Жанр: Классика
Левша
...жали, потому что с
непривычки по дороге ноги рассыпали и повалилися, а потом от страха, чтобы
не глядеть на Платова, ударились домой да где попало спрятались.
Свистовые же как прискочили, сейчас вскрикнули и как видят, что те не
отпирают, сейчас без церемонии рванули болты у ставень, но болты были такие
крепкие, что нимало не подались, дернули двери, а двери изнутри заложены на
дубовый засов. Тогда свистовые взяли с улицы бревно, поддели им на пожарный
манер под кровельную застреху да всю крышу с маленького домика сразу и
своротили. Но крышу сняли, да и сами сейчас повалилися, потому что у
мастеров в их тесной хороминке от безотдышной работы в воздухе такая потная
спираль сделалась, что непривычному человеку с свежего поветрия и одного
раза нельзя было продохнуть.
Послы закричали:
— Что же вы, такие-сякие, сволочи, делаете, да еще этакою спиралью
ошибать смеете! Или в вас после этого бога нет!
А те отвечают:
— Мы сейчас, последний гвоздик заколачиваем и, как забьем, тогда нашу
работу вынесем.
А послы говорят:
— Он нас до того часу живьем съест и на помин души не оставит.
Но мастера отвечают:
— Не успеет он вас поглотить, потому вот пока вы тут говорили, у нас
уже и этот последний гвоздь заколочен. Бегите и скажите, что сейчас несем.
Свистовые побежали, но не с уверкою: думали, что мастера их обманут; а
потому бежат, бежат да оглянутся; но мастера за ними шли и так очень скоро
поспешали, что даже не вполне как следует для явления важному лицу оделись,
а на ходу крючки в кафтанах застегивают. У двух у них в руках ничего не
содержалось, а у третьего, у левши, в зеленом чехле царская шкатулка с
аглицкой стальной блохой.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Свистовые подбежали к Платову и говорят:
— Вот они сами здесь!
Платов сейчас к мастерам:
— Готово ли?
— Все,-- отвечают, — готово.
— Подавай сюда.
Подали.
А экипаж уже запряжен, и ямщик и форейтор на месте. Казаки сейчас же
рядом с ямщиком уселись и нагайки над ним подняли и так замахнувши и держат.
Платов сорвал зеленый чехол, открыл шкатулку, вынул из ваты золотую
табакерку, а из табакерки бриллиантовый орех,-- видит: аглицкая блоха лежит
там какая была, а кроме ее ничего больше нет.
Платов говорит:
— Это что же такое? А где же ваша работа, которою вы хотели государя
утешить?
Оружейники отвечали:
— Тут и наша работа.
Платов спрашивает:
— В чем же она себя заключает?
А оружейники отвечают:
— Зачем это объяснять? Всє здесь в вашем виду,-- и предусматривайте.
Платов плечами вздвигнул и закричал:
— Где ключ от блохи?
— А тут же,-- отвечают,-- Где блоха, тут и ключ, в одном орехе.
Хотел Платов взять ключ, но пальцы у него были куцапые: ловил, ловил,--
никак не мог ухватить ни блохи, ни ключика от ее брюшного завода и вдруг
рассердился и начал ругаться словами на казацкий манер.
Кричал:
— Что вы, подлецы, ничего не сделали, да еще, пожалуй, всю вещь
испортили! Я вам голову сниму!
А туляки ему в ответ:
— Напрасно так нас обижаете,-- мы от вас, как от государева посла, все
обиды должны стерпеть, но только за то, что вы в нас усумнились и подумали,
будто мы даже государево имя обмануть сходственны,-- мы вам секрета нашей
работы теперь не скажем, а извольте к государю отвезти — он увидит, каковы
мы у него люди и есть ли ему за нас постыждение.
А Платов крикнул:
— Ну, так врете же вы, подлецы, я с вами так не расстануся, а один из
вас со мною в Петербург поедет, и я его там допытаюся, какие есть ваши
хитрости.
И с этим протянул руку, схватил своими куцапыми пальцами за шивороток
босого левшу, так что у того все крючочки от казакина отлетели, и кинул его
к себе в коляску в ноги.
— Сиди,-- говорит,-- здесь до самого Петербурга вроде пубеля,-- ты мне
за всех ответишь. А вы,-- говорит свистовым,-- теперь гайда! Не зевайте,
чтобы послезавтра я в Петербурге у государя был.
Мастера ему только осмелились сказать за товарища, что как же, мол, вы
его от нас так без тугамента увозите? ему нельзя будет назад следовать! А
Платов им вместо ответа показал кулак — такой страшный, бугровый и весь
изрубленный, кое-как сросся — и, погрозивши, говорит: "Вот вам тугамент!" А
казакам говорит:
— Гайда, ребята!
Казаки, ямщики и кони — все враз заработало и умчали левшу без
тугамента, а через день, как приказал Платов, так его и подкатили к
государеву дворцу и даже, расскакавшись как следует, мимо колонн проехали.
Платов встал, подцепил на себя ордена и пошел к государю, а косого
левшу велел свистовым казакам при подъезде караулить.
Платов боялся к государю на глаза показаться, потому что Николай
Павлович был ужасно какой замечательный и памятный — ничего не забывал.
Платов знал, что он непременно его о блохе спросит. И вот он хоть никакого в
свете неприятеля не пугался, а тут струсил: вошел во дворец со шкатулочкою
да потихонечку ее в зале за печкой и поставил. Спрятавши шкатулку, Платов
предстал к государю в кабинет и начал поскорее докладывать, какие у казаков
на тихом Дону междоусобные разговоры. Думал он так: чтобы этим государя
занять, и тогда, если государь сам вспомнит и заговорит про блоху, надо
подать и ответствовать, а если не заговорит, то промолчать; шкатулку
кабинетному камердинеру велеть спрятать, а тульского левшу в крепостной
казамат без сроку посадить, чтобы посидел там до времени, если понадобится.
Но государь Николай Павлович ни о чем не забывал, и чуть Платов насчет
междоусобных разговоров кончил, он его сейчас же и спрашивает:
— А что же, как мои тульские мастера против аглицкой нимфозории себя
оправдали?
Платов отвечал в том роде, как ему дело казалось.
— Нимфозория,-- говорит,-- ваше величество, все в том же пространстве,
и я ее назад привез, а тульские мастера ничего удивительнее сделать не
могли.
Государь ответил:
— Ты — старик мужественный, а этого, что ты мне докладываешь, быть не
может.
Платов стал его уверять и рассказал, как все дело было, и как досказал
до того, что туляки просили его блоху государю показать, Николай Павлович
его по плечу хлопнул и говорит:
— Подавай сюда. Я знаю, что мои меня не могут обманывать. Тут
что-нибудь сверх понятия сделано.
Вынесли из-за печки шкатулку, сняли с нее суконный покров, открыли
золотую табакерку и бриллиантовый орех,-- а в нем блоха лежит, какая прежде
была и как лежала.
Государь посмотрел и сказал:
— Что за лихо! — Но веры своей в русских мастеров не убавил, а велел
позвать свою любимую дочь Александру Николаевну и приказал ей:
— У тебя на руках персты тонкие — возьми маленький ключик и заведи
поскорее в этой нимфозории брюшную машинку.
Принцесса стала крутить ключиком, и блоха сейчас усиками зашевелила, но
ногами не трогает. Александра Николаевна весь завод натянула, а нимфозория
все-таки ни дансе не танцует и ни одной верояции, как прежде, не выкидывает.
Платов весь позеленел и закричал:
— Ах они, шельмы собаческие! Теперь понимаю, зачем они ничего мне там
сказать не хотели. Хорошо еще, что я одного ихнего дурака с собой захватил.
С этими словами выбежал на подъезд, словил левшу за волосы и начал
туда-сюда трепать так, что клочья полетели. А тот, когда его Платов перестал
бить, поправился и говорит:
— У меня и так все волосья при учебе выдраны, а не знаю теперь, за
какую надобность надо мною такое повторение?
— Это за то,-- говорит Платов,-- что я на вас надеялся и заручался, а
вы редкостную вещь испортили.
Левша отвечает:
— Мы много довольны, что ты за нас ручался, а испортить мы ничего не
испортили: возьмите, в самый сильный мелкоскоп смотрите.
Платов назад побежал про мелкоскоп сказывать, а левше только
погрозился:
— Я тебе,-- говорит,-- такой-сякой-этакой, еще задам.
И велел свистовым, чтобы левше еще крепче локти назад закрутить, а сам
поднимается по ступеням, запыхался и читает молитву: "Благого царя благая
мати, пречистая и чистая", и дальше, как надобно. А царедворцы, которые на
ступенях стоят, все от него отворачиваются, думают: попался Платов и сейчас
его из дворца вон погонят,-- потому они его терпеть не могли за храбрость.
Как довел Платов левшины слова государю, тот сейчас с радостию говорит:
— Я знаю, что мои русские люди меня не обманут.-- И приказал подать
мелкоскоп на подушке.
В ту же минуту мелкоскоп был подан, и государь взял блоху и положил ее
под стекло сначала кверху спинкою, потом бочком, потом пузичком,-- словом
сказать, на все стороны ее повернули, а видеть нечего. Но государь и тут
своей веры не потерял, а только сказал:
— Привести сейчас ко мне сюда этого оружейника, который внизу
находится.
Платов докладывает:
— Его бы приодеть надо — он в чем был взят, и теперь очень в злом
виде.
А государь отвечает:
— Ничего — ввести как он есть.
Платов говорит:
— Вот иди теперь сам, такой-этакой, перед очами государю отвечай.
А левша отвечает:
— Что ж, такой и пойду, и отвечу.
Идет в чем был: в опорочках, одна штанина в сапоге, другая мотается, а
озямчик старенький, крючочки не застегаются, порастеряны, а шиворот
разорван; но ничего, не конфузится.
"Что же такое? — думает. — Если государю угодно меня видеть, я должен
идти; а если при мне тугамента нет, так я тому не причинен и скажу, отчего
так дело было".
Как взошел левша и поклонился, государь ему сейчас и говорит:
— Что это такое, братец, значит, что мы и так и этак смотрели, и под
мелкоскоп клали, а ничего замечательного не усматриваем?
А левша отвечает:
— Так ли вы, ваше величество, изволили смотреть?
Вельможи ему кивают: дескать, не так говоришь! а он не понимает, как
надо по-придворному, с лестью или с хитростью, а говорит просто.
Государь говорит:
— Оставьте над ним мудрить,-- пусть его отвечает, как он умеет.
И сейчас ему пояснил:
— Мы,-- говорит,-- вот как клали,-- И положил блоху под мелкоскоп.--
Смотри,-- говорит,-- сам — ничего не видно.
Левша отвечает:
— Этак, ваше величество, ничего и невозможно видеть, потому что наша
работа против такого размера гораздо секретнее.
Государь вопросил:
— А как же надо?
— Надо,-- говорит,-- всего одну ее ножку в подробности под весь
мелкоскоп подвести и отдельно смотреть на всякую пяточку, которой она
ступает.
Помилуй, скажи,-- говорит государь,-- это уже очень сильно мелко!
— А что же делать,-- отвечает левша,-- если только так нашу работу и
заметить можно: тогда все и удивление окажется.
Положили, как левша сказал, и государь как только глянул в верхнее
стекло, так весь и просиял — взял левшу, какой он был неубранный и в пыли,
неумытый, обнял его и поцеловал, а потом обернулся ко всем придворным и
сказал:
— Видите, я лучше всех знал, что мои русские меня не обманут. Глядите,
пожалуйста: ведь они, шельмы, аглицкую блоху на подковы подковали!
Стали все подходить и смотреть: блоха действительно была на все ноги
подкована на настоящие подковы, а левша доложил, что и это еще не все
удивительное.
— Если бы,-- говорит,-- был лучше мелкоскоп, который в пять миллионов
увеличивает, так вы изволили бы,-- говорит,-- увидать, что на каждой
подковинке мастерово имя выставлено: какой русский мастер ту подковку делал.
— И твое имя тут есть? — спросил государь.
— Никак нет,-- отвечает левша,-- моего одного и нет.
— Почему же?
— А потому,-- говорит,-- что я мельче этих подковок работал: я
гвоздики выковывал, которыми подковки забиты,-- там уже никакой мелкоскоп
взять не может.
Государь спросил:
— Где же ваш мелкоскоп, с которым вы могли произвести это удивление?
А левша ответил:
— Мы люди бедные и по бедности своей мелкоскопа не имеем, а у нас так
глаз пристрелявши.
Тут и другие придворные, видя, что левши дело выгорело, начали его
целовать, а Платов ему сто рублей дал и говорит:
— Прости меня, братец, что я тебя за волосья отодрал.
Левша отвечает:
— Бог простит,-- это нам не впервые такой снег на голову.
А больше и говорить не стал, да и некогда ему было ни с кем
разговаривать, потому что государь приказал сейчас же эту подкованную
нимфозорию уложить и отослать назад в Англию — вроде подарка, чтобы там
поняли, что нам это не удивительно. И велел государь, чтобы вез блоху особый
курьер, который на все языки учен, а при нем чтобы и левша находился и чтобы
он сам англичанам мог показать работу и каковые у нас в Туле мастера есть.
Платов его перекрестил.
— Пусть, — говорит, — над тобою будет благословение, а на дорогу я
тебе моей собственной кисляркя пришлю. Не пей мало, не пей много, а пей
средственно.
Так и сделал — прислал.
А граф Кисельвроде велел, чтобы обмыли левшу в Туляковских всенародных
банях, остригли в парикмахерской и одели в парадный кафтан с придворного
певчего, для того, дабы похоже было, будто и на нем какой-нибудь жалованный
чин есть.
Как его таким манером обформировали, напоили на дорогу чаем с
платовскою кисляркою, затянули ременным поясом как можно туже, чтобы кишки
не тряслись, и повезли в Лондон. Отсюда с левшой и пошли заграничные виды.
Ехали курьер с левшою очень скоро, так что от Петербурга до Лондона
нигде отдыхать не останавливались, а только на каждой станции пояса на один
значок еще уже перетягивали, чтобы кишки с легкими не перепутались; но как
левше после представления государю, по платовскому приказанию, от казны
винная порция вволю полагалась, то он, не евши, этим одним себя поддерживал
и на всю Европу русские песни пел, только припев делал по-иностранному: "Ай
люли — се тре жули".
Курьер как привез его в Лондон, так появился кому надо и отдал
шкатулку, а левшу в гостинице в номер посадил, но ему тут скоро скучно
стало, да и есть захотелось. Он постучал в дверь и показал услужающему себе
на рот, а тот сейчас его и свел в пищеприемную комнату.
Сел тут левша за стол и сидит, а как чего-нибудь поаглицки спросить --
не умеет. Но потом догадался: опять просто по столу перстом постучит да в
рот себе покажет, — англичане догадываются и подают, только не всегда того,
что надобно, но он что ему не подходящее не принимает. Подали ему ихнего
приготовления горячий студинг в огне, — он говорит: "Это я не знаю, чтобы
такое можно есть", и вкушать не стал; они ему переменили и другого кушанья
поставили. Также и водки их пить не стал, потому что она зеленая — вроде
как будто купоросом заправлена, а выбрал, что всего натуральнее, и ждет
курьера в прохладе за баклажечкой.
А те лица, которым курьер нимфозорию сдал, сию же минуту ее рассмотрели
в самый сильный мелкоскоп и сейчас в публицейские ведомости описание, чтобы
завтра же на всеобщее известие клеветон вышел.
— А самого этого мастера,-- говорят,-- мы сейчас хотим видеть.
Курьер их препроводил в номер, а оттуда в пищеприемную залу, где наш
левша порядочно уже подрумянился, и говорит: "Вот он!"
Англичане левшу сейчас хлоп-хлоп по плечу и как ровного себе-- за руки.
"Камрад,-- говорят,-- камрад — хороший мастер,-- разговаривать с тобой со
временем, после будем, а теперь выпьем за твое благополучие".
Спросили много вина, и левше первую чарку, а он с вежливостью первый
пить не стал: думает, — может быть, отравить с досады хотите.
— Нет, — говорит,-- это не порядок: и в Польше нет хозяина больше,--
сами вперед кушайте.
Англичане всех вин перед ним опробовали и тогда ему стали наливать. Он
встал, левой рукой перекрестился и за всех их здоровье выпил.
Они заметили, что он левой рукою крестится, и спрашивают у курьера:
— Что он — лютеранец или протестантист?
Курьер отвечает:
— Нет, он не лютеранец и не протестантист, а русской веры.
— А зачем же он левой рукой крестится?
Курьер сказал:
— Он — левша и все левой рукой делает.
Англичане еще больше стали удивляться — и начали накачивать вином и
левшу и курьера и так целые три дня обходилися, а потом говорят: "Теперь
довольно". По симфону воды с ерфиксом приняли и, совсем освежевши, начали
расспрашивать левшу: где он и чему учился и до каких пор арифметику знает?
Левша отвечает:
— Наша наука простая: но Псалтирю да по Полусоннику, а арифметики мы
нимало не знаем.
Англичане переглянулись и говорят:
— Это удивительно.
А Левша им отвечает:
— У нас это так повсеместно.
— А что же это,-- спрашивают,-- за книга в России "Полусонник"?
— Это,-- говорит,-- книга, к тому относящая, что если в Псалтире
что-нибудь насчет гаданья царь Давид неясно открыл, то в Полусоннике
угадывают дополнение.
Они говорят:
— Это жалко, лучше бы, если б вы из арифметики по крайности хоть
четыре правила сложения, знали, то, бы вам было гораздо пользительнее, чем
весь Полусонник. Тогда бы вы могли сообразить, что в каждой-машине расчет
силы есть; а то вот хоша вы очень в руках искусны, а не сообразили, что
такая малая машинка, как в нимфозории, на самую аккуратную точность
рассчитана и ее подковок несть не может. Через это теперь нимфозория и не
прыгает и дансе не танцует.
Левша согласился.
— Об этом,-- говорит, — спору нет, что мы в науках не зашлись, но
только своему отечеству верно преданные.
А англичане сказывают ему:
— Оставайтесь у нас, мы вам большую образованность передадим, и из вас
удивительный мастер выйдет.
Но на это левша не согласился.
— У меня,-- говорит,-- дома родители есть.
Англичане назвались, чтобы его родителям деньги посылать, но левша не
взял.
— Мы,-- говорит,-- к своей родине привержены, и тятенька мой уже
старичок, а родительница — старушка и привыкши в свой приход в церковь
ходить, да и мне тут в одиночестве очень скучно будет, потому что я еще в
холостом звании.
— Вы,-- говорят,-- обвыкнете, наш закон примете, и мы вас женим.
— Этого,-- ответил левша,-- никогда быть не может.
— Почему так?
— Потому,-- отвечает,-- что наша русская вера самая правильная, и как
верили наши правотцы, так же точно должны верить и потомцы.
— Вы,-- говорят англичане,-- нашей веры не знаете: мы того же закона
христианского и то же самое Евангелие содержим.
— Евангелие,-- отвечает левша,-- действительно у всех одно, а только
наши книги против ваших толще, и вера у нас полнее.
— Почему вы так это можете судить?
— У нас тому,-- отвечает,-- есть все очевидные доказательства.
— Какие?
— А такие,-- говорит;-- что у нас есть и боготворные иконы и
гроботочивые главы и мощи, а у вас ничего, и даже, кроме одного воскресенья,
никаких экстренных праздников нет, а по второй причине — мне с англичанкою,
хоть и повенчавшись в законе, жить конфузно будет.
— Отчего же так?-- спрашивают.-- Вы не пренебрегайте: наши тоже очень
чисто одеваются и хозяйственные.
А левша говорит:
— Я их не знаю.
Англичане отвечают:
— Это не важно суть — узнать можете: мы вам грандеву сделаем.
Левша застыдился.
— Зачем,-- говорит,-- напрасно девушек морочить.-- И отнекался.--
Грандеву,-- говорит,-- это дело господское, а нам нейдет, и если об этом
дома, в Туле, узнают, надо мною большую насмешку сделают.
Англичане полюбопытствовали:
— А если,-- говорят,-- без грандеву, то как же у вас в таких случаях
поступают, чтобы приятный выбор сделать?
Левша им объяснил наше положение.
— У нас,-- говорит,-- когда человек хочет насчет девушки обстоятельное
намерение обнаружить, посылает разговорную женщину, и как она предлог
сделает, тогда вместе в дом идут вежливо и девушку смотрят не таясь, а при
всей родственности.
Они поняли, но отвечали, что у них разговорных женщин нет и такого
обыкновения не водится, а левша говорит:
— Это тем и приятнее, потому что таким делом если заняться, то надо с
обстоятельным намерением, а как я сего к чужой нацыи не чувствую, то зачем
девушек морочить?
Он англичанам ив этих своих суждениях понравился, так что они его опять
пошли по плечам и по коленям с приятством ладошками охлопывать, а сами
спрашивают:
— Мы бы,-- говорят,-- только через одно любопытство знать желали:
какие вы порочные приметы в наших девицах приметили и за что их обегаете?
Тут левша им уже откровенно ответил:
— Я их не порочу, а только мне то не нравится, что одежда на них
как-то машется, и не разобрать, что такое надето и для какой надобности; тут
одно что-нибудь, а ниже еще другое пришпилено, а на руках какие-то
ногавочки. Совсем точно обезьяна-сапажу — плисовая тальма.
Англичане засмеялись и говорят:
— Какое же вам в этом препятствие?
— Препятствия,-- отвечает левша,-- нет, а только опасаюсь, что стыдно
будет смотреть и дожидаться, как она изо всего из этого разбираться станет.
— Неужели же,-- говорят,-- ваш фасон лучше?
— Наш фасон,-- отвечает,-- в Туле простой: всякая в своих кружевцах, и
наши кружева даже и большие дамы носят.
Они его тоже и своим дамам казали, и там ему чай наливали и спрашивали:
— Для чего вы морщитесь?
Он отвечал, что мы, говорит, очень сладко не приучены.
Тогда ему по-русски вприкуску подали.
Им показывается, что этак будто хуже, а он говорит:
— На наш вкус этак вкуснее.
Ничем его англичане не могли сбить, чтобы он на их жизнь прельстился, а
только уговорили его на короткое время погостить, и они его в это время по
разным заводам водить будут и все свое искусство покажут.
— А потом,-- говорят,-- мы его на своем корабле привезем и живого в
Петербург доставим.
На это он согласился.
Взяли англичане левшу на свои руки, а русского курьера назад в Россию
отправили. Курьер хотя и чин имел и на разные языки был учен, но они им не
интересовались, а левшою интересовались,-- и пошли они левшу водить и все
ему показывать. Он смотрел все их производство: и металлические фабрики и
мыльно-пильные заводы, и все хозяйственные порядки их ему очень нравились,
особенно насчет рабочего содержания. Всякий работник у них постоянно в
сытости, одет не в обрывках, а на каждом способный тужурный жилет, обут в
толстые щиглеты с железными набалдашниками, чтобы нигде ноги ни на что не
напороть; работает не с бойлом, а с обучением и имеет себе понятия. Перед
каждым на виду висит долбица умножения" а под рукою стирабельная дощечка:
все, что который мастер делает,-- на долбицу смотрит и с понятием сверяет, а
потом на дощечке одно пишет, другое стирает и в аккурат сводит: что на
цыфирях написано, то и наделе выходит. А придет праздник, соберутся
по-парочке, возьмут в руки по палочке и идут гулять чинно-благородно, как
следует.
Левша на все их житье и на все их работы насмотрелся, но больше всего
внимание обращал на такой Предмет, что англичане очень удивлялись. Не столь
его занимало, как новые ружья делают, сколь то, как старые в каком виде
состоят. Все обойдет и хвалит, и говорит:
— Это и мы так можем.
А как до старого ружья дойдет,-- засунет палец в дуло, поводит по
стенкам и вздохнет:
— Это,-- говорит,-- против нашего не в пример превосходнейше.
Англичане никак не могли отгадать, что такое левша замечает, а он
спрашивает:
— Не могу ли,-- говорит,-- я знать, что наши генералы это когда-нибудь
глядели или нет? Ему говорят:
— Которые тут были, те, должно быть, глядели.
— А как,-- говорит,-- они были: в перчатке или без перчатки?
— Ваши генералы,-- говорят,-- парадные, они всегда в перчатках ходят;
значит, и здесь так были.
Левша ничего не сказал. Но вдруг начал беспокойно скучать. Затосковал и
затосковал и говорит англичанам:
— Покорно благрдарствуйте на всем угощении, и я всем у вас очень
доволен и все, что мне нужно было видеть, уже видел, а теперь я скорее домой
хочу.
Никак его более удержать не могли. По суше его пустить нельзя, потому
что он на все языки не умел, а по воде плыть нехорошо было, потому что время
было осеннее, бурное, но он пристал: отпустите.
— Мы на буреметр,-- говорят,-- смотрели: буря будет, потонуть можешь;
это ведь не то, что у вас Финский залив, а тут настоящее Твердиземиое море.
— Это все, равно,-- отвечает,-- где умереть,-- все единственно, воля
божия, а я желаю скорее в родное место, потому что иначе я могу род
помешательства достать.
Его силом не удерживали: напитали, деньгами наградили, подарили ему на
память золотые часы с трепетиром, а для морской прохлады на поздний осенний
путь дали байковое пальто с ветряной нахлобучкою на голову. Очень тепло
одели и отвезли левшу на корабль, который в Россию шел. Тут поместили левшу
в лучшем виде, как настоящего барина, но он с другими господами в закрытии
сидеть не любил и совестился, а уйдет на палубу, под презент сядет и
спросит: "Где наша Россия?"
Англичанин, которого он спрашивает, рукою ему в ту сторону покажет или
головою махнет, а он туда лицом оборотится и нетерпеливо в родную сторону
смотрит.
Как вышли из буфты в Твердиземное море, так стремление его к России
такое сделалось, что никак его нельзя было успокоить. Водопление стало
ужасное, а, левша все вниз в каюты нейдет — под презентом сидит, нахлобучку
надвинул и к отечеству смотрит.
Много раз англичане приходили его в теплое место вниз звать, но он,
чтобы ему не докучали, даже отлыгаться начал.
— Нет,-- отвечает,-- мне тут наружи лучше; а то со мною под крышей от
колтыхания морская свинка сделается.
Так все время и не сходил до особого случая и через это очень
понравился одному полшкиперу, который, на горе нашего левши, умел по-русски
говорить. Это
Закладка в соц.сетях
