Жанр: Классика
Герои отечественной войны по гр. л. н. толстому
... да и который притом же можно очень кстати рассказать в этом
месте.
Дело касается описанной гр. Толстым сцены у моста, когда графом
Растопчиным овладело какое-то непостижимое бешенство, и он, вырвав из рук
казака нагайку, начал ею хлестать во все стороны по столпившемуся у моста
народу.
Дед мой, служивший в то время в Москве, спасался со своею семьею
бегством в Орловскую губернию. Они ехали в большой, тяжело навьюченной
рессорной брике, которую едва тащила пара лошадей, неслыханно дорогою ценою
нанятых у какого-то калужского мужика. Семейство деда было затерто у моста
необозримою толпою, которая теснилась, жалась и торопилась переправиться
через мост, чтобы попасть на дорогу. Казаки и драгуны старались дать
кое-какой порядок этой переправе и немилосердно рассыпали направо и налево
щедрые колотушки нагайками и ножнами сабель. Угрожаемый этими блюстителями
порядка, народ на минуту стихал, но потом вдруг снова рвался, как попало,
вперед на мост: одни прорывались и, получив несколько ударов по спине и по
шее, уезжали, других заворачивали, отчего давка и суматоха увеличивались
более. Тогда люди благоразумные решили не толкаться и ждать своей очереди
по ряду, пока толпа хоть немножко разредеет. В числе этих благоразумнейших,
добровольно становившихся в порядок, был и мой дед. Не видя никакой
возможности переправиться через мост немедленно, он съехал с дороги к
берегу и остановился у затона. Здесь было гораздо свободнее, и сместившиеся
сюда беглецы, стоя спокойно в стороне, наблюдали терпеливо суетливую
переправу. Несмотря на всю суету и безвременье, некоторые тут же начали
подкрепляться водочкою, пирожками и другими захваченными с собою в дорогу
запасами, а два купеческие семейства даже поставили самовар и уселись у
самой воды пить чай.
По случаю дед мой здесь столкнулся с знакомыми: это был пожилой
регистратор одного из сенатских департаментов с второбрачною женою, молодою
толстенькою весноватою бабочкою, известною склонностию при всяком удобном
случае венчать рогами чело своего пожилого супруга. У рогожаной кибитки
этого семейства, как раз грядка к грядке, пристала телега, на которой на
кучах всякого домашнего скарба сидели, пригорюнясь, старушка и длинный
худой молодой человек с огненно-рыжими курчавыми волосами, курносым носом,
карими глазами и рядом перламутровых белых зубов. Это был приказный из той
регистратуры, которою правил муж слабовольной блондинки. В своем кружке
рыжий приказный слыл за отчаянного и счастливого волокиту: он очаровывал
приказничих своими светскими манерами и разными приятными талантами, умел
смешно копировать обманываемых им мужей, пел и играл на щипок на гитаре.
Спасаясь со своею матерью из Москвы в неведомую глубь России, этот
канцелярский ловелас двенадцатого года вез с собою и свою гитару, которая,
как вещь бренная и хрупкая, была привязана веревочкою на самом верху воза.
Пристав у затона, в ожидании пропуска на мост, приказный заметил с одной
стороны своей телеги податливую жену регистратора, а с другой брику, в
которой сидели моя, молодая в то время бабушка и ее две хорошенькие
сестры-девушки, и почувствовал неотразимое желание обратить на себя женское
внимание и приволокнуться, сколько позволяли обстоятельства. Помещаясь
высоко на возу, как собака на заборе, приказный отвязал свою гитару и,
подыгрывая себе, запел:
Барышни злодейки,
С вами пропадешь,
От вас, чародейки,
Места не найдешь.
Бабка моя и ее сестры несколько смешались от этого заигрывания и
сидели, делая вид, что они не слышат ни песен, не замечают самого певца; но
весноватая регистраторша так и выставлялась к нему всею своею полною и
сочною фигурою. Мужа это приводило в ярость: он требовал, чтобы жена не
смотрела на соблазнителя, и грозил чем-то самому соблазнителю; но ни жена,
ни приказный его не слушали, и один продолжал петь свои песни, а другая
посылала ему ответные выстрелы скоромными глазами. В это время влетел сюда
в середину этих спокойно ожидавших очереди людей граф Растопчин и, хлеща с
азартом кого попало нагайкою, вытянул ею со всей силы ревнивого
регистратора. Чиновник взвыл и, с умыслом ли или без умысла, с одного
страха и желания подставить вместо своей спины чужую, отчаянно крикнул:
"Ваше сиятельство! это вот он, он разбойник!" И регистратор указал на
приказного, который, разиня от удивления рот, вскочил на своем возу на ноги
и стоял, вытянувшись во весь рост, с гитарою в руке.
Граф Растопчин вскрикнул: "А!", и мгновенно бросился со своею нагайкою
на указанного ему приказного. Приказный как мы сказали, стоял высоко, и
потому граф, примеряясь достать его, с такою силою замахнул нагайку, что ее
перержавевшее ушко, соединявшее плеть с рукояткою, разорвалось, и плеть,
высоко взвившись в воздух, исчезла, а в руке Растопчина осталось одно
кнутовище. Сердитый граф пришел еще в большую ярость от этого несчастия и
ткнул приказного концом кнутовища в живот. Приказный был заведомо
необыкновенно щекотлив, до того, что с ним делались судороги, если его
кто-нибудь из товарищей хватал для смеха за колено. Когда граф ткнул его в
живот, он вдруг побледнел, выронил из рук свою гитару и, падая с сжатыми от
судороги кулаками с воза, вскрикнул:
"Граф, я щекотлив!"
Растопчин страшно испугался. Он принял слова приказного и его прыжок
совершенно в другом, несколько небезопасном для себя смысле. Отпрянув
назад, граф бросился в коляску и, крикнув оттуда приказному. "Мерзавец!",
покатил и скрылся из вида.
Впоследствии, в течение моей жизни, мне довелось не раз слышать этот
анекдот приснащенным другому высокопоставленному лицу, которое имело
привычку ругать площадными словами и дергать за пуговицы стоящих в строю
офицеров, но, имея полнейшее доверие к словам моего никогда не лгавшего
деда, я имею слабость считать позднейший рассказ в этом роде вариациею на
тему, действительно разыгранную графом Растопчиным и щекотливым приказным.
XII О НЕКОТОРЫХ КРИТИКАХ, НАПИСАННЫХ
ПО ПОВОДУ "ВОЙНЫ И МИРА"
Вот и весь наш отчет о последнем из вышедших до сих пор томов
наилучшего русского исторического романа.
Мы оговаривались в начале нашей статьи, что мы пишем не более как
отчет, и просили не подозревать в нас желания написать критику по этому
прекрасному и многозначащему сочинению.
Это не наше дело, не дело газеты.
Но тем не менее мы находим себя и в средствах и вправе заключить наш
отчет несколькими небольшими замечаниями о рассмотренной нами книге, о
свойствах таланта и направления ее автора и, кстати, о некоторых наиболее
заметных критиках его последнего сочинения.
Во-первых, мы не можем не заметить и не пожалеть о том, что пятый том
"Войны и мира" написан местами весьма небрежно. Есть страницы, и их, к
сожалению, не мало, где эта небрежность изложения достигает до того, что
через нее самые мысли становятся неясными и изложение теряет много своей
прелести и силы. Мы вовсе не претендуем на автора за своебытность его языка
и некоторых его литературных приемов, но имеем полное право жалеть, что
такое прекрасное произведение, как "Война и мир", в очень многих местах
(особенно пятого тома), не свободно от таких стилистических недостатков,
которые были бы довольно непростительны даже и в газете, где всякая почти
работа делается на срок, а нередко и к спеху, чего с романистом,
находящимся в положении уважаемого графа, конечно, быть не могло.
Но, указав на этот недостаток романа, мы считаем долгом добавить, что
всеми почти усматриваемая в "Войне и мире" шероховатость слога и некоторая
неточность выражений не могут отнимать у этого сочинения имени сочинения
прекрасного, точно так же как горы и овраги земного шара не могут лишать
этого шара права называться круглым. Существование гор и буераков мы
отрицать не можем, но шар тем не менее кругл.
Теперь, во-вторых, о самом авторе, о силе и духе самого творца этого
произведения, составляющего гордость современной литературы.
Кроме ветреных и легкомысленных критиков, рассматривающих произведение
графа Толстого лишь с одной стороны, именно с той стороны, которою "Война и
мир" не подходит к бесплодному и в настоящее время уже беспочвенному
направлению предвзятого отрицания, графу Толстому был сделан один забавный
упрек и одно не менее забавное и неосновательное определение его значения в
ряду современных романистов. Один философствующий критик упрекнул автора,
что он "просмотрел народ и не дал ему принадлежащего значения в своем
романе".
Говоря по истине, мы не знаем ничего смешнее и неуместнее этой
забавной укоризны писателю, сделавшему более чем все для вознесения
народного духа на ту высоту, на которую поставил его граф Толстой, указав
ему оттуда господствовать над суетою и мелочью деяний отдельных лиц,
удерживавших за собою до сих пор всю славу великого дела. Вся
несостоятельность этого простодушного укора столь очевидна, что его
недостойно и опровергать.
Другой, также философствующий рецензент, классифицируя творческие силы
автора и стараясь проникнуть во святая души его, нашел истинно
замечательный способ записать графа Толстого в особую категорию реалистов,
категорию, которая, впрочем, не имеет ничего общего с так называемыми на
языке наших философских критиков "грубыми реалистами". Замечательный вывод,
одновременно свидетельствующий и о верности собственных представлений
критика, угнетаемой потребностию классификации, и о всяком отсутствии в нем
столь необходимой для критического писателя чуткости!
Если уже есть неотразимая потребность ныне вновь перечислять графа Л.
Н. Толстого в какую-нибудь категорию истов, то не позволительнее ли всего
было бы отнести его совсем не к разряду каких бы то ни было реалистов
(каким он никогда не был, ни в одной написанной им строке), а совсем к
другой категории мыслителей, к другой плеяде писателей, понимающих земную
жизнь не так, как может принять ее какой бы то ни было грубый или нежный
реалист? Его одухотворенный князь Андрей в свои предсмертные минуты
возносится совсем над земным человеком: любовь к страстно любимой женщине в
нем не остается ни одной секунды на той степени, на какой мы ее видели,
пока в князе говорил его перстный Адам. Но вот "взошло в дверь оно", и...
любовь князя не падает и не увеличивается по отношению к любимому лицу, а
она совсем становится иною любовью, какою не любят никакие реалисты.
Читая это превосходное место в романе графа Льва Толстого, невольно
вспоминаешь другое место у другого графа Толстого (Алексея
Константиновича), и тут совершенно неожиданно и вдруг два эти однофамильные
и одномысленные писатели начинают пояснять нам друг друга.
Желая проникнуть в красноречивое молчание человека, умирающего с
чувством сознания высших призваний смертного, мы можем читать строки
Алексея Толстого и понимать, что князь Андрей теперь в своей любви уж
ощущал
Не узкое то чувство,
Которое, два сердца съединив.
Стеною их от мира отделяет.
Больной телом, но пробудившийся от "сна жизни; -, князь ощущал любовь,
которая
Его роднила со вселенной,
Всех истин он источник видел в ней.
Всех дел великих первую причину.
Чрез ту любовь он
смутно понимал
Чудесный строй законов бытия,
Явлений всех сокрытое начало.
Он видел
все ее лучи,
раскинутые врозь по мирозданью, - лучи, которые он в себе готов
"соединить".
Сосредоточил бы их блеск блудящий
И сжатым светом ярко б озарил
Своей души неясные стремленья.
Он весь уже
Одно звено той бесконечной цепи,
Которая, в связи со всей вселенной,
Восходит вечно выше к божеству.
И таков автор "Войны и мира" везде, таков он во всех тех строках
своего романа, которые более рельефно выдают его субъективные чувства и
отношения к людям и природе. Вспомним размышления князя Андрея перед
возрождающимся дубом и подержим в памяти прочитанную теперь кончину этого
самого князя... и это называется реалист!! Почему, - если уже философским
начетчикам, разбирающим художественные произведения, необходимо
классифицировать авторов по отделам истов, - почему, говорим, они, мудря
над зачислением автора "Войны и мира" в определенную группу мыслящих людей,
не вспомнили о спиритуалистах, с которыми давно замечено столько родного и
общего у графов Толстых (Льва и Алексея Константиновича). Мы говорим о
спиритуалистах, сильных и ясных во всех своих разумениях дел жизни не одною
мощию разума, но и постижением всего "раскинутого врозь по мирозданью"
владычным духом, который, "в связи со всей вселенной, восходит выше к
божеству"...
Мы не имеем чести знать личные мнения автора "Войны и мира", но,
знакомые со всеми высказанными им в печати чувствами, верованиями и
надеждами, мы решаемся со спокойствием утверждать, что зачисление его по
последней категории было бы гораздо ближе к истине, чем желание представить
в нем некоторую квинтэссенцию реализма, хотя бы даже имеющего честь не
возбуждать против себя и самой безвредной злобы философских начетчиков.
Теперь - третье и последнее замечание насчет критиков военных,
занимающихся не авторскою личностию и красотою его произведения, а правдою
его выводов и заключений о вопросах, касающихся отечественной войны. Со
стороны этих специалистов сделаны графу Толстому наибольшие и
наичувствительнейшие укоризны. Эти критики высказали то мнение, что граф
Толстой отвергает всякое значение военных талантов и баталических гениев.
Им, этим критикам, показалось оскорбительным, что граф Толстой больше верит
"старым памятям", чем авторитетным, по мнению критиков, записям, и что он
отверг будто бы всякое значение военных способностей Кутузова с Наполеоном
и их сподвижников.
[Странная претензия за внимание к старым памятям! Что можно было бы
сделать без них для того, чтобы воспроизвесть очерки лиц, представленных
сухими и подцензурными историками и реляторами, вполне зависимыми от тех, о
ком они доносили и писали? Можно ли, например, по печатным источникам
нарисовать сколько-нибудь похожий портрет Аракчеева или фельдмаршала графа
Каменского, если не черпнуть живой струи из новогородских памятей о первом,
который желал доказать императору Александру Павловичу, что военные
поселения благоденствуют, и, показывая государю избы поселенцев, пересылал
из одной избы в другую одного и того же жареного гуся, и из орловских
преданий о втором, который то потешал Орел крепостным театром, то травил у
себя на дворе духовенство, осмелившееся прийти к нему с христианскою
требою? Все эти герои жили и свирепствовали в век цензурного гнета и
литературного безмолвия, и про них не напечатано почти ничего того, что
стоило бы напечатать, дабы потомство могло себе представить их такими,
какими они действительно были. Семейные предания и старые памяти тут
единственный материал. (Прим. автора.)]
Нам опять приходится поневоле удивляться этим роковым для критиков
мнениям. Где они в новом сочинении графа Толстого нашли отрицание военных
талантов и неуважение к способностям князя Кутузова и французского
императора? Автор нигде решительно не высказался в своем сочинении против
значения военного гения, но он везде поставил его в тесную зависимость от
духа народа, с которым заодно или врозь действует гений... Что же тут
невероятного или что странного и предосудительного и для правды дела и для
патриотизма автора? Не известно ли критикам, что у падавших народностей в
самую крайнюю минуту их падения являлись очень замечательные военные
таланты и... не могли сделать ничего капитального для спасения отчизны?
Оставляя в стороне большие исторические примеры, которые должны быть на
счету у всех начинающих трактовать о делах подобного рода, вспомним одну
столь популярную ныне Польшу, последний воинственный вождь которой, тоже
популярный и сведущий в военном деле, Костюшко, бросил на землю меч свой и
воскликнул: "Finis Poloniae!" {Конец Польше! (лат.)} В этом восклике
способнейшего вождя народного ополчения поляки напрасно видят нечто
легкомысленное. Костюшко видел, что в низком уровне духа страны было уже
нечто невозвратно изрекшее его любимой родине "Finis Poloniae!" Столь
велико и всесильно значение духа народа и столь зависимо от него значение
вождя военных и всяких иных сил его! (Тем, кому это кажется темно и
непонятно, рекомендуем новое сочинение Н. И. Костомарова "Последние годы
Речи Посполитой", там это рассказано и доказано с большим мастерством.)
Никто не может с успехом предводительствовать тем, что само в себе
заключает лишь одну слабость и все элементы падения. Костюшко, воскликнув
свое роковое "Finis Poloniae!", собственно говоря, не сказал этим ничего
такого, что в сотой доле равнялось бы изречению Монтескье, что "всякое
правительство впору своему народу". Что такое в самом деле одна
"закончившаяся" Польша в сравнении с судьбою наций, управляемых
правительствами, от которых они страдают и которых должны стыдиться,
сознавая в то же время, что эти правительства держатся в них единственно в
силу возможности в них держаться? Падение одной Польши решительно ноль в
сравнении с этим неотрицаемым и наипечальнейшим мировым фактом! Всякой
дурно управляемой стране дурно от ее плохого правительства потому, что
такое правительство ей впору - другими словами, что она не умеет создать
необходимости уничтожения существующего дурного правления и установления
лучшего. Дело столь ясно, что становится непостижимо, каким образом
строгое, но правдивое осуждение духу народов, выраженное в Монтескье,
считается правдивым и безобидным для всех без исключения народов, а
болезненный крик Костюшки, не выразивший ничего иного, как тот же самый
приговор по отношению к одной Польше, вменяется ему очень многими друзьями
Польши в осуждение? Дух народа пал, и никакой вождь ничего не сделает,
точно так же, как сильный и сознающий себя народный дух сам неведомыми
путями изберет себе пригодного вождя, что и было в России с засыпавшим
Кутузовым, которого кадетствующий граф Растопчин ставил наряду с
сумасшедшими из желтого дома, а Ермолов дурачил, посылая ему вместо
донесения лист белой бумаги. В чем тут отрицание военного гения, военных
знаний и военных талантов - мы решительно не можем доискаться, и видим во
всем рассматриваемом нами сочинении автора "Войны и мира-" не более как
довольно старую и весьма верную мысль, что военные вожди, как и мирные
правительства, состоят в непосредственной зависимости от духа страны и вне
пределов, открываемых им для эксплуатации этим духом, ничего совершить не
могут. Иначе с верою в независимую силу личности можно дойти до того, до
чего, по одесским рассказам, доходили в Крымскую войну, во время осады
Одессы, тамошние евреи. В то время, как известно, на высоте еврейской
цивилизации в России засверкал редактор еврейского журнала "Рассвет"
господин Рабинович. Это было время необыкновенно быстрых успехов. Маленькие
люди возносились от земли в тумане всеобщего опьянения прогрессом, толклись
в воздухе, как мошки, и тучами падали в родное болото. В Одессе не знали
меры этой чехарде, пока, наконец, не дошли до геркулесовых столбов безумия,
с которым и прокричали, через Листок прославленного Общества пароходства и
торговли г. Новосильского, такое приветствие редактору этой конторской
газеты:
Да здравствует прогресс, сын века,
И редактор "Листка" Громека!
Рабинович получил таким же точно совершенно не зависящим от него
образом неожиданную и огромную популярность в Одессе. Популярность эта была
столь велика, что одесские евреи, как рассказывают, стали считать редактора
своего "Рассвета" ответственным во всем худом и добром, что выпадало на
долю их края, и при виде летевших над их городом неприятельских ядер и
бомб, как и при объявлении потом рекрутских наборов, отчаянно кричали: "О,
вей, Рабинович! Ай, ой, ой, Рабинович! Рабинович! Рабинович!" - как будто
бы и в самом деле г. Рабинович мог защитить их от неприятельских ядер и от
наборов.
Идучи путем слепого преклонения перед независимостью значения
отдельных личностей, не мудрено дойти до того же самого, до чего доходили
южнорусские евреи со своим г. Рабиновичем; но это отнюдь не будет ни к
чести, ни к славе разделяющих такое увлечение личностию, получившею в их
глазах вовсе не принадлежащее ей значение.
Та крымская война, о которой мы здесь вспомнили, дает нам тысячу
примеров, оправдывающих выводы графа Толстого и убеждающих нас, как мало
зависят общие судьбы дела от единичной личности, в руки которой оно
попадает по тому или другому случаю. Защита Севастополя и вообще вся
последняя крымская война несомненно принадлежат к геройским подвигам
русских, но вспомним только, в чьих руках не перебывало это великое дело и
чему оно не подвергалось? Не касаясь того, чего в настоящее время еще
неудобно касаться, вспомним лишь то, что уже рискнула вскрыть наша печать:
вспомним напечатанные в одном прекратившемся издании статьи "Изнанка
Крымской войны", вспомним дело Затлера по продовольствию войск, отчеты
профессора Гюббинета по врачебной части в армии, - вспомним тех, кто
делался героями великой страды, которую несла вся Россия... вспомним
сомнительного матроса Кошку, который, по отчетам газет, чуть не летал в
вражий лагерь в шапке-невидимке на ковре-самолете; вспомним одного
невинного офицерика и "петербургских патриотов", куривших в честь этого
юноши папиросы его имели в то время, как гангренозные раны солдат русской
армии перевязывались соломою, а корпия, которую щипали на своих soirees
{вечерах (франц.)} наши дамы, перепродавалась, через татар и евреев, в
неприятельские госпитали... Вспомним все это - и замолчим, признавая
несомненную пользу правдивых картин графа Толстого, или уже станем тоже,
что ли, кричать что-нибудь вроде: "Ой, Рабинович, Рабинович!"
Нет, оставим всякую шутку и заключим лучше наши последние заметки о
"Войне и мире" выражением желания наибольшего доверия к автору со стороны
публики и приложения возможно больших забот со стороны всех и каждого к
воспитанию в себе и в ближнем того великого духа, которым крепка сила
русской земли, независимо от всех погрешностей тех, которые ею в ту или
другую минуту управляют и, как Растопчин, срывают подчас гневливость свою
на беззащитных "маленьких шельмах", оставляя во всей неприкосновенности
Обер-Шельму.
Но рассмотренное нами сочинение (написанное, по определению некоторых
критиков, автором "суеверным и ребячливым фаталистом") имеет в наших глазах
еще большее значение в приложении к решению многих практических вопросов,
которые время от времени могут повторяться и даже несомненно повторяются со
свойственною им роковою неотразимостью. Они где-то зарождаются, восстают и
текут, влеча за колесами двигающей их колесницы своих Кутузовых и
Болконских, Верещагиных и Растопчиных, Васек Денисовых и понизовых дам, не
хотящих "кланяться французу". Если зорче осмотримся и обсчитаем весь ворох
своей коробьи повернее, то увидим, что все эти бойцы и выжидатели, все эти
верующие и неверные, одухотворяющиеся и лягушествующие, выскочки и хороняки
- все они опять живы и с нами опять. Все это опять старые кости наших
русских счет, на которых нам приходится без хитрых счислителей смекать наши
капиталы и силы. Кости этих счет, может быть, и поизменились, - та
подцвела, а та выцвела, но значение их на общей скале все то же - все они
снова покорно ложатся на данный пруток по десятку: стоящий шелиг смешается
в счете с алтыном, и сложится снова из них богатство и слава народа. Верно
разумевая их, можем считать на них просто и верно.
Книга графа Толстого дает весьма много для того, чтобы, углубляясь в
нее, по бывшему разумевать бываемая и даже видеть в зерцале гадания
грядущее.
ПРИМЕЧАНИЯ
ГЕРОИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ ПО ГP. Л. Н. ТОЛСТОМУ
("Война и мир". Соч. гр. Л. Н. Толстого, т. V, 1869 г.)
Впервые опубликовано в газете "Биржевые ведомости", 1869, ЉЉ 66, 68,
70, 75, 93, 99 и 109, от 9, 11, 13, 18 марта, 11, 12 и 25 апреля; без
подписи. Одновременно с 11 марта статья перепечатывалась в "Вечерней
газете". В "Биржевых ведомостях" от 25 апреля указывалось, что "окончание
будет", однако продолжения статьи не последовало. На принадлежность статьи
Лескову впервые указал А. Н. Лесков (см. "Жизнь Николая Лескова", стр. 291;
см. также Б. Эйхенбаум Лев Толстой. Книга вторая. 60-е годы. Л. -М., 1931,
стр. 257, 415). Впоследствии не перепечатывалось.
Н. Н. Гусев считает, что Лескову принадлежит и статья о томе шестом
"Войны и миря", появившаяся без подписи в "Биржевых ведомостях", 1870, Љ
149 от 4 апреля (см Н. Н. Гусев. Лев Николаевич Толстой. Материа
Закладка в соц.сетях
