Жанр: Классика
Дама и фефела
...ек и ехала к мужу в Сибирь, а
муж у нее до ссылки его содержал трактир и удивительно в чем провинился: к
нему пришли бунтари и говорят:
- Мы, брат, голодны, давай есть, а то повесим. Он им не стал подавать,
а они сами взяли, поели и ушли. Тогда пришли наши и спрашивают:
- У тебя ели? Он говорит:
- Да, - все взяли и съели!
Наши его побили, и посудили, и в Сибирь сослали. Ему и там хорошо.
Полячка на пароходной палубе стыла с своими ребятами.
Праша над нею сжалилась и услужила ей кипятком, просушила их обувь и
платьишко и "простирнула" детское бельишко, а полячка ей за это и сказала
секрет. Вот он ей теперь и пригодился.
Одно одолевало Прашу, что она безграмотна, за это она укоряла своих
родителей:
- Зародят нас, да так безграмотными фефелами и пустят: вот мне теперь
надо много счетов, а писать некому.
Появился какой-то писарь, человек средних лет, по имени Апрель Иваныч.
Он был поляк, но состоял счетчиком в русской артели, где его имя "Аврелий"
переделали по-русски в "Апрель". Он был человек трезвый, рассудительный и
чрезвычайно учтивый. Держал он себя с большим достоинством: не унижался и не
лез на фамильярность. Праша его приговорила приходить к ней и писать ей
"счета", а он был тронут ее скромностью и не хотел с нее ничего брать за эти
занятия, но Праша этого не приняла. Она знала, что женщинам даром ничего не
делают, и пример в этом была у нее Зинаида Павловна, которую теперь
беспокоили дети, начавшие выходить из приютов. Француза и генерала уже и
след простыл.
Через год ее старшую девочку шестнадцати лет уже выдали замуж за
молодого артельщика, с которым их сосватал Апрель Иваныч. Что за милый
человек! Зинаида Павловна была очень ему благодарна и называла его Апрель
Мартычем, а дочери своей дала в благословение все образа, какие у нее были,
оставив себе всего только одну курскую заступницу. Кроме того, она сделала
ей несколько соответствующих случаю советов и особенно велела ей первой
ступить на подножье и топнуть ногой, когда будет идти "Павла чтение".
Собирала невесту и выдавала ее Праша, которая тоже хвалила Апреля Иваныча за
его "учливость", и особенно за то, что он "о сироте позаботился". Так
нравился он и другим женщинам, с которыми ласково говорил и в свободное
время читал всем "Телемака".
Праша думала, что он "к ним привьется", и именно на счет Зинаиды
Павловны, которая всем нравилась. Правда, что она не работница, но ведь зато
как хороша! Пусть женится: она им поможет, вместе жить будут. Но вдруг все
это повернулось иначе, и Праша пришла ко мне в неодолимом смущении и
истерическим тоном заговорила:
- Я, право, не знаю... такое обретение... Апрель Иваныч меня замуж
просит.
И как это сказала, так села и заплакала.
- Что же вы, идете или нет?
- Да я и не знаю.
- Стало быть, идете.
- Нет, не знаю, а, во-первых, он такой учливый и сироту-девушку
устроил, а, во-вторых, моего мальчика любит и им Пеленака читает, да
подите-ка еще сколько у него и других книжек, и сам он бесчастный, потому
что ведь никакой у него близкой души нет. Это же правда истинная! Я долго не
верила, и другие мне тоже говорили: "Поверь, это он к тебе подлещается,
потому что у тебя свое хозяйство, а все поляки льстивые", но это же ведь
глупость, и я этому никогда ни за что не поверю, потому что есть всякие люди
в каждом народе, но когда по весне мой мальчик заболел при смерти, так
Апрель Иваныч над ним ночей не спал, и теперь дитя его, можно сказать,
больше меня любит.
- Это вас к нему и расположило?
Праша хотела сказать что-то коротко и откровенно, но вместо того опять
заморгала с слезами и истерично отвечала:
- Я этого не понимаю... не знаю, что именно! А только он же один понял,
что дитя такого отца, что надо ему открыть все понятия. Вот я его за это...
не знаю как уважаю!
И она хотела еще что-то изъяснять, но опять заплакала.
- Так и прекрасно, - говорю, - вы, Прашенька, и выходите.
- Вы советуете?
- Да что же? Отчего нет?
Она молчала, потупив глаза вниз, и, покрасневши, прошептала:
- Отчего же мне это... как будто стыдно?
- Вы разве обещали не выходить? Она покачала головою и отвечала:
- Покойник об этом никогда и не говорил. Она остановилась, вздохнула и
добавила:
- Ведь это тогда... все только я его обожала и себя не помнила за это
счастие, а он только так... - И курской заступнице вы не клялись?
- Нет, - отвечала она с тихою улыбкой и сейчас же вздохнула и сквозь
слезы добавила: - Я ведь ничего не утаила, я сказала: "Апрель Иваныч! слов
нет, что я очень вами за все благодарна и могу следовать, но только с кем я
это дитя получила, то у меня тот человек посейчас в сердце, и я после него
ни для кого уже особенных чувств не нахожу". А он мне ответил: "Значит, если
и я помру, хорошо делавши, то вы и обо мне хорошо вспомните". Тут уж я
взволновалась и говорю: "Что же вы это так себя сокрушаете: сами сватаетесь
и сами себя хороните?" А он говорит: "Смерти никогда забывать не следует". А
я говорю: "Ну, уж это нет... Послушайте, это так вовсе не надо... Станьте
рядом, да давайте скорее лучше помолимся, вы по своей вере, а я по своей:
пусть что на м бог даст, то и будет".
И когда они помолились, то бог им дал то, что они сделались мужем и
женою.
Апрель Иваныч оказался прекрасным человеком: он нежно любил
скромненькую Прашу и удивительно заботился о "писательском сыне". Он завел
в, доме вечерний кружок у чайного стола и всем здесь читал "Телемака",
поясняя из него, что люди живут вовсе не так, как бы надобно жить. К этому
же у него служили "Павел и Виргиния", а сам для себя он читал еще более
забористые вещи, как-то: "Оправдание Сократово" и "Слово похвальное Марку
Аврелию." А затем в жизни со всеми был ласков, и прост, и любезен.
У Праши с Апрелем родилось еще двое детей: мальчик Абрамчик и девочка
Пелагеичка. Зато из домашнего штата Праши стала выбиваться Зинаида Павловна,
с которою опять начались "туры", и причиною их были дети и жасмины. Выше
было сказано, что дети удивили Зинаиду Павловну тем, что они начали
подрастать одно вслед за другим, чего мать их совсем не ожидала и совершенно
растерялась от этой неожиданности. Она делала все, что могла: плакала и
молилась на коленях, но дети все-таки оставались "без предела", а у самой
Зинаиды на заплаканных глазах, которым, кажется, надо бы померкнуть и
ввалиться, вместо того выскакивали ужасные ячмени, или, как она их называла,
"жасмины". Чтоб избавиться разом от жасминов и от детей, Зинаида Павловна
готова была выпить самую злую отраву и даже раз выпила пузырек нашатырного
спирта и произвела в доме дворовый скандал: в прачечную набежали жильцы, в
числе которых были длинный немец "Аплетон", занимавшийся починкою плетеной
мебели, и гимназист, который занимался перед окном выпиловкою и потому
назывался "Пропилеи". Оба они приняли участие и бегали в аптеку, а потом все
стали попадаться Праше на глаза и, наконец, подрались на лестнице. На другой
день сухая и жилистая жена "Аплетона" нагло заглянула в окна прачечной и
сказала: "Шлюхи!" А бабушка "Пропилея", встретив Прашу, сообщила ей, что она
"своего" будет запирать, и вы-де "свою" обуздайте.
Апрель Иваныч не вмешивался, но его стали тревожить ночами движения у
двери, и раз он там нашел Зинаиду Павловну, которая ему прямо, но странно
сказала:
- Что, Апрель Мартыч? Очень мне, друг милый чего-то скучно!
И она так сжала ему руку, что точно хотела его куда-то увлечь за собою.
От Праши это осталось скрытым, и Зинаида Павловна изредка только
посматривала за двери и говорила, что ей как-то все "кошкой пахнет".
Праша смотрела на нее и отвечала:
- Смотри, у тебя это болезнь.
Задавались чрезвычайно беспокойные ночи, когда коты совсем не знали
покоя сами и не хотели позволять спать людям: они мяукали, скреблись,
прыгали, падали с высот вниз, и опять царапались вверх, и, настигая друг
друга, дрались так, что сыпалась шерсть, и затем вновь падение и вновь
беготня. Эта возня так беспокоила жильцов, обитавших в квартирах, имевших
один выход, что то из одного, то из другого жилья среди ночи отворялись
двери, и оттуда или кто-нибудь манул домой своего кота, или же чья-нибудь
негодующая рука швыряла что попало, чтобы испугать и разогнать полунощников.
Так было и в тот раз, когда Апрель Иваныч, придя из бани, лег поранее и
хотел уснуть покрепче, а вместо того он и совсем не мог заснуть от
повторявшегося за дверями шума. Он встал и при свете лампадки увидел, что
был второй час ночи, но на лестнице за дверью нет-нет и опять раздавалось
движение.
"Что за наглые негодяи!" - подумал Апрель и, сунув ноги в туфли,
схватил лучинную корзинку с остатками мелких углей и подкрался к двери с
тем, чтобы быстро ее растворить и швырнуть корзинкой в котов, как только они
зашевелятся ближе.
Ему и не пришлось долго ждать, потому что немедленно же учинился шум, и
с лестницы вниз что-то слетело и замешалось у двери. Апрель Иваныч сию же
секунду быстро толкнул дверь, но как она оказалась едва притворенною, то он
не соразмерил силы с сопротивлением, сам выпал наружу и очутился с своею
корзинкой на грязном полу в куче с "Пропилеем" и "Аплетоном", которые
извивались, тормоша один другого за кудри, между тем как чья-то свободная
нога наступила на самого Апреля, и в открытую дверь его квартиры скользнула
женская фигура.
Апрель Иваныч догадался, что это была Зинаида, и возвратился домой
очень сконфуженный, испачканный углем и с порядочным ушибом в колене.
Он покачал головою, вздохнул, обтерся и лег, не сказав ни слова жене ни
в первую минуту, ни тогда, когда Праша через полчаса встала с кровати,
надела юбку и кофту и прилегла на коротеньком диванчике. Еще через некоторое
время она тихонько встала и неслышными шагами пошла к той же двери, от
которой отошел ее муж. Но Праша была осторожнее Апреля Иваныча: она ощупала
крючок двери и нашла, что он откинут, тогда она тихо отодвинула дверь и
сейчас же ухватила своею рукой руку Зинаиды Павловны и потащил а ее к себе,
но та сделала движение, чтоб освободиться, и на этот шум с верхней площадки
сразу слетели две фигуры и сразу схватились друг с другом. Это опять были
они: "Аплетон" и "Пропилей".
Праша отлично их узнала и еще решительнее вцепилась в Зинаиду и втащила
ее назад, а на дверь наложила крючок.
Теперь Зинаида шла без сопротивления и, придя в свою комнатку, тихо
села на кровать и закрыла лицо руками.
Праша хотела тотчас же выйти, но Зинаида Павловна сама ее удержала:
- Что же ты уходишь? - спросила она. - Лучше теперь и ругай, уж кстати!
- Да как ты это выходишь, что тебя даже вовсе не слышно?.. Этак нас
обокрадут.
- Ну и что ж делать?
Зинаида ткнулась лицом в подушку и заплакала.
- О чем же ты плачешь?
- О том, что мне тебя стыдно.
- Что ж, я тебе не мать и не сестра, а племянница...
- Это все равно... Зачем ты замуж пошла? Пока ты не выходила, и я жила
прелестно, а теперь вот... поползло и поехало.
- Что же, я тебе помешала жить?
- Скучно стало.
- Отчего?
- Сама не знаю: погляжу на вас - и скучно, а лягу - спать не могу.
- Отчего ж это?
- Не знаю. Сначала дремота, и спать хочу, а потом вдруг как кот... и от
кота буркота...
- Молилась бы на ночь.
- Извольте!.. Еще как и молюсь! И батюшке все говорила, и он все, все,
все мне разъяснил, как это и называется, что блюд и что преблюдеяние, но все
это ничего не значит! Встань, пожалуйста, на стул - задерни занавеской
заступницу.
- Не хочу.
- Нет, сделай милость, закрой ее! Праша встала и задернула образ
ситцевой занавеской.
Тогда Зинаида Павловна ее попросила:
- Возьми, пожалуйста, достань там сткляночку...
- Неужели еще пить станешь?
- Да нет, что за глупости!.. Там богоявленская вода... Сбрызни меня
скорее, сбрызни!
- Не хочу! - отвечала Праша и, махнув рукой, спрыгнула со стула, чтобы
уйти, но Зинаида Павловна схватила своею рукой ее руку и удержала.
- Что это с тобой? - спросила сконфуженно Праша.
- Вот сделала так и - ничего более... Не пущу!
- А я с тобой говорить не хочу.
- Отчего? Послушай!.. отчего?
- Для чего ты двух держишь!
- Кто их держит? Проклятые!.. один другому шагу ступить не дают.
- Да уж остановись на чем-нибудь!
- Да как же я могу на одном остановиться, когда я их только и вижу, как
они вдвоем друг с дружкой сражаются!
- За что же сражаются?
- Ну, что расспрашивать!
- Нет, окромя всяких шутков?
Но Зинаида плакала и, вместо разъясняющего ответа, поцеловала
племянницыну руку и опять проговорила:
- Вот и ничего более!
- Ну и прощай!
- Да, и прощай, Пахита, прощай! А когда Праша подошла к двери, она ее
окликнула и еще раз сказала:
- Прощай же, Пахита, прощай!
Праша не придала этому прощанию никакого особенного значения, а такое
значение здесь было, потому что на другой день Зинаида Павловна, никем не
замеченная, исчезла из дома племянницы и уже никогда более к ней не
возвратилась.
Детей своих в Петербурге она поручала Апрелю Иванычу, который и в самом
деле устроил, что требовалось. Зинаида Павловна отозвалась Праше из Киева.
"Не думай, будто я от своих детей убежала, - писала она, - это
несправедливо, но меня обидел фершел, который давал не того лекарства от
жасминов, и я не захотела оказать себя при замужней дочери, чтоб ей не было
стыдно".
Прашу и замужнюю дочь Зинаиды Павловны это известие очень рассердило.
Дочь говорила: "Пусть к нам и не возвращается", но Апрель Иваныч заступался
за "слабую женщину", и это познакомило Прашу с подозрительностью и
ревностью, под влиянием которых она находила большое утешение в том, что
такая "слабая женщина" от них отъехала.
С этих пор прошло пять лет жизни тихой и совершенно счастливой, и когда
писательский сын был уже в третьем классе гимназии, Апрель Иваныч вдруг стал
сбираться к родным в свою "поляцкую сторону" и, несмотря на многие
неудобства, уехал туда грустный, а возвратился еще грустнее, и как раз в это
самое время пришло ужасное письмо от Зинаиды Павловны, возвещавшей Праше,
что она живет тем, что чистит ягоды для варенья и что бог тогда же давно дал
ей "двойку зараз, мальчика и девочку".
Праше показалось, что это что-то сверхъестественное и не к добру.
- Как это... женщина уже за сорок лет, и столько уже было детей, и
потом еще вдруг - сразу рождается пара! Это к несчастью!
Праша поскорее послала в Киев "на зубок" десять рублей, но не написала
родственнице никакого письма. Ей было не до того: Апрель Иваныч возвратился
в Петербург из своей стороны какой-то расстроенный и с такою скрытною
скорбью, что Праша в этом не могла разобраться и понять: в чем дело зависит.
Одно время она подумала, не получил ли он каких-нибудь невыгодных для нее
сравнений, и сейчас же подумала, чего ей может в его глазах недоставать, и
нашла это. Раз утром, когда Апрель Иваныч, по своему обычаю, внимательно
осмотрел и пристегнул ранец к плечам уходившего в гимназию писательского
сына, Праша походила за мужем с места на место и наконец сказала:
- Апрель Иваныч! вы не думайте, что я другой веры.... я за вами
последую. Он растрогался и поцеловал у нее руку, и сказал, что ничто такое
не нужно и ничего беспокойного нет.
- Ну, а на всякий случай, - продолжала Праша: - вы это знайте... Мы
нигде не пропадем. Но Апрель Иваныч опять уверил ее, что ничего нет, Праша
успокоилась и отвечала:
- Значит, и слава богу. Только руки моей, пожалуйста, никогда не
целуйте.
- Отчего?
- Я этого не стою!
- Не стоите!.. Вы сами не знаете, чего вы стоите!
- Ну, оставим это!.. Я не привыкла... Право, голубчик, не надобно... Я
устыждаюсь... Я лучше вас просто так поцелую... потому что я вас теперь ведь
люблю... Что вы с недоверием смотрите?! Нет, это верно, верно! Я не солгу,
ни за что не солгу... Вот когда вы со мною женились, я вас тогда еще не
любила, я вам так и сказала, что "уважать вас я уважаю, но особенно не
люблю", потому что тогда еще другой человек у меня всем моим сердцем
командовал, а теперь...
- Неужли вы его позабыли?
- Нет!.. Ах, нет, друг мой! Нет! А только, извините ж меня, ведь если
мы об этом заговорили, то я должна правду сказать: теперь я ни о нем, ни о
вас порознь не думаю, а оба вы вместе для меня как будто в одно слились...
Право, это правда, правда, истинная правда! Он, вы, я - это будто совсем все
одно, и это, что было тогда, и что сейчас есть, и что дети рождаются - это
как-то как будто мимо уплывает.
Апрель все ее благодарил и успокоивал, но она видела, что он сам не
спокоен, и она спрашивала его про родину: где живет его сестра? Нельзя ли
послать ей пять фунтов кофею? Правда ли это была, будто у них наши
взыскивали с тех, кто своих покормит?
Апрель Иваныч отвечал жене "будто как из-под неволи" и вдруг забредил о
какой-то огромной артельной растрате, которую будто он сделал не по своей
воле. Но никакой артельной растраты не было, а Апреля Иваныча пришлось
отвезти в сумасшедший дом. Пасынок о нем страшно скорбел, и скорбь его
перешла в страдание, когда его превосходный вотчим вскоре же умер,
истерзанный мучительною тревогой. Вот вам и Зинаида Павловна и ее "двоешка"!
И с какой стати и для чего ей было нужно писать о всех таких
происшествиях в Петербург? Чистила бы себе в Киеве ягоды, и кончено! Да и
Праше некогда и нет никакой надобности рассуждать о пустяках. У нее теперь
уже не один сын, а трое детей, а кормилица у них опять одна она,
безграмотная фефела, и начальство ей не поможет.
В тот же день, как схоронили Апреля Иваныча, литераторский сын стал
писать для матери ее прачечные счета и наблюдал, как читают мальчик Абрамчик
и девочка Пелагеичка.
Дела у Праши были опять по-старому: через год еще пошли в школу и
Абрамчик с Пелагеичкой, а когда они там подучились, их отвели: Абрамчика к
дяде повару, а девочку Пелагеичку поставили крахмалить и гладить. Другой
карьеры им не намечалось, но старший их брат, "литераторский сын", все еще
учился и достиг того, что "вышел на лекаря". Мать преисполнилась восторгом,
что это она вывела, и не знала, что бы такое сделать, чтобы дать ход своему
сердцу. Она вспомнила о Зинаиде и решила съездить в Киев "отблагодарить
бога" и посмотреть, что там делает Зинаида. Может быть, ей худо, и она
стыдится прийти назад. Надо ее обласкать, и увезти к себе, и жить с нею
вместе... И надо это поскорее: нельзя откладывать примирения - смерть так и
ходит.
Праша отправилась в Киев, ощущая в себе прилив теплого и нежного
чувства; переезжая Днепр, она любовалась видом и плакала, а на другой день
пошла в пещеры и, как прачка, заметила, что везде бы все надо помыть. В тот
же день она пошла искать по Киев у Зинаиду Павловну, но не могла ее найти:
ни в одном конфектном заведении ее не знали. Праше только случайно удалось
напасть на след Зинаиды Павловны через посредство послушников монастырской
гостиницы, которые все ее знали, но путь к ней был не прост. Послушники
указали Праше на двух лиц, имевших в том месте значительное положение. Это
были два так называемые старца, которые сидели на сходах лестницы с чашками,
прося подаяния... Один из них был слепец Ереней, а другой кривоустый Игнаша.
Они просили милостыню, но были люди очень достаточные и даже имели в городе
дом. Зинаида была у них "за хозяйку".
Праша своим ушам не верила, но это была правда: она пошла разыскивать
Зинаиду и нашла ее, ибо она действительно находилась в хозяйках у двух
старцев, из которых только один мог видеть благообразие ее лица, именно
Игнат "Кривоустый", а "слепец" Ереней мог ценить лишь другие ее достоинства.
На хлебах у старцев Зинаида Павловна еще раздобрела и потерпела от лет
только в том отношении, что у нее выпало много волос и она облысела; но зато
она теперь обвязала себе голову ярким полосатым платком и ходила как
святочная туркиня, что опять ей было очень к лицу и делало ее интересною.
Если б ее увидел в этом уборе давний ее обожатель, француз, то в нем,
наверное, опять могла бы заиграть его художественная фантазия, и он мог бы
выпустить новое произведение, достойное и его и Зинаиды Павловны.
Обе фефелы встретились на пороге и были так изумлены, что обе сначала
молчали дольше, чем было пристойно друзьям, а потом хотя и заговорили, но их
разговор оказался без толка.
Хозяйка спросила гостью:
- Ах, это ты?.. Ну, скажите пожалуйста! Праша, Прашенция!.. Всходи же
скорее!
Праша вошла и тотчас же села. "Туркиня", повязанная фуляром, ей не
нравилась. А та продолжала спрашивать:
- Как же ты поживаешь? Апрель Иваныч помер!.. Что, брат, поделаешь? Я
за него подавала на часточку. Хотя он и не нашей веры, но это можно.
Раздевайся, Прашенция!
А Праша слушала Зинаиду Павловну и смотрела на нее, а сама удивлялась,
отчего у нее до сих пор все такая же пышная и белая шея, и Праша сказала:
- А что, у тебя теперь твои ячмени уже не бывают? - Бывают! - отвечала
Зинаида Павловна. - А ты стала совсем пожилая!
- Еще бы! Сын уже на лекаря вышел. Твои дети тебе кланяются.
- Ох, не говори мне про детей!
- Отчего?.. Все хорошо.
- Все равно... Какая я мать?
- Ничего. Бог даст, будет иначе.
- Нет, уж поздно!
Праша очень хотела продолжать разговор, но им не о чем было более
говорить, и никакого применения для тех нежных чувств, с которыми ехала
Праша, не оказывалось. Зинаида Павловна потчевала Прашу тем и другим и
водила ее по дому, показывала, где спит слепой и где кривоустый. Дом был не
маленький, и у всех свои помещения. У слепого было немножко грязновато, но
он ведь ничего не видит, а у кривоустого все было совсем как у хорошего
купца: и образник и конторка. Спальня Зинаиды Павловны была вся застлана
тюменьским ковром, в ней стоял пребольшой образник, в котором серединное
место занимала ее курская заступница. Перед этою образницей горели три
лампады, а напротив в углу за пологом взбита большущая перина, уложенная на
такой высокой двуспальной кровати, что для входа на нее приставлена была у
ног скамейка. Кровать была крепкая, но аляповато выкрашенная темно-зеленою
масляною краской с розами на столбиках.
Зинаида Павловна стала показывать гостье свое мастерство, которого она
прежде не знала.
Праша увидала глубокие тростниковые корзины, полные разноцветных
лоскутьев плису, Манчестеру и иных материй. Из всего этого Зинаида Павловна
с девочкой шили шапочки, которые старцы продавали. Зинаида Павловна стала
перечислять, как это выгодно. "Мне, - говорила она, - лоскутки носят
жидовки, а они берут от шитвиц, а где те достают, я уж того дела не знаю".
- Крадут, - сказала Праша.
- Не знаю, но только я у них на полтину куплю, а нашью шапочек на
пятьдесят рублей...
Разговаривая таким, образом, Зинаида Павловна водила Прашу по дому,
показывая ей то за одною, то за другою дверью боковуши, чуланцы и
кладовушечки, а сама участливо ее расспрашивала:
- Ну, а как же ты сама, моя милая Пашенция, в рассуждении того
прочего?.. Или еще в самом деле до сих пор все вдовеешь по-настоящему?
- Ну, а то как же еще!.. Разумеется, вдовею.
- Ах, мой друг, в "разумеется" еще иногда что-нибудь "под" -
разумевается.
Праша услыхала в этих словах что-то "несвойственное" и застенчиво
сказала: "Еще что выдумай побесстыжее!"
А как Зинаида Павловна в ответ на это захохотала, то Праша метнулась от
нее в сторону и налегла рукою на какую-то дверь, которая легко растворилась
и открыла небольшую светлую комнату с широким мягким диваном, на котором
сидел по-турецки, заложив ногу на ногу, здоровеннейший мужчина с косматою
головою, в длинном, черном одеянии, перетянутом широким ремнем по здоровому
чреву.
Перед ним на столе стояли графины, бутылки, тарелки, табак и папиросные
гильзы, а в руке у него была гитара, и когда Праша его увидала, ей
показалось, что он одновременно, за раз пользовался всеми своими
способностями, то есть пил, жевал, курил и играл на гитаре, а вдобавок,
увидав обеих женщин, простер к ним свои радушные объятия и весело крикнул:
- Ходите обе до купы!
Праша метнулась назад и с гневом отшвырнула Зинаиду Павловну, которая
как будто хотела отрезать ей отступление, - и она задрожала и спутала у себя
в голове все соображения, кроме того, что тут ужасно и опасно. А Зинаида
Павловна, как всегда равнодушная к тому, что к массе ее грехов, обнаружился
еще один грех, доброжелательно убеждала свою вдовствующую племянницу:
- Брось-ка ты свои лоханки, Прашенция, и оставайся здесь,, я тебя с
душеполезным монахом познакомлю. - Но этого Праша так испугалась, что сейчас
же начала прощаться, а когда Зинаида еще хотела ей что-то показывать, она
ответила:
- Нет, пусти скорей, мне у тебя страшно.
- Да чего-о? - Не знаю... я испугалась, - и она ушла, так нелепо
простившись, что ничего не сказала о детях и не жалела, что не говорила ни о
чем дельном.
- Я почему-то вдруг поняла, - говорила она, - что чем говорить о том, о
чем нельзя говорить, лучше молчать.
Она осталась только еще на один день, чтобы посмотреть, "как Владимира
памятнику церемонию делают", и, увидав, как в престрашный жар несколько
солдат в мундирах упали замертво на мостовую, совсем расстроилась и уехала
на север. По дороге в вагонах успокоилась и стала размышлять, что ей еще
нельзя быть в толпе, что она
...Закладка в соц.сетях
