Жанр: Классика
Фигура
... на коленях стоять, что даже падал
и на ковре ничком лежал, а всё молился. Мешать ему или как-нибудь перебить
молитву считалось - боже сохрани! На это, кажется, даже при штурме никто бы
не отважился, потому что помешать ему - всё равно что дитя разбудить, когда
оно не выспалось. Начнет кукситься и капризничать, и тогда его ничем не
успокоишь. Адъютанты у него это знали, - иные и сами тоже были богомолы -
другие притворялись. Он не разбирал и всех таких любил и поощрял.
Как только, бывало, он покажется, штабные сейчас различали, если он
намолился, и тогда в хорошем расположении, и все бумаги несли, потому что,
намолившись, он добр и тогда всё подпишет.
На мою долю как раз такое счастие и досталось: как Сакен вышел ко всем
в приемную, так один опытный говорит мне:
- Вы хорошо потали; нынче его обо всём можно просить; он теперь
намолившись.
Я полюбопытствовал:
- Почему это заметно?
Опытный отвечает:
- Разве не видите - у него колени белеются, и над бровями светлые
пятнышки... как будто свет сияет... Значит, будет ласковый.
Я сияния над бровями не отличил, а панталоны у него на коленях
действительно были побелевши.
Со всеми он переговорил и всех отпустил, а меня оставил на самый послед
и велел за собою в кабинет идти.
"Ну, - думаю, - тут будет развязка". И сон прошёл.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
В кабинете у него большая икона в дорогой ризе, на особом возвышении, и
трисоставная лампада в три огня горит.
Сакен прежде всего подошёл к иконе, перекрестился и поклонился в землю,
а потом обернулся ко мне и говорит:
- Ваш полковой командир за вас заступается. Он вас даже хвалит -
говорит, что вы были хороший офицер, но я не могу, чтобы вас оставить на
службе!
Я отвечаю, что я об этом и не прошу.
- Не просите! Почему же не просите?
- Я знаю, что это нельзя, и не прошу о невозможном.
- Вы горды!
- Никак нет.
- Почему же вы так говорите - "о невозможном?" Французский дух!
гордость! У бога всё возможно! Гордость!
- Во мне нет гордости.
- Вздор!.. Я вижу. Всё французская болезнь!.. своеволие!.. Хотите всё
по-своему сделать!.. Но вас я действительно оставить не могу. Надо мною тоже
выше начальство есть... Эта ваша вольнодумная выходка может дойти до
государя... Что это вам пришла за фантазия!..
- Казак, - говорю, - по дурному примеру напился пьян до безумия и
ударил меня без всякого сознания.
- А вы ему это простили?
- Да, я не мог не простить!..
- На каком же основании?
- Так, по влиянию сердца.
- Гм!.. сердце!.. На службе прежде всего долг службы, а не сердце... Вы
по крайней мере раскаиваетесь?
- Я не мог иначе.
- Значит, даже и не каетесь?
- Нет.
- И не жалеете?
- О нём я жалею, а о себе нет.
- И ещё бы во второй раз, пожалуй, простили?
- Во второй раз, я думаю, даже легче будет.
- Вон как!.. вон как у нас!.. солдат его по одной щеке ударил, а он ещё
другую готов подставить.
Я подумал: "Цыц! не смей этим шутить!" - и молча посмотрел на него с
таковым выражением.
Он как бы смутился, но опять по-генеральски напетушился и задает:
- А где же у вас гордость?
- Я сейчас имел честь вам доложить, что у меня нет гордости.
- Вы дворянин?
- Я из дворян.
- И что же, этой... noblesse oblige... {благородное происхождение
обязывает (франц.)} дворянской гордости у вас тоже нет?
- Тоже нет.
- Дворянин без всякой гордости?
Я молчал, а сам думал:
"Ну да, ну да: дворянин, и без всякой гордости, - ну что же ты со мной
поделаешь?"
А он не отстает - говорит:
- Что же вы молчите? Я вас спрашиваю об этой - о благородной гордости?
Я опять промолчал, но он ещё повторяет:
- Я вас спрашиваю о благородной гордости, которая возвышает человека.
Сирах велел "пещись об имени своем"...
Тогда я, чувствуя себя уже как бы отставным и потому человеком
свободным, ответил, что я ни про какую благородную гордость ничего в
Евангелии не встречал, а читал про одну только гордость сатаны, которая
противна богу.
Сакен вдруг отступил и говорит:
- Перекреститесь!.. Слышите: я вам приказываю, сейчас перекреститесь!
Я перекрестился.
- Ещё раз!
Я опять перекрестился.
- И ещё... до трех раз!
Я и в третий раз перекрестился.
Тогда он подошёл ко мне и сам меня перекрестил и прошептал:
- Не надо про сатану! Вы ведь православный?
- Православный.
- За вас восприемники у купели отреклись от сатаны... и от гордыни и от
всех дел его и на него плюнули. О бунтовщик и отец лжи. Плюньте сейчас.
Я плюнул.
- И ещё!
Я ещё плюнул.
- Хорошенько!.. До трёх раз на него плюньте!
Я плюнул, и Сакен сам плюнул и ногою растер. Всего сатану мы оплевали.
- Вот так!.. А теперь... скажите, того... Что же вы будете с собой
делать в отставке?
- Не знаю ещё.
- У вас есть состояние?
- Нет.
- Нехорошо! Родственники со связями есть?
- Тоже нет.
- Скверно! На кого же вы надеетесь?
- Не на князей и не на сынов человеческих: воробей не пропадает у бога,
и я не пропаду.
- Ого-го, как вы, однако, начитаны!.. Хотите в монахи?
- Никак нет - не хочу.
- Отчего? Я могу написать Иннокентию.
- Я не чувствую призвания в монахи.
- Чего же вы хотите?
- Я хочу только того, чтобы вы не думали, что я умолчал о полученном
мною ударе из-за того, чтобы остаться на службе: я это сделал просто...
- Спасти свою душу! Понимаю вас, понимаю! я вам потому и говорю: идите
в монахи.
- Нет, я в монахи не могу, и спасать свою душу не думал, а просто я
пожалел другого человека, чтобы его не били насмерть палками.
- Наказание бывает человеку в пользу. "Любяй наказует". Вы не
дочитали... А впрочем, мне вас всё-таки жалко. Вы пострадали!.. Хотите в
комиссариатскую комиссию?
- Нет, благодарю покорно.
- Это отчего?
- Я не знаю, право, как вам об этом правдивее доложить... я туда
неспособен.
- Ну, в провианты?
- Тоже не гожусь.
- Ну, в цейхвартеры! - там, случается, бывают люди и честные.
Так он меня этим своим разговором отяготил, что я просто будто
замагнитизировался и спать хочу до самой невозможности.
А Сакен стоит передо мною - и мерно, в такт головою покачивает и,
загиная одною рукою пальцы другой руки, вычисляет:
- В Писании начитан; благородной гордости не имеет; по лицу бит; в
комиссариат не хочет; в провиантские не хочет и в монахи не хочет! Но я,
кажется, понял вас, почему вы не хотите в монахи: вы влюблены?
А мне только спать хочется.
- Никак нет, - говорю, - я ни в кого не влюблен.
- Жениться не намерены?
- Нет.
- Отчего?
- У меня слабый характер.
- Это видно! Это сразу видно! Но что же вы застенчивы, - вы боитесь
женщин... да?
- Некоторых боюсь.
- И хорошо делаете! Женщины суетны и... есть очень злые, но ведь не все
женщины злы и не все обманывают.
- Я сам боюсь быть обманщиком.
- То есть... Как?.. Для чего?
- Я не надеюсь сделать женщину счастливой.
- Почему? Боитесь несходства характеров?
- Да, - говорю, - женщина может не одобрять то, что я считаю за
хорошее, и наоборот.
- А вы ей докажите.
- Доказать всё можно, но от этого выходят только споры и человек
делается хуже, а не лучше.
- А вы и споров не любите?
- Терпеть не могу.
- Так ступайте же, мой милый, в монахи! Что же вам такое?! Ведь вам в
монахах отлично будет с вашим настроением.
- Не думаю.
- Почему? Почему не думаете-то? Почему?
- Призвания нет.
- А вот вы и ошибаетесь - прощать обиды, безбрачная жизнь... это и есть
монастырское призвание. А дальше что же ещё остается трудное? - мяса не
есть. Этого, что ли, вы боитесь? Но ведь это не так строго...
- Я мяса совсем никогда не ем.
- А зато у них прекрасные рыбы.
- Я и рыбы не ем.
- Как, и рыб не едите? Отчего?
- Мне неприятно.
- Отчего же это может быть неприятно - рыб есть?
- Должно быть, врожденное - моя мать не ела тел убитых животных и рыб
тоже не ела.
- Как странно! Значит, вы так и едите одно грибное да зелень?
- Да, и молоко и яйца. Мало ли ещё что можно есть!
- Ну так вы и сами себя не знаете: вы природный монах, вам даже схиму
дадут. Очень рад! очень рад! Я вам сейчас дам письмо к Иннокентию!
- Да я, ваше сиятельство, не пойду в монахи!
- Нет, пойдете, - таких, которые и рыб не едят, очень мало! вы схимник!
Я сейчас напишу.
- Не извольте писать: я в монастырь жить не пойду. - Я желаю есть свой
трудовой хлеб в поте своего лица.
Сакен наморщился.
- Это, - говорит, - вы Библии начитались, - а вы Библии-то не читайте.
Это англичанам идёт: они недоверки и кривотолки. Библия опасна - это мирская
книга. Человек с аскетическим основанием должен её избегать.
"Фу ты господи! - думаю. - Что же это за мучитель такой!"
И говорю ему:
- Ваше сиятельство! я уже вам доложил: во мне нет никаких аскетических
оснований.
- Ничего, идите и без оснований! Основания после придут; всего дороже,
что у вас это врожденное: не только мяса, а и рыбы не едите. Чего вам ещё!
Умолкаю! Решительно умолкаю и думаю только о том: когда же он меня от
себя выпустит, чтобы я мог спать...
А он возлагает мне руки на плечи, смотрит долго в глаза и говорит:
- Милый друг! вы уже призваны, но только вам это ещё непонятно!..
- Да, - отвечаю, - непонятно!
Чувствую, что мне теперь всё равно, - что я вот-вот сейчас тут же,
стоя, усну, - и потому инстинктивно ответил:
- Непонятно.
- Ну так помолимся, - говорит, - вместе поусерднее вот перед этим
ликом. Этот образ был со мною во Франции, в Персии и на Дунае... Много раз я
перед ним упадал в недоумении и когда вставал - мне было всё ясно.
Становитесь на ковре на колени и земной поклон... Я начинаю.
Я стал на колени и поклонился, а он зачитал умиленным голосом "Совет
превечный открывая Тебе"...
А дальше я уже ничего не слыхал, а только почудилось мне, что я как
дошёл лбом до ковра - так и пошёл свайкой спускаться вниз куда-то все глубже
к самому центру земли.
Чувствую что-то не то, что нужно: мне бы нужно куда-то лёгким пером
вверх, а я иду свайкой вниз, туда, где, по словам Гёте, "первообразы кипят,
- клокочут зиждящие силы". А потом и не помню уже ничего.
Возвращаюсь опять от центра к поверхности не скоро и ничего не узнаю:
трисоставная лампада горит, в окнах темно, впереди меня на том же ковре
какой-то генерал, клубочком свернувшись, спит.
Что это такое за место? - заспал и запамятовал.
Потихонечку поднимаюсь, сажусь и думаю: "Где я? Что это, генерал в
самом деле или так кажется..." Потрогал его... ничего - парной, тёплый, и
смотрю - и он просыпается и шевелится... И тоже сел на ковре и на меня
смотрит... Потом говорит:
- Что вижу?.. Фигура!
Я отвечаю:
- Точно так.
Он перекрестился и мне велел:
- Перекрестись!
Я перекрестился.
- Это мы с вами вместе были?
- Да-с.
- Каково!
Я промолчал.
- Какое блаженство!
Не понимаю, в чём дело, но, к счастью, он продолжает:
- Видели, какая святыня!
- Где?
- В раю!
- В раю? Нет, - говорю, - я в раю не был и ничего не видал.
- Как не видал! Ведь мы вместе летали... Туда... вверх!
Я отвечаю, что я летать летал, но только не вверх, а вниз.
- Как вниз!
- Точно так.
- Вниз?
- Точно так.
- Внизу ад!
- Не видал.
- И ада не видал?
- Не видал.
- Так какой же дурак тебя сюда пустил?
- Граф Остен-Сакен.
- Это я граф Остен-Сакен.
- Теперь, - говорю, - вижу.
- А до сих пор и этого не видал?
- Прошу прощения, - говорю, - мне кажется, будто я спал.
- Ты спал!
- Точно так.
- Ну так пошел вон!
- Слушаю, - говорю, - но только здесь темно - я не знаю, как выйти.
Сакен поднялся, сам открыл мне дверь и сам сказал:
- Zum Teufel! {К чёрту! (нем.)}
Так мы с ним и простились, хотя несколько сухо, но его ко мне милости
этим не кончились.
Я был совершенно спокоен, потому что знал, что мне всего дороже - это
моя воля, возможность жить по одному завету, а не по нескольким, не спорить,
не подделываться и никому ничего не доказывать, если ему не явлено свыше, -
и я знал, где и как можно найти такую волю. Я не хотел решительно никаких
служб, ни тех, где нужна благородная гордость, ни тех, где можно обходиться
и без всякой гордости. Ни на какой службе человек сам собой быть не может,
он должен вперёд не обещаться, а потом исполнять, как обещался, а я вижу,
что я порченый, что я ничего обещать не могу, да и не смею и не должен,
потому что суббота для человека, а не человек для субботы... Сердце
сжалится, и я не могу обещания выдержать: увижу страдание и не выстою... я
изменю субботе! На службе надо иметь клятвенную твёрдость и уметь самого
себя заговаривать, а у меня этого дарования нет. Мне надо что-нибудь самое
простое... Перебирал я, перебирал, - что есть самое простое, где не надо
себя заговаривать, и решил, что лучше пахать землю.
Но меня, однако, ждала ещё награда и по службе.
Перед самым моим выездом полковник объявляет мне:
- Вы не без пользы для себя с Дмитрием Ерофеичем повидались. Он тогда
был с утра прекрасно намолившись и ещё с вами, кажется, молился?
- Как же, - отвечаю, - мы молились.
- Вместе в блаженные селения парили?..
- То есть... как это вам доложить...
- Да, вы - большой политик! Знаете, вы и достигли, - вы ему очень
понравились; он вам велел сказать, что особым путем вам пенсию выпросит.
- Я, - говорю, - пенсии не выслужил.
- Ну, уж это теперь расчислять поздно, - уж от него пошло
представление, а ему не откажут.
Вышла мне пенсия по тридцати шести рублей в год, и я её до сих пор по
этому случаю получаю. Солдаты со мною тоже хорошо простились.
- Ничего, - говорили, - мы, ваше благородие, вами довольны и не
плачемся. Нам всё равно, где служить. А вам бы, ваше благородие, мы желали,
чтобы к нам в попы достигнуть и благословлять на поле сражения.
Тоже доброжелатели!
А я вместо всего ихнего доброжелания вот эту господку купил... Невелика
господка, да добра... Може, и Катря ещё на ней буде с мужем господуроваты...
Бидна Катруся! Я её с матерью под тополями Подолинского сада нашёл... Мать
хотела её на чужие руки кинуть, а сама к какой-нибудь пани в мамки идти. А я
вызверывся да говорю ей:
- Чи ты с самаго роду так дурна, чи ты сумасшедшая! Що тоби такэ
поднялось, щоб свою дытыну покинуты, а паньских своим молоком годувати!
Нехай их яка пани породыла, та сама и годует: так от бога показано, - а ты
ходы впрост до менэ та пильнуй свою дытыну.
Она встала - подобрала Катрю в тряпочки и пишла - каже:
- Пиду, куды минэ доля моя ведэ!
Так вот и живём, и поле орем, и сием, а чого нэма, о том не скучаем -
бо все люди просты: мать сирота, дочка мала, а я битый офицер, да ещё и без
усякой благородной гордости. Тпфу, яка пропаща фигура!
По моим сведениям, Фигура умер в конце пятидесятых или в самом начале
шестидесятых годов. О нём я не встречал в литературе никаких упоминаний.
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые, с подзаголовком "Из воспоминаний о праведниках", - журнал
"Труд", 1889, т. III, Љ 13. С сокращениями и изменениями в тексте вышло в
том же году отдельным изданием: Н. С. Лесков. Фигура. Рассказ Лескова. М.,
1889.
Стр. 227. ...известный русский аболиционист Дмитрий Петрович
Журавский... - Д. П. Журавский (1810 - 1856) всю жизнь занимался выкупом на
волю крепостных людей и завещал на это дело всё свое небольшое состояние.
Стр. 229. ...нехай так и личе... - пусть так и будет.
Дружина - жена.
Стр. 230. ...один служил даже в университете профессором... - Имеется в
виду Иван Мартынович Вигура (1819 - 1856), профессор государственного права
в Киевском университете.
Стр. 231. ..."праздники ваши ненавидит душа моя"... - цитата из Библии
(Книга пророка Исайи, I, 15).
Я служил под Сакеном... Вот тот самый Ерофеич, что и теперь ещё всё
акафисты читает. - Речь идет о графе Дмитрии Ерофеевиче Остен-Сакене (1790 -
1881) - генерале, участнике всех войн России с Наполеоном I,
русско-персидской войны 1826 - 1827, русско-турецкой войны 1828 - 1829 гг.,
участнике подавления польского (1831) и венгерского (1849) восстаний; в
Крымскую войну (с ноября 1854) начальнике севастопольского гарнизона;
отличался бездарностью и чрезвычайной набожностью.
Стр. 238. ...будто Филарет московский говорил графу Протасову: "Если я
умру, то Боже вас сохрани, не делайте обер-прокурором Муравьёва, а
митрополитом московским - киевского ректора (Иннокентия Борисова). - Филарет
Дроздов (1783 - 1867) - митрополит Московский; известный проповедник и
писатель по богословским вопросам. Протасов, Николай Александрович, граф
(1799 - 1855) - генерал, член Государственного совета, с 1833 по 1855 год -
обер-прокурор Святейшего синода. Иннокентий Борисов (1800 - 1857) -
знаменитый богослов и церковный проповедник, с 1830 г. Ректор Киевской
духовной академии, с 1841 г. архиепископ в Вологде, затем в Харькове и
Херсоне. Считался либералом, испытывал цензурные затруднения в печатании
некоторых своих сочинений. Муравьёв, Андрей Николаевич (1806 - 1874) -
религиозный писатель, некоторое время замещая обер-прокурора Священного
синода, в течение ряда лет добивался назначения на эту должность, а Филарет
оказывал ему в этом противодействие.
Стр. 239. Аудитор - должностное лицо в дореволюционных военных судах,
исполнявшее прокурорские обязанности.
Стр. 241. Сирах велел "пещись об имени своем"... - цитата из Библии
(Книга премудрости Иисуса, сына Сирахова, XXXIII, 23).
Стр. 242. "Любяй наказует"... - сокращенная цитата из Библии (Книга
притчей Соломоновых, III, 12).
Комиссариатская комиссия - учреждение, занимавшееся интендантским
снабжением армии.
Цейхвартер - интендантская должность, нечто вроде каптенармуса.
Стр. 244. Этот образ был со мною во Франции, в Персии и на Дунае... -
см. прим. к стр. 231 об Д. Е. Остен-Сакене.
Стр. 245. ...туда, где, по словам Гёте, "первообразы кипят, - клокочут
зиждящие силы..."... - Лесков ошибается: это цитата не из Гёте, а из поэмы
А. К. Толстого "Иоанн Дамаскин" (у А. К. Толстого: "Где первообразы кипят,
трепещут творческие силы").
Стр. 246. ...суббота для человека, а не человек для субботы... -
Евангелие от Марка, II, 27.
Закладка в соц.сетях
