Жанр: Классика
Грабеж
...десят рублей дан.
- Все равно,- говорю,- теперь не видно.
- А ты же как?
- Я так, в простых волосах дойду. Да уж и близко - сейчас за угол
завернуть, и наш дом будет.
Моя шапка, однако, вышла дяде мала. Он вынул из кармана носовой платок
и платком повязался.
Так домой и прибежали.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Маменька с тетенькой еще не ложились спать: обе чулки вязали - нас
дожидались. И как увидали, что дядя вошел весь в снегу вывален и по-бабьему
носовым платком на голове повязан, так обе разом ахнули и заговорили:
- Господи! что это такое!.. Где же зимний картуз, который на вас был?
- Прощай, брат, мой зимний картуз!.. Нет его,- отвечает дядя.
- Владычица наша Пресвятая Богородица! Где же он делся?
- Ваши орловские подлеты на льду сняли.
- То-то мы слышали, как вы "караул" кричали. Я и говорила сестрице:
"Вышли трепачей - я будто невинный Мишин голос слышу".
- Да! Пока бы твои трепачи проснулись да вышли - от нас бы и звания не
осталось... Нет, это не мы "караул" кричали, а воры; а мы сами себя
оборонили.
Маменька с тетенькой вскипели.
- Как? Неужели и Миша силой усиливался?
- Да Миша-то и все главное дело сделал - он только вот мою шапку
упустил, а зато часы отнял.
Маменька, вижу, и рады, что я так поправился, но говорят:
- Ах, Миша, Миша! А я же ведь тебя как просила: не пей ничего и не сиди
до позднего, воровского часу. Зачем ты меня не слушал?
- Простите,- говорю,- маменька,- я пить ничего не пил, а никак не смел
одного дяденьку там оставить. Сами видите, если бы они одни возвращались, то
с ними какая могла быть большая неприятность.
- Да все равно и теперь картуз сняли.
- Ну, теперь еще что!.. Картуз - дело наживное.
- Разумеется - слава богу, что ты часы снял.
- Да-с, маменька, снял. И ах, как снял! - сшиб его в одну минуту с ног,
рот рукавом заткнул, чтобы он не кричал, а другою рукою за пазухой обвел и
часы вынул, и тогда его вместе с дяденькой колотить начали.
- Ну, уж это напрасно.
- А нет-с! Пусть, шельма, помнит.
- Часы-то не испортились?
- Нет-с, не должно быть - только, кажется, цепочку оборвал.
И с этим словом вынимаю из кармана часы и рассматриваю цепочку, а
тетенька всматривается и спрашивают :
- Да это чьи же такие часы?
- Как чьи? Разумеется, мои.
- А ведь твои были с ободочком.
- Ну так что же?
А сам смотрю - и вдруг вижу: в самом деле, на этих часах золотого
ободочка нет, а вместо того на серебряной дощечке пастушка с пастушком, и у
их ног - овечка...
Я весь затрясся.
- Что же это такое??! Это не мои часы!
И все стоят, не понимают.
Тетенька говорит:
- Вот так штука!
А дяденька успокаивает:
- Постойте,- говорит,- не пужайтесь; верно он Мишуткины часы с собой
захватил, а эти с кого-нибудь с другого еще раньше снял.
Но я швырнул эти вынутые часы на стол и, чтобы их не видеть, бросился в
свою комнату. А там, слышу, на стенке над кроватью мои часы потюкивают:
тик-так, тик-так, тик-так.
Я подскочил со свечой и вижу - они самые, мои часы с ободочком...
Висят, как святые, на своем месте!
Тут я треснул себя со всей силы ладонью в лоб и уже не заплакал, а
завыл...
- Господи! да кого же это я ограбил!
Маменька, тетенька, дядя - все испугались, прибежали, трясут меня.
- Что ты, что ты? Успокойся!
- Отстаньте,-говорю,-пожалуйста! Как мне можно успокоиться, когда я
человека ограбил!
Маменька заплакали.
- Он,- говорят,- помешался,- он увидал, что ли, что-нибудь страшное!
- Разумеется, увидал, маменька!.. Что тут делать!!
- Что же такое ты увидал?
- А вот это самое, посмотрите сами.
- Да что? где?
- Да вот, вот это! Смотрите! Или вы не видите, что это такое?
Они поглядели на стенку, куда я им показал, и видят: на стенке висят и
преспокойно тикают подаренные мне дядей серебряные часы с золотым
ободочком...
Дядя первый образумились.
- Свят, свят, свят! - говорит,- ведь это твои часы?
- Ну да, конечно мои!
- Ты их, значит, верно и не надевал, а здесь оставил?
- Да уж видите, что здесь оставил.
- А те-то... те-то... Чьи же это, которые ты снял?
- А я почем знаю, чьи они!
- Что же это! Сестрицы мои, голубушки! Ведь это мы с Мишей кого-то
ограбили!
Маменька так с ног долой и срезалась: как стояла, так вскрикнула и на
том же месте на пол села.
Я к ней, чтобы поднять, а она гневно:
- Прочь, грабитель!
Тетенька же только крестит во все стороны и приговаривает:
- Свят, свят, свят!
А маменька схватились за голову и шепчут:
- Избили кого-то, ограбили и сами не знают кого!
Дядя ее поднял и успокаивает:
- Да уж успокойся, не путного же кого-нибудь избили.
- Почему вы знаете? Может быть, и путного; может быть, кто-нибудь от
больного послан за лекарем.
Дядя говорит:
- А как же мой картуз? Зачем он картуз сорвал?
- Бог знает, что такое ваш картуз и где вы его оставили.
Дядя обиделся, но матушка его оставила без внимания, и опять ко мне:
- Берегла сынка столько лет в страхе Божием, а он вот к чему
уготовался: тать не тать, а на ту же стать... Теперь за тебя после этого во
всем Орле ни одна путная девушка и замуж не пойдет, потому что теперь все,
все узнают, что ты сам подлет.
Я не вытерпел и громко сказал:
- Помилуйте, маменька! Какой же я подлет, когда это все по ошибке!
Но она не хочет и слушать, а все ткнет меня косточками перстов в голову
да причитывает причтою по горю-злосчастию:
- Учила: живи, чадо, в незлобии, не ходи в игры и в братчины, не пей
две чары за единый вздох, не ложись в место заточное, да не сняли б с тебя
драгие порты, не доспеть бы тебе стыда-срама великого и через тебя племени
укору и поносу бездельного. Учила: не ходи, чадо, к костырям и к
корчемникам, не думай, как бы украсти-ограбити, но не захотел ты матери
покориться; снимай теперь с себя платье гостиное, и накинь на себя гуньку
кабацкую , и дожидайся, как сейчас будошники застучат в порота и сам Цыганок
в наш честный дом ввалится.
И все сама причитает, а сама меня костяшкой пристукивает в голову. А
тетенька как услыхала про Цыганка, так и вскрикнула:
- Господи! Избавь нас от мужа кровей и от Арида!
Боже мой! То есть это настоящий ад в доме сделался. Обнялись тетенька
обе с маменькой, и, обнявшись, обе, плачучи, удалились. Остались только мы
вдвоем с дядей.
Я сел, облокотился об стол и не помню, сколько часов просидел; все
думал: кого же это я ограбил? Может быть, это француз Сенвенсан с урока
ишел, или у предводителя Страхова в доме опекунский секретарь жил... Каждого
жалко. А вдруг если это мои крестный Кулабухов с той стороны от палатского
секретаря шел!.. Хотел - потихоньку, чтобы не видали с кулечком, а я его тут
и обработал... Крестник!.. своего крестного!
- Пойду на чердак и повешусь. Больше мне ничего не остается.
А дядя только ожесточенно чай пил, а потом как-то - я даже и не видал
как - подходит ко мне и говорит:
- Полно сидеть повеся нос, надо действовать.
- Да что же,- отвечаю,- разумеется, если бы можно узнать, с кого я часы
снял...
- Ничего; вставай поскорее и пойдем вместе, сами во всем объявимся.
- Кому же будем объявляться?
- Разумеется, самому вашему Цыганку и объявимся.
- Срам какой сознаваться!
- А что же делать? Ты думаешь, мне охота к Цыганку?.. А все-таки лучше
самим повиниться, чем он нас разыскивать станет: бери обои часы и пойдем.
Я согласился.
Взял и свои часы, которые мне дядя подарил, и те, которые ночью с собой
принес, и, не здоровавшись с маменькою, пошли.
Пришли в полицию, а Цыганок сидит уже в присутствии перед зерцалом, а у
его дверей стоит молодой квартальный, князь Солнцев-Засекин. Роду был
знаменитого, а талану неважного.
Дядя увидал, что я с этим князем поклонился, и говорит:
- Неужели он правду князь!
- Ей-богу, поистине.
- Поблести ему чем-нибудь между пальцев, чтобы он выскочил на минутку
на лестницу.
Так и сделалось: я повертел полуполтинник - князь на лестницу и
выскочил.
Дядя дал ему полуполтинник в руку и просит, чтобы нас как можно скорее
в присутствие пустить.
Квартальный стал сказывать, что нонче, говорят, ночью у нас в городе
произошло очень много происшествиев.
- И с нами тоже происшествие случилось.
- Ну да ведь какое? Вы вот оба в своем виде, а там на реке одного
человека под лед спустили; два купца на Полешской площади все оглобли, слеги
и лубки поваляли; один человек без памяти под корытом найден, да с двоих
часы сняли. Я один и остаюсь при дежурстве, а все прочие бегают, подлетов
ищут...
- Вот, вот, вот, ты и доложи, что мы пришли дело объяснить.
- Вы подравшись или по родственной неприятности?
- Нет, ты только доложи, что мы по секретному делу; нам об этом деле
при людях объяснять совестно. Получи еще полмонетки.
Князь спрятал полтинник в карман и через пять минут кличет нас:
- Пожалуйте.
Цыганок такой был хохол приземистый - совсем как черный таракан; усы
торчком, а разговор самый грубый, хохлацкий.
Дядя по-своему, по-елецки, захотел было к нему близко, но он закричал:
- Говорите здалеча.
Мы остановились.
- Что у вас за дело?
Дядя говорит:
- Перво-наперво - вот.
И положил на стол барашка в бумажке. Цыганок прикрыл.
Тогда дядя стал рассказывать:
- Я елецкий купец и церковный староста, приехал сюда вчерашний день по
духовной надобности; пристал у родственниц за Плаутиным колодцем...
- Так это вас, что ли, нонче ночью ограбили?
- Точно так; мы возвращались с племянником в одиннадцать часов, и за
нами следовал неизвестный человек; а как мы стали переходить через лед между
барок, он...
- Постойте... А кто же с вами был третий?
- Третьего с нами никого не было, окроме этого вора, который
бросился...
- Но кого же там ночью утопили?
- Утопили?
- Да!
- Мы об этом ничего не известны.
Полицмейстер позвонил и говорит квартальному:
- Взять их за клин!
Дядя взмолился.
- Помилуйте, ваше высокоблагородие! Да за что же нас!.. Мы сами пришли
рассказать...
- Это вы человека утопили?
- Да мы даже ничего и не слышали, ни о каком утоплении. Кто утонул?
- Неизвестно. Бобровый картуз изгаженный у проруби найден, а кто его
носил - неизвестно.
- Бобровый картуз?!
- Да; покажите-ка ему картуз, что он скажет? Квартальный достал из
шкафа дядин картуз.
Дядя говорит:
- Это мой картуз. Его вчера с меня на льду вор сорвал.
Цыганок глазами захлопал.
- Как вор? Что ты врешь! Вор не шапку снял, а вор часы украл.
- Часы? с кого, ваше высокоблагородие?
- С никитского дьякона.
- С никитского дьякона!
- Да; и его очень избили, этого никитского дьякона.
Мы, знаете, так и обомлели.
Так вот это кого мы обработали!
Цыганок говорит:
- Вы должны знать этих мошенников.
- Да,- отвечает дядя,- это мы сами и есть.
И рассказал все, как дело было.
- Где же теперь эти часы?
- Извольте - вот одни часы, а вот другие.
- И только?
Дядя пустил еще барашка и говорит:
- Вот это еще к сему.
Прикрыл и говорит:
- Привести сюда дьякона!
Входит сухощавый дьякон, весь избит и голова перевязана. Цыганок на
меня смотрит и говорит:
- Видишь?!
Кланяюсь и говорю:
- Ваше высокоблагородие, я все претерпеть достоин, только от дальнего
места помилуйте. Я один сын у матери.
- Да нет, ты христианин или нет? Есть в тебе чувство?
Я вижу этакий разговор несоответственный и говорю:
- Дяденька, дайте за меня барашка, вам дома отдадут.
Дядя подал.
- Как это у вас происходило?
Дьякон стал рассказывать, что "были, говорит, мы целой компанией в
Борисоглебской гостинице, и очень все было хорошо и благородно, но потом
гостинник посторонних слушателей под кровать положил за магарыч, а один
елецкий купец обиделся, и вышла колотовка. Я тихо оделся и сам вышел, но как
обогнул присутственные места , вижу, впереди меня два человека
подкарауливают. Я остановлюсь, чтобы они ушли дальше, и они остановятся; я
пойду - и они идут. А вдруг между тем издали слышу, еще меня кто-то сзади
настигает... Я совсем испугался, бросился, а те два обернулись ко мне в
узком проходе между барок и дорогу мне загородили... А задний с горы совсем
нагоняет. Я поблагословился в уме: Господи , благослови! Да пригнулся, чтобы
сквозь этих двух проскочить, и проскочил, но они меня нагнали, с ног
свалили, избили и часы сорвали... Вот и цепочки обрывок".
- Покажите цепочку.
Сложил обрывочек цепочки с тем, что при часах остался, и говорит:
- Это так и есть. Смотрите, ваши эти часы?
Дьякон отвечает:
- Это самые мои, и я их желаю в обрат получить.
- Этого нельзя, они должны остаться до рассмотрения.
- А как же,- говорит,- за что я избит?
- А вот это вы у них спросите.
Тут дядя вступился.
- Ваше высокородие! Что же нас спрашивать понапрасну. Это в
действительности наша вина, это мы отца дьякона били, мы и исправимся. Ведь
мы его к себе в Елец берем.
А дьякон так обиделся, что совсем и не в ту сторону.
- Нет,- говорит,- позвольте еще, чтобы я в Елец согласился. Бог с вами
совсем: только упросили, и сейчас же на первый случай такое надо мной
обхождение.
Дядя говорит:
- Отец дьякон, да ведь это в ошибке все дело.
- Хороша ошибка, когда мне шею нельзя повернуть.
- Мы тебя вылечим.
- Нет, я,- говорит,- вашего лечения не хочу, меня всегда у Финогеича
банщик лечит, а вы мне заплатите тысячу рублей на отстройку дома.
- Ну и заплатим.
- Я ведь это не в шутку; меня бить нельзя... на мне сан.
- И сан удовлетворим.
И Цыганок тоже дяде помогать стал:
- Елецкие,- говорит,- купцы удовлетворят... Кто там еще за клином есть?
Вводят борисоглебского гостинника и Павла Мироныча. На Павле Мироныче
сюртук изодран, и на гостиннике тоже.
- За что дрались? - спрашивает Цыганок.
А они оба кладут ему по барашку на стол и отвечают:
- Ничего,- говорят,- ваше высокоблагородие, не было, мы опять в полной
приязни.
- Ну, прекрасно, если за побои не сердитесь - это ваше дело; а как же
вы смели сделать беспорядок в городе? Зачем вы на Полешской площади все
корыты, и лубья, и оглобли поваляли?
Гостинник говорит, что по нечаянности.
- Я,- говорит,- его хотел вести ночью в полицию, а он - меня; друг
дружку тянули за руки, а мясник Агафон мне поддерживал; в снегу сбились, на
площадь попали - никак не пролезть... все валяться пошло... Со страху
кричать начали... Обход взял... часы пропали...
- У кого?
- У меня.
Павел Мироныч говорит:
- И у меня тоже.
- Какие же доказательства?
- Для чего же доказательства? Мы их не ищем.
- А мясника Агафона кто под корыто подсунул?
- Этого знать не можем,- отвечает гостинник,- не иначе как корыто на
него повалилось и его прихлопнуло, а он заснул под ним хмельной. Отпустите
нас, ваше высокоблагородие, мы ничего не ищем.
- Хорошо,- говорит Цыганок,- только надо других кончить. Введите сюда
другого дьякона. Пришел черный дьякон. Цыганок ему говорит:
- Вы это зачем же ночью Судку разбили?
Дьякон отвечает:
- Я,- говорит,- ваше высокоблагородие, был очень испугавшись.
- Чего вы могли испугаться?
- На льду какие-то люди стали громко "караул" кричать; я назад бросился
и прошусь к будошнику, чтобы он меня от подлетов спрятал, а он гонит: "Я,-
говорит,- не встану, а подметки под сапоги отдал подкинуть". Тогда я с
перепугу на дверь понапер, дверь сломалась. Я виноват - силом вскочил в
будку и заснул, а утром встал, смотрю: ни часов, ни денег нет.
Цыганок говорит:
- Что же, елецкие? Видите, и этот дьякон через вас пострадал, и у него
часы пропали.
Павел Мироныч и дядя отвечают:
- Ну, ваше высокоблагородие, нам надо домой сходить занять у знакомцев,
здесь при нас больше нету.
Так и вышли все, а часы там остались, и скоро в этом во всем утешились,
и много еще было смеху и потехи, и напился я тогда с ними в первый раз в
жизни пьян в Борисоглебской и ехал по улице на извозчике, платком махал.
Потом они денег в Орле заняли и уехали, а дьякона с собой не увезли, потому
что он их очень забоялся. Как ни просили - не поехал.
- Я,- говорит,- очень рад, что мне господь даровал с вас за мою обиду
тыщу рублей получить. Я теперь домик обстрою и здесь хорошее место у
секретаря выхлопочу, а вы, елецкие, как я вижу, очень дерзки.
Для меня же настало испытанье ужасное. Маменька от гнева на меня так
занемогли, что стали близко гробу. Унылость во всем доме стала повсеместная.
Лекаря Депиша не хотели: боялись, что он будет обо всем состоянье здоровья
расспрашивать. Обратились к религии: в девичьем монастыре тогда жила мать
Евникея, у которой была иорданская простыня, как Евникея в Иордане-реке
омочилась, так ею потом отерлась. Этой простыней маменьку скрывали. Не
помогло. Каждый день в семи церквах с семи крестов воду спускали. Не
помогло. Мужик-леженка был, Есафейка,все лежнем лежал, ничего не работал,-
ему картуз яблочной резани послали, чтобы молился. То же самое и от этого
помощи не было. Только наконец, когда они вместе с сестрой в Финогеевичевы
бани пошли и там их рожечница крови сколола, только тогда она чем-нибудь
распоряжаться стала. Иорданскую простыню Евникее велела отдать назад, а себе
стала искать взять в дом сиротку воспитывать.
Это свахино было научение. Своих детей у нее много было, но она еще до
сирот была очень милая - все их приючала и маменьке стала говорить:
- Возьми в дом чужое дитя из бедности. Сейчас все у тебя в своем доме
переменится: воздух другой сделается. Господа для воздуха расставляют цветы,
конечно, худа нет; но главное для воздуха - это чтоб были дети. От них
который дух идет, и тот ангелов радует, а сатана - скрежещет... Особенно в
Пушкарной теперь одна девка: так она с дитем бьется, что даже под орлицкую
мельницу уже топить носила.
Маменька проговорила:
- Скажи, чтоб не топила, а мне подкинула.
В тот же день у нас девочка Маврутка и запищала и пошла кулачок сосать.
Маменька ею занялась, и перемена в них началась. Стали мне оказывать
язвительность.
- Тебе,- говорят,- к Велику Дню ведь обновы не надо; ты теперь пьющий,
тебе довольно гуньку кабацкую.
Я уже все терпел дома, но и на улицу мне тоже нельзя было глаза
показать, потому что рядовичи, как увидят, дразнятся:
- С дьякона часы снял.
Ни дома не жить, ни со двора пройтись.
Одна только сирота Маврутка мне улыбалась.
Но сваха Матрена Терентьевна меня спасла и выручила. Простая была баба,
а такая душевная.
- Хочешь,- говорит,- молодец, чтоб тебе голову на плечи поставить? Я
так поставлю, что если кто над тобой и смеяться будет - ты и не
почувствуешь.
Я говорю:
- Сделайте милость, мне жить противно.
- Ну, так ты,- говорит,- меня одну и слушай. Поедем мы с тобою во
Мценск - Николе Угоднику усердно помолимся и ослопную свечу поставим; и женю
я тебя на крале на писаной, с которой ты будешь век вековать, Бога
благодарить да меня вспоминать и сирот бедных жаловать, потому я к сиротам
милосердная.
Я отвечаю, что я сирот и сам сожалею, а замуж за меня теперь которая же
хорошая девушка пойдет.
- Отчего же? Это ничего не значит. Она умная. Ты ведь не со двора
вынес, а к себе принес. Это надо различать. Я ей прикажу понять, так она все
въявь поймет и очень за тебя выйдет. А мы съездим как хорошо к Николе во все
свое удовольствие: лошадка в тележке идти будет с клажею, с самоваром, с
провизией, а мы втроем пешком пойдем по протуварчику, для Угодника
потрудимся: ты, да я, да она, да я себе для компании сиротку возьму. И она,
моя лебедка, Аленушка, тоже сирот сожалеет. Ее со мной во Мценск отпускают.
И вы тут с ней пойдете-пойдете, да сядете, а посидите-посидите, да опять по
дорожке пойдете и разговоритесь, а разговоритесь, да слюбитесь, и как
вкусишь любви, так увидишь ты, что в ней вся наша и жизнь, и радость, и
желание прожить в семейной тихости. А на все людские речи тебе тогда будет
плевать, да и лица не взворачивать. Так все доброй пойдет, и былая шалость
забудется.
Я и отпросился у маменьки к Николе, чтобы душу свою исцелить, а
остальное все стало, как сваха Терентьевна сказывала. Подружился я с девицей
Аленушкой, и позабыл я про все про истории; и как я на ней женился и пошел у
нас в доме детский дух, так и маменька успокоилась, а я и о сю пору живу и
все говорю: благословен еси, Господи!
Закладка в соц.сетях
