Жанр: Классика
Мелочи архиерейской жизни
...ком или в устюжском женском монастыре, сестры которого вместе с
своею игуменьею поднесли ему за это довольно ценный образ. Зная скудость
средств бедной обители, Иннокентий не захотел принять этого ценного и притом
ему совершенно ненужного подарка. Он усердно поблагодарил мать игуменью и
сестер, но икону просил их оставить у себя. Верно, он думал, что они найдут
как-нибудь средство реализировать произведенные на нее затраты: поступок,
конечно, благоразумный и вполне достойный памяти Иннокентия. Послушайся
благочестивые сестры обители своего доброго и рассудительного архипастыря -
все бы прекрасно и обошлось. Но им это пришлось не по обычаю, и они таки
доставили образ в архиерейский дом, где одна из именуемых петровским
регламентом "несытых архиерейских скотин" за известную мзду взялась передать
тот образ владыке и якобы это и исполнила. Благочестивые сестры добились
своего и успокоились.
Прошло немало времени; владыка занимается своими учеными трудами и
сверяет с сотрудником зырянские книги, как вдруг однажды ему понадобился его
келейник, который, как на грех, на ту пору отлучился и не явился по
владычному зову. Сотрудник хотел пойти и позвать его, но скорый Иннокентий
предупредил и сам прошел в келейницкую, где думал застать своего служку
спящим. Но келейника он тут не нашел, а зато нашел на его стене знакомый
образ, сооружения сестер вологодской обители. Владыка вскипел и, призвав
келейника, сию же минуту избил его не только руками, но и ногами.
Раздраженный епископ бил взяточника до изнеможения сил и, престав от сего
делания, сейчас же послал сию самую "несытую скотину" отнести игуменье
образ, которым эта назойливая женщина, по своему непослушанию и упрямству,
довела своего владыку до такого гнева, что он, по словам очевидца, "несмотря
на свой досадительно малый рост, являл энергию и силу Великого Петра".
Поступок, конечно, горячий и не архипастырский, но не нужно и не должно
забывать, что все это происходило в оные, относительно недавние, времена,
когда считалось неблаговидным, чтобы духовный правитель имел у себя даже для
чистки сапог и других домашних услуг простого наемного человека, который
удобнее тем, что он привычнее к лакейскому делу и не пользуется в глазах
невежд авторитетом лакея монашествующего. Тогда архиерей непременно должен
был терпеть при себе если не ту, так другую "несытую скотину", облеченную в
долгую одежду и препоясанную по чреслам поясом усменным. Этого требовал
закорузлый этикет владычных домов, об упраздненении которого, впрочем, еще и
поныне скорбят иные ханжи и пустосвяты.
Теперь все это уже отошло в область минувшего: нынче уже не слыхать,
чтобы архиереи дрались; вероятно, они не дерутся, да и не будут драться.
{Слова эти, к крайнему моему удивлению, вызвали самое неожиданное
опровержение из Москвы, где, как нарочно, на этот грех один из тамошних
святителей в октябре месяце 1878 г. "избил в кровь какого-то монаха, отца
Меркурия". - Такая опрометчивость с моей стороны поставлена газетами мне на
вид ("Новости", 4 ноября 1878 г., Э 282), и я должен повиниться, что никаких
оправданий принести не могу. Я думал, что архиереи не будут более драться,
но вышло, что я ошибся. (Прим. автора.)} И в этом опять нельзя не видеть их
важного преимущества перед всеми обыкновенными смертными: обыкновенные люди
на Руси, по общим приметам, посмирнели со времени введения мировых
учреждений, - говоря простым языком, они "испугались мирового", но архиерею
мировой не страшен. Если бы случилось, что нынче кого-нибудь прибил бы
архиерей, то побитый напрасно пошел бы жаловаться к мировому - мировой
архиерею не судья. Архиерей превыше суда мирского и потому страхов его не
страшится и не боится. {Происшествие с московским о. Меркурием это
подтвердило. О. Меркурий, как писано о нем, не нашел никакой справы на
избившего его святителя. Известие это в органе св. синода, сколько я знаю,
не опровергнуто. (Прим. автора.)} Всеобщий русский укротитель, наш мировой,
несомненно не укрощал ни одного архиерея - архиерей сам себя укротил и
засмирел. Отчего же это! Что так благодетельно подействовало на архиерейские
нравы? Некоторые указывают как на причинное в этом событие на соборную
историю калужского епископа Григория, которого кинулся бить недовольный им
дьячок. Но это. очевидно, такое же случайное происшествие, как и другая
соборная история киевская, когда была провозглашена анафема епископу
Филарету Филаретову (впоследствии епископу рижскому), и третья история в
петербургском соборе с викарием Добронравиным, в которого был брошен камень.
Все это происшествия чисто случайного характера, каковые бывали и прежде, но
на архиереев не производили нынешнего отрадного влияния. {Охотники видеть во
всякой такой случайности что-то "систематическое" забывают харьковский
случай, когда анафему архиерею хватил посреди собора в день православия его
же соборный протодиакон. Но тут систематического было только то, что прежде
чем хватить анафему своему архиерею, отец протодиакон хватил дома что-то
другое, без чего будто бы этим особам "нельзя выкричать большое служение".
Епископ Филарет Гумилевский (историк церкви), которого это всех ближе
касалось, однако, очевидно, не считал это ни за что систематическое: он хотя
и наказал виновного, но не строго и не мстительно. (Прим. автора.)} А потому
в заметном нынешнем самоукрощении особ этого сана, я думаю, нельзя считать
виновниками раздражительных маньяков, возглашающих архиереям анафемы или
мечущих в них камни. Мне кажется, что, может быть, гораздо основательнее,
видеть здесь влияние общего _духа времени_, который, как бы он кем ни
понимался и ни истолковывался, но, по прекрасному выражению И. С. Тургенева,
оказывает на всех неодолимое давление, побуждая всякое величие _опрощаться_.
Правда, что некоторые из особ гражданских и военных до сих пор еще как бы
этого не чувствуют и, опять по выражению того же Тургенева, продолжают в
военном генеральстве "хрипеть", а в статском "гундосить": но архиереев и
нельзя ставить с этими на одну доску; так как между архиереями, несмотря на
их владычное своенравие, всегда были и есть люди по преимуществу умные, и
потому нимало не удивительно, что направление времени ими почувствовано
сильнее, чем другими. Тот бы глубоко заблуждался, кто хотел бы настаивать,
будто архиереи изменились поневоле и с напуга. У них не может быть никакого
напуга. Живой русский такт, присущий этим людям, выросшим на русских
поповках и погостях, дает им верную оценку всяких событий, в которых,
несмотря на их порою заносчивый характер, нет ничего способного напугать
настоящего русского человека, знающего Русь, как она есть. Нет, архиереи
_опростились_ просто потому, что все живое и все желающее еще жить теперь
опрощается, по неодолимому закону событий, которых никакие тайные гундосы не
могут ни остановить, ни направить по иному направлению. Так называемый
_престиж_ потерялся в заботах тяглой жизни, и его не только не для чего
искать, но даже и не у кого более искать. Даже те, которые были окутаны этим
_престижем_ с ног до головы, и тем "сие оружие оскудеша вконец". Остается
еще какое-то русско-татарское кочевряженье, но и оно уже никому не внушает
ни почтения, ни страха. "Жизнь - по выражению поэта (И. С. Никитина) -
изнывает в заботе о хлебе".
Русь хочет _устраиваться, а не великатиться_, и изменить ее настроение
в противоположном духе _невозможно_. Кто этого не понимает, о том можно
_только жалеть_...
Понимать свое время и уметь действовать в нем сообразно лучшим его
запросам - это не значит раболепствовать воле масс; нет, это значит только
чувствовать потребность "одной с ними жизнью дышать и внимать их сердец
трепетанью". И наши лучшие архиереи этого хотят. Откидывая насильственно к
ним привитой и никогда им не шедший византийский этикет, они сами хотят
_опроститься_ по-русски и стать людьми народными, с которыми по крайней мере
отраднее будет ждать каких-либо _настоящих_ мер, способных утолить нашу
религиозную истому и возвратить изнемогшей вере русских людей дух
животворящий.
Затем снова продолжаем передвигать нашу портретную галерею, открывая
новое ее отделение лицами иного "благоуветливого" характера.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Самая неукротимая, желчная раздражительность оных "бывых" епископов
никак не может быть строго осуждаема без внимания к некоторым тяжким
условиям их, по-видимому, счастливого и даже будто бы завидного положения.
Теперь, когда, благодаря новому порядку вещей, в судах резонно и
основательно ищут снисхождения, а иногда и полного оправдания преступных
деяний, совершенных в состоянии болезненного раздражения, вызванного
ненормальностию функций организма, несправедливо и жестоко было бы не
применить этого, хотя в некоторой степени, к людям, осужденным вести жизнь
самую вредную для своего здоровья, от которого, по уверениям ученых врачей,
весьма много зависит и расположение духа и сила самообладания.
Я смею думать, что такое внимание было бы со стороны общества только
справедливостью, в которой оно не должно отказывать никому, в каком бы он ни
находился звании. И причину думать таким образом я имею на основании слов
одного очень умного и прямодушного архиерея, о котором мы сейчас будем
беседовать.
Но прежде скажу два слова о нелепом представлении, существующем у
многих людей, о так называемом "архиерейском счастии" и о "привольностях
владычной жизни", которая на самом деле гораздо тягостнее, чем думают.
Надо признаться, что русские миряне, часто ропща и негодуя на своих
духовных владык, совсем не умеют себе представить многих тягостей их
житейской обстановки и понять значение тех условий, от которых владыки _не
могут освободиться_, какова бы ни была личная энергия, их одушевляющая. Так
называемые "светские люди" видят только одну сторону епископского житья -
так сказать, "казовый его конец", а никогда не промеряли всей материи. В
некоторых мирских кружках, где суждения особенно неразборчивы, но смелы,
считают "архиерейское житье" верхом счастия и блаженства. Простолюдины,
например, говорят обыкновенно о том, "какие важные рыбы архиереи едят, и
как, поевши, зобов не просиживают". А между тем какая мука и досада хоть бы
с этим "счастием" "есть" и съеденного "не просиживать". {Впрочем, в самом
сказании об архиерейских рыбах тоже немало преувеличенного и даже
баснословного. Так, например, рассказывают в народе, будто на "коренную"
ярмарку (под Курском)) съезжаются архиерейские повара, и отбирают для своих
владык "всю головку", то есть весь первый сорт проковой копченой и вяленой
рыбы, преимущественно белужьего и осетрова балыка; но, разумеется, все это
вздор. Встарь, говорят, что-то такое бывало, но уже давно минуло. Встарь,
как видно и из записок Гавр. Добрынина, между архиереями действительно
бывали не только любители, но и знатоки тонкого рыбного стола; но в наше
время и этот след иноческого аристократизма исчез. Нынешние епископы плохие
гурмандисты: настоящий архиерейский вкус к тонким рыбам у них утрачен, и,
живя по простоте, они и кушать стали простую, но более здоровую пищу, какую
вкушают все люди здравого ума и скромного достатка. Дорогие рыбные столы у
архиереев теперь бывают редко, и то только для дорогих гостей, - сами же
они, в своем уединении, рыбы себе не заготовляют, а кушают большею частию
одно... грибное. Некоторые епископы теперь даже берут для себя стол попросту
из кухмистерских, где питается всякий "разночинец". (Прим. автора.)}
Один из наших молодых епископов, известный уже своими литературными
трудами, усердно возделывал сад при своем архиерейском доме. Гостя лето в
том городе и часто посещая его преосвященство, я почти всегда заставал его
или за граблями, или за лопатой и раз спросил: с каких пор он сделался таким
страстным садоводом?
- Ничуть не бывало, - отвечал он, - я вовсе не люблю садоводства.
- А зачем же вы всегда трудитесь в саду?
- Это по необходимости.
Я полюбопытствовал узнать: по какой необходимости?
- А по такой, - отвечал он, - что с тех пор, как, учинившись архиереем,
я лишен _права двигаться_, то начал страдать невыносимыми головными болями;
жирею, как каплун, и того и гляжу, что меня кондрашка стукнет.
Взаправду: кто из всех смертных, не исключая даже колодников, может
считать себя лишенным такого важного и необходимого права, как "_право
двигаться_"? Кажется, никто... кроме русского архиерея. Это его ужасная
привилегия: _ему нельзя выйти_ за ворота своего двора, а позволяется только
_выехать_, и то не на одном и даже не на двух, а непременно на четырех
животных, да еще, пожалуй, под трезвон колоколов.
Надо пожить в таком положении, чтобы понять, до чего оно тягостно и как
вредно оно отзывается на всем организме. Сколько сил и способностей, может
быть, погибло жертвою одной этой привилегии? И как тяготятся этою
привилегиею многие из тех, которым завидуют люди, считающие блаженством
"есть и не просиживать зоба".
Мой родной брат, довольно известный врач, _специалист по женским
болезням_, живет в г. Киеве, в собственном доме, бок о бок с Михайловским
монастырем, где имеет пребывание местный викарный епископ. По своей
акушерской практике брат мой никаких сношений с своими черными соседями не
имел и не надеялся практиковать у них, но вот однажды темною осеннею ночью
(несколько лет тому назад) к нему звонится монах и во чго бы то ни стало
просит его поспешить на помощь к преосвященному Порфирию. {Пр. Порфирий
Успенский, известный писатель о Востоке. Скончался в Москве на покое. (Прим.
автора.)}
Доктор подумал, что монах ошибся дверями, и при казал слуге разъяснить
иноку, что он врач-акушер и для епископа не годится. Но слуга, вышедший к
монаху с этим ответом, возвращается назад и говорит, что монах не ошибся,
что он именно прислан к моему брату, которого владыка просит прийти как
можно скорее, потому что ему очень худо.
- Что же такое с ним? - спрашивает доктор.
- Очень худо, - говорит: - в животе что-то разнесло.
"Ну, - думает акушер, - если дело в животе, так это уже недалеко от
моей специальности", - и пошел, как всегда ходит к требующим его помощи, с
мешком своих акушерских снастей и снарядов. Мы было отсоветовали ему не
заносить в монастырь этого духа, но он не послушался.
- Надо взять, - говорит, - я без них как без рук. И он отлично сделал,
что настоял на своем. Возвращается он назад перед самым утром, с ароматною
сигарою в зубах, и смеется. Расспрашиваем его: где был?
- Да, действительно, - говорит, - был у архиерея.
- А кому же ты у него помогал?
- Да ему же и помогал.
- Неужели, - спрашиваем, - и инструменты недаром брал?
- Да, - говорит, - одна инструментина пригодилась, - и рассказывает
вообще следующее.
- Прихожу, - говорит, - в спальню и вижу - архиерей лежит и стонет:
"Ох, доктор! как вы медлите... мне худо".
Я ему отвечаю: "Извините, владыка, ведь я акушер и лечу специально
одних женщин". А он говорит:
"Ах, полноте, пожалуйста: есть ли когда теперь это разбирать, - да у
меня, может быть, и болезнь-то женская".
"Что же у вас такое?"
"Брюхо вспучило - совсем задыхаюсь".
- И вижу, - говорит доктор, - он действительно так тяжело дышит, что
даже весь побагровел и глазами нехорошо водит; а в брюхе, где ни постучу,
все страшно вздуто.
"У вас, - говорю, - все это газами полно - и ничего более".
"Да я и сам, - отвечает, - думал, что в ином-то ни в чем вы меня не
обличите, а только помогайте".
"Желудок надо скорее очистить", - сказал доктор.
"И не трудитесь: все напрасно: одеревенел и не чистится".
И архиерей назвал самые сильнейшие слабительные, которые он (сам
изрядный знаток медицины) употреблял, но все бесполезно.
"Худо", - молвил акушер.
"Да-с, - отвечал епископ, - совсем весь свой аппарат испортил. Хоть
ничего не ешь и не пей, а все его не убережешь в этой нечеловеческой жизни.
Но теперь... умоляю... хоть какую-нибудь струменцию, что ли, в ход пустить,
только бы полегчало".
Тут-то и пригодилась инструментина из акушерского ридикюля, а после
принесенного ею быстрого облегчения настал приятный разговор, начавшийся с
того, что врач сказал облегченному святителю, что он ему не будет ничего
прописывать, потому что болезнь его не от случайной неумеренности, а от
недостатка воздуха и движения, но что состояние его, обусловливаемое этими
причинами, очень серьезно и угрожает его жизни.
"Ах, я с вами согласен, - отвечал пр. Порфирий. - Но что же вы мне
посоветуете?"
"Больше ходить по воздуху, преимущественно по горкам, которых у нас так
много".
"Как же, как же... прекрасно; да еще бы, может быть, часа полтора в
сутки верхом на коне поездить?"
"Это бы очень полезно".
"Сядьте же, дорогой сосед, поскорее к моему столу и напишите мне все
это, по старой формуле, "cum deo". {С богом (лат.).}
"Зачем же это писать, когда я вам это так ясно сказал".
"Да мало ли что вы мне сказали. Я и сам без вас все это знаю. Нет, а вы
мне это напишите, а я попробую в синод просьбу послать и приложу ваш рецепт:
не разрешат ли мне, хоть _ради спасения жизни, часа два в день по улицам
пешком ходить?_ Но нет, впрочем, не хочу вас напрасно и затруднять, не
пишите. И св. синод мне такой льготы не разрешит, да и благочестивые люди
мне не дадут пешком ходить: все под благословение будут становиться. Другое
бы дело верхом ездить, я это и люблю, и когда-то много на Востоке на коне
ездил, и тогда никаких этих припадков не знал, но на Востоке наш брат
счастливее, там при турках проще можно жить и свободнее можно двигаться".
"Ну, вы бы, - говорит доктор, - как-нибудь у себя дома устроили себе
моцион".
"Летом, когда сад открыт, я хожу по саду. Хоть и скучно все по одному
месту топотать, но топочу. А вот как придет осень с дождями, так и сел. Куда
же в топь-то лезть? А на дворе на мощеные дорожки выйти - опять
благословляться пристанут. И сижу в комнате. Зима, все дни дома, и весь
весенний ранок тоже дома. Вот вы и посчитайте: много ли архиерею по
воздуху-то можно ходить?"
"У вас по монастырскому двору зимою дорожки есть?"
"Как же, есть; только мне-то по ним ходить нельзя".
"Отчего же?"
"Сан велик ношу; монахи будут стесняться со мною гулять, да и мне,
скажут, непристойно с ними панибратствовать; а потом благочестивцы прознают,
что архиерей наружи ходит, за благословением одолеют. Словом, беспокойство
поднимется: даже мой монастырский журавль и конюшенный козел, которые нынче
имеют передо мною привилегию разгуливать по той дорожке, - и они почувствуют
стеснение от моего появления на воздух. Какой же вы мне иной, более
подвижный образ жизни можете указать?"
Врач развел руками и отвечал:
"Никакого".
"А вот то-то и есть, что "никакого". Я давно говорю, что мы, архиереи,
самые, может быть, беспомощные и даже совсем пропащие люди, если за нас
медицина не заступится".
"Медицина? - повторил врач, - ну, ваше преосвященство, вряд ли вы от
нас этого дождетесь".
"А почему?"
"Да ведь мы не набожны... Скорее набожные люди пусть за вас
заступятся".
"Так-то и было! Эк вы куда хватили! - набожные-то это и есть наши
губители. Перед ними архиерей, наевшись постной сырости, рыгнет, а тот это
за благодать принимает - говорит, будто "душа с богом беседует", когда она
совсем ни с кем не беседует, а просто от тесноты на двор просится! Нет!
медицина, государь мой, одна медицина может нас спасти, и она тут не выйдет
из своей роли. Медицина должна нами заняться не для нас и не для
благочестия, а для обогащения науки".
"Какую же услугу может оказать медицине занятие архиереями? Это очень
интересно".
"Очень интересно-с! Медицина через нас может обогатить науку
открытиями. Я вот за столько лет моих кишечных страданий очень зорко слежу
за всеми новыми медицинскими диссертациями и все удивляюсь: что они за
негодные и неинтересные темы берут! Тот пишет о лучистом эпителии, другой -
о послеродовом последе, словом, все о том, что выплевывается да извергается,
а нет того, чтобы кто-нибудь написал диссертацию, например, "об архиерейских
запорах". А это было бы и ново, и оригинально, и вполне современно, да и для
человечества полезно, потому что мы, освежившись, сделались бы добрее...
намекнуть бы только об этом надо где-нибудь в газетах, а то наверное
найдется умный медик, который за это схватится. И уж какая бы к нему
отборная духовная публика на диспут съехалась, и какую бы он себе выгодную
практику приготовил, специализовавшись по этому предмету. А наше начальство,
увидав из этого рассуждения доказательства, отчего род преподобных наиболее
страждет и умаляется, может быть смилостивилось бы и позволило бы нам ходить
пешком по улице. И, может быть, тогда и люди-то к нам больше привыкать бы
стали, и начались бы другие отношения - не чета нынешним, оканчивающимся
раздаянием благословений. Право, так! Я или другой архиерей, ходя меж
людьми, может быть кого-нибудь чему-нибудь доброму бы научили, и воздержали
бы, и посоветовали. А то что в нас кому за польза? Пожалуйста, доктор,
поверните нас на пользу науки и пустите об этом, промежду своими, словечко
за нас - _запорников_". {Лица, имеющие какие-либо сношения с специальными
медицинскими органами, может быть действительно принесли бы некоторую пользу
человечеству, если бы не пренебрегли точно мною передаваемым мнением
епископа об особенном характере их, так сказать, сословного недуга. Может
быть, гг. медики убедили бы общество и начальство, что так людям жить
нельзя. (Прим. автора.)}
И больной с доктором, пошутив, весело расстались.
А между тем подумайте, читатель: сколько горького в этой шутке, которою
отводил свою досаду очень умный русский человек духовного чина? сколько в
том, что он осмеивал, чего-то напрасного, обременяющего и осложняющего жизнь
невыносимыми условиями, которые чуть не целые века стоят неизменными только
потому, что никто не хочет понять их тяжесть и снять с людей "бремена тяжкие
и неудобоносимые"...
Положим, что наше облагодатствованное духовенство невозможно ставить на
одну доску с какими-нибудь совсем безблагодатными протестантскими пасторами,
которые ходят повсюду, куда можно ходить частному человеку; но если даже
сравнить положение нашего епископа с положением лица соответственного сана
римской церкви, то насколько свободнее окажется в своих общественных
отношениях даже римский епископ? Этот не только может проехать к знакомому
мирянину без звона и на простом извозчике, но он посещает безвредно для себя
и для церкви музеи, выставки, концерты, сам покупает для себя книги, а с
одним из таковых, еп. Г-м, большим любителем старинного искусства, я даже не
раз хаживал к букинистам на петербургский Апраксин двор, и все это не
вредило ни сану епископа, ни его доброй репутации, ни римской церкви.
Почему же наш епископ лишен этой свободы, и почему лишение это идет,
например, так далеко, что когда один из русских епископов, человек весьма
ученый и литературный, пожелал заниматься наряду с другими людьми в залах
публичной библиотеки, то говорили, будто это было найдено некоторыми широко
расставленными людьми за непристойность и даже за "фанфаронскую браваду"
(два слова, и оба не русские)... Мы так не привыкли, чтобы наши епископы
пользовались хотя бы самою позволительною свободою, что приходим в
недоумение, если встречаем их где-нибудь запросто. Я помню, как однажды
покойный книгопродавец Николай Петрович Кораблев (вместо которого, по
газетным известиям, вероятно из вежливости, преждевременно был зачислен
умершим его товарищ Сиряков) встретил меня в самом возбужденном состоянии и
с живостью и смущением возвестил, что к ним в магазин _заходил епископ!_ Но
и то это было еще во время оно; да и епископ тот был краса нашей церковной
учености, трудолюбивый Макарий литовский, впоследствии митрополит
московский...
В обществе о таком "укрывательстве архиереев" думают различно: одни
находят, что этого будто "требует сан", а другие утверждают, что сан этого
не требует. Люди сего последнего мнения, ссылаясь на простоту и
общедоступность "оных давниих архиереев", склонны винить в отчуждении
архиереев от мира так называемую "византийскую рутину" или, наконец,
кичливость самых архиереев, которым будто бы особенно нравится сидеть во
свете неприступней и ездить на шести животных.
Может быть, что все это имеет место в своем роде и склоняет дело к
одному положению. Кто хоть раз бывал в архиерейском доме, тот знает, как там
все нелюдимо, дико и как-то бесприютно, и кто видал много владычных домов,
тот знает, что нелюдимость и бесприютность - это неотъемлемое качество сих
жилищ; а всякое жилище, говорят, будто бы выражает своего хозяина. Еще одно
общее архиерейским домам отличительное и притом удивительное свойство, это
необъяснимый запах _старыми фортепианами_, который очень легко чувствовать,
но причину его отгадать трудно, ибо фортепиан в архиерейских домах не
бывает, но этот _скучный запах_ там есть, точно в зале старого нежилого
помещичьего
...Закладка в соц.сетях
