала две длинные тени от стогов.
- Гоп! гоп! - крикнул во второй раз Александр Иванович.
- Гоп-па! - отвечали справа из леса.
- Вот где! - сказал мой спутник, и мы пошли вправо. Через десять минут
Александр Иванович снова крикнул, и ему тотчас отвечали, а вслед за тем мы
увидели двух мужиков: старика и молодого парня. Оба они, увидя Свиридова,
сняли шапки и стояли, облокотись на свои длинные палки.
- Здорово, христиане!
- Здравствуй, Ликсандра Иваныч!
- Где покойник-то?
- Тутотка, Ликсандра Иваныч.
- Покажите: я не заприметил что-то места.
- Да вот он.
- Где?
- Да вот он!
Крестьянин усмехнулся и показал вправо.
В трех шагах от нас висел Овцебык. Он удавился тоненьким крестьянским
пояском, привязав его к сучку не выше человеческого роста. Колени у него
были поджаты и чуть недоставали до земли. Точно он на коленях стоял. Руки
даже у него, по обыкновению, были заложены в карманы свитки. Фигура его вся
была в тени, а на голову сквозь ветки падал бледный свет луны. Бедная это
голова! Теперь она была уже покойна. Косицы на ней торчали так же вверх,
бараньими рогами, и помутившиеся, остолбенелые глаза смотрели на луну с тем
самым выражением, которое остается в глазах быка, которого несколько раз
ударили обухом по лбу, а потом уже сразу проехали ножом по горлу. В них
нельзя было прочесть предсмертной мысли добровольного мученика. Они не
говорили и того, что говорили его платоновские цитаты и платок с красною
меткою.
- Вот тебе и все: был человек, как его и не было, - сказал Свиридов.
- Ему гнить, а вам жить, батюшка Ликсандра Иваныч, - проговорил
старичок заискивающим сладеньким голоском.
Он тоже говорил, что ему гнить, а Александрам Ивановичам жить.
Душно тут было, в этом темном лесном куточке, избранном Овцебыком для
конца своих мучений. А на поляне было так светло и отрадно. Месяц купался в
лазури небес, а сосны и ели дремали.
Париж.
28-го ноября 1862 года.
ПРИМЕЧАНИЯ
Печатается по собранию сочинений, т. VI, 1890, с исправлением опечаток
и искажений по "Отечественным запискам", 1863, э 4 (где напечатано впервые),
и по изданию: "Повести, очерки и рассказы М. Стебницкого", т. I, 1867,
Дата, поставленная под рассказом ("Париж. 28-го ноября 1862 года") и
впервые появившаяся в журнальном тексте, сохранилась в собрании сочинений,
хотя под другими вещами в этом издании дат нет. Очевидно, Лесков придавал ей
особое значение - не столько самой дате, сколько указанию места, где рассказ
был написан. Возможно, что за этим скрывался намек на пережитую Лесковым
историю в связи с его статьей о пожарах, послужившей главной причиной его
отъезда за границу (см. в книге Андрея Лескова - "Жизнь Николая Лескова",
М., 1954, главы: "Катастрофа" и "Бегство").
Журнальный текст "Овцебыка" подвергся значительной авторской
переработке при его переиздании в сборнике 1867 года и некоторому сокращению
в собрании сочинений. Так, глава XI, заканчивающаяся словами: "Она (Настасья
Петровна)1 придвинула свечку и пристально стала смотреть на огонь,
прищуривая слегка свои прекрасные глаза", имела в журнале и в сборнике
следующее продолжение:
"- Настасья Петровна! - сказал я, взяв ее за руку.
- Что?
- А ведь он вас любит.
Молодая женщина опустила глаза и через минуту встала и заходила по
комнате".
Впоследствии Лесков отказался от этой детали - вероятно, чтобы не
осложнять историю самоубийства мотивом любви.
...в иллюстрированном руководстве к зоологии Юлиана Симашки. - Юлиан
Иванович Симашко (1821-1893) - автор ряда трудов по зоологии - в том числе
книги: "Русская фауна, или описание и изображение животных, водящихся в
России" (СПб., 18561861).
Когда у Василия Петровича не было сапогов и т. д - ср. в воспоминаниях
Лескова о П. И. Якушкине (см. в томе X), откуда взяты и некоторые другие
детали.
Сейм - приток реки Десны.
...о "дилетантизме в науке". - Так озаглавлено сочинение Герцена,
появившееся в "Отечественных записках" 1843 года.
Стой один перед грозою и т. д. - цитата из "Полтавы" Пушкина: "Тот стой
один перед грозою" и т. д.
В гостиницах П-ской и Л-ской пустыни. - В "Отечественных записках"
названия этих "пустынь" были даны полностью: Площанской (в Севском уезде
Орловской губернии) и Ливенской (Ливны - уездный город в той же губернии).
...в чистом дикеньком платьице. - Дикий цвет - серый.
Колпик - цапля.
Орлик - приток Оки.
Слимак - улитка, слизняк.
Питра - пьянство.
...когда мне были новы и т. д. - слова из стихотворения Пушкина
"Демон".
Стрягнул - стряхнул, бросил.
...точно теньеровская картина. - Давид Теньер (правильнее - Тенирс)
младший - фламандский художник, прославившийся картинами сельской жизни
(1610-1694).
Забобоны - вздор, пустяки.
...на цуфусках - пешком (от немецкого "zu Fuss").
Праздно, весело, богато и т. д. - цитата из сказки Пушкина "Царь Никита
и сорок его дочерей".
"Под сень струй" - слова Хлестакова в "Ревизоре" Гоголя (действие IV,
явление 13).
"Русь, куда стремишься ты?" - неточная цитата из финала "Мертвых душ"
Гоголя: "Русь, куда ж несешься ты? дай ответ"
Закладка в соц.сетях
