Жанр: Классика
Опасные связи.
...ением против
любви. Что может быть общего между порывами чувственности, минутным
ослеплением, которое вскоре сменяется стыдом и раскаянием, и чистым
чувством, способным возникнуть лишь в душе, исполненной нежности,
поддерживаться лишь уважением и в конце концов дать полное счастье? Ах, не
унижайте таким образом любви. А главное - бойтесь унизить себя, смотря с
единой точки зрения на вещи несоединимые. Предоставьте женщинам низким,
падшим страшиться соперничества, которое, как они невольно чувствуют, всегда
им угрожает, и ощущать муки ревности настолько же жестокой, сколь и
унизительной; но вы, вы отвращайте свой взор от того, что может его
осквернить, и, чистая, как божество, карайте, подобно ему же, за
оскорбления, оставаясь к ним нечувствительной.
Но какую кару назначите вы мне, более тягостную, чем то, что я сейчас
испытываю? Что можно сравнить с сожалением о проступке, вызвавшем ваш гнев,
с отчаянием от того, что доставил вам огорчение, с гнетущей мыслью о том,
что я стал менее достойным вас? Вы ищете, чем бы покарать меня, я же прошу у
вас утешений, и не потому, что заслуживаю их, а потому, что они мне
необходимы, и получить их я могу только от вас.
Если вдруг, забыв о моей и о своей собственной любви и не дорожа более
моим счастьем, вы, напротив, желаете ввергнуть меня в верную муку - это ваше
право: наносите удар. Но если, проявляя снисходительность или отзывчивость,
вы все же вспомните о нежности, соединявшей наши сердца, о страстном
томлении душ, вечно возрождающемся и все более и более жгучем, о сладостных
и счастливых днях, которыми каждый из нас был обязан другому, о всех
радостях, которые дает одна любовь, - может быть, вы предпочтете употребить
свою власть на то, чтобы воскресить все это, вместо того, чтобы уничтожать.
Что мне сказать вам еще? Я все потерял, и все потерял по своей же вине. Но я
все могу обрести вновь, если на то будет ваша благая воля. Теперь вам
решать. Добавлю лишь одно слово. Еще вчера вы клялись мне, что мое счастье
обеспечено если оно зависит от вас! Ах, сударыня, неужели вы повергнете меня
теперь в безысходное отчаянье?
Париж, 15 ноября 17...
¶Письмо 138§
От виконта де Вальмона к маркизе де Мертей
Настаиваю на своем, прелестный мой друг, нет, я не влюблен, и не моя
вина, если обстоятельства вынуждают меня изображать влюбленность. Дайте
только согласие и возвращайтесь: вы вскоре сами убедитесь, насколько я
искренен. Я доказал это вчера, а то, что происходит сегодня, не опровергает
вчерашнего.
Итак, я был у чувствительной недотроги, и никакое другое дело меня не
отвлекало, ибо малютка Воланж, невзирая на свое положение, должна была всю
ночь провести на балу, который госпожа В*** давала, несмотря на то, что
сезон еще не наступил! От нечего делать я сперва захотел продлить свое
посещение и даже потребовал в связи с этим маленькой жертвы. Но как только я
получил согласие, удовольствие, которого я ожидал, было нарушено мыслью о
том, что вы упорно продолжаете считать меня влюбленным или, во всяком
случае, беспрестанно ставите мне это в укор. Так что единственным моим
желанием стало убедить и самого себя и вас, что с вашей стороны это
чистейшая клевета.
Тут я принял смелое решение и под довольно пустяковым предлогом покинул
свою прелестницу, крайне изумленную и, несомненно, в еще большей степени
огорченную. Я же преспокойно отправился в Оперу и на свидание с Эмили, и она
может отчитаться перед вами в том, что до нынешнего утра, когда мы
расстались, ни единое сожаление не смутило наших утех.
У меня, однако, был бы достаточный повод для беспокойства, если бы не
мое полнейшее равнодушие. Ибо да станет вам известно, что не успели мы с
Эмили, сидевшей со мной в карете, отъехать за четыре дома от Оперы, как с
нами поравнялась карета суровой святоши и, вследствие образовавшегося
затора, простояла рядом с нашей минут семь-восемь. Мы видели друг друга, как
в ясный полдень, и избежать этого не было никакой возможности.
Но это еще не все: мне пришло в голову сообщить Эмили, что эта дама -
та самая, которой я писал пресловутое письмо (вы, может быть, припомните эту
мою выходку, когда сама Эмили служила пюпитром)6. Она-то этого не забыла и,
смешливая по натуре, не успокоилась, пока не нагляделась вдосталь на эту, по
ее выражению, ходячую добродетель, хохоча при этом так непристойно, что
можно было действительно выйти из себя.
Но и это не все: может быть, вы сомневаетесь в том, что ревнивица
послала ко мне в тот же вечер? Меня не оказалось дома, но она в своем
упорстве отправила слугу вторично, велев ему дождаться моего возвращения. Я
же, решив остаться у Эмили, отослал карету домой, а кучеру велел только
приехать за мной утром. Застав посланца любви в моем доме, кучер безо всяких
околичностей сообщил ему, что я не возвращусь до утра.
Вам легко догадаться, что эта новость возымела свое действие и что по
возвращении я получил полную отставку, объявленную мне со всей подобающей
торжественностью.
Таким образом, история эта, по вашему мнению нескончаемая, могла бы
закончиться хоть сегодня утром. Если же она не закончилась, то не потому,
чтобы я, как вы, наверно, вообразите, дорожил ею, а лишь вследствие того,
что, с одной стороны, я считаю неподобающим делом, чтобы меня бросали, а с
другой - потому, что честь этой жертвы хотел оказать вам.
Итак, на суровую записку я ответил пространным и весьма чувствительным
посланием. Я привел обстоятельнейшие объяснения, а чтобы они были приняты за
чистую монету, решил опереться на любовь. Мне это уже удалось. Только что я
получил вторую записку, по-прежнему весьма суровую и подтверждающую разрыв
навеки, как и следовало ожидать, но тон ее, однако, иной. Самое главное -
меня не хотят видеть: это решение объявляется раза четыре и самым
непреклонным образом. Из этого я заключил, что надо, не теряя времени,
явиться. Я уже послал егеря, чтобы заручиться швейцаром, а через минуту
отправлюсь сам заставить ее подписать мне прощение. Ибо при такого рода
проступках существует лишь одна церемония отпущения, и она может быть
совершена только в личном присутствии.
Прощайте, очаровательный друг мой, бегу по этому важному делу.
Париж, 15 ноября 17...
¶Письмо 139§
От президентши де Турвель к госпоже де Розмонд
Как я упрекаю себя, отзывчивый друг мой, за то, что поторопилась
посвятить вас во все подробности своих мимолетных горестей! Из-за меня вы
теперь огорчены. Печаль ваша, в которой повинна я, еще длится, я же в это
время счастлива. Да, все забыто, прощено, лучше того - восстановлено. Скорбь
и тоска сменились спокойствием и отрадой. О, как мне выразить тебя, радость
моего сердца! Вальмон не виноват. Нельзя быть виноватым, когда любишь так,
как он. Тяжкие, оскорбительные для меня проступки, в которых я его обвиняла
с такой горечью, - он их не совершал, а если в одном-единственном пункте я
должна была выказать снисходительность, то разве не было и с моей стороны
несправедливостей, которые надлежит искупить?
Не стану вдаваться в подробности о фактах или о причинах, его
оправдывающих. Может быть, рассудок и не очень внимал бы им: лишь сердцу
дано их понять. Но если вы все же заподозрите меня в слабости, я призову
себе на помощь ваши же рассуждения. Ведь вы сами говорите, что у мужчин
неверность еще не означает непостоянства.
Это вовсе не значит, что я не понимаю, до какой степени это различие,
хотя бы оно и было узаконено мнением общества, оскорбляет истинную
чувствительность. Но моей ли чувствительности жаловаться, когда еще сильнее
страдают чувства Вальмона? Я-то забываю его проступок, но не думайте, что он
прощает его себе сам или находит какое-нибудь утешение. А ведь как искупил
он эту легкую вину избытком любви ко мне, избытком моего счастья!
Или же счастье мое теперь полнее, или я больше ценю его после того, как
боялась, что оно мною утрачено. Но могу вам сказать, что, если бы у меня
хватило сил переносить горести такие же тяжкие, как те, что я сейчас
пережила, я не считала бы, что слишком дорого плачу за полноту счастья,
которую с тех пор вкусила. О нежная моя матушка, побраните свою неразумную
дочь за то, что она огорчила вас своей поспешностью, побраните ее за то, что
она слишком дерзновенно судила и оклеветала того, кого должна была неизменно
боготворить. Но, признав ее неблагоразумие, знайте, что она счастлива, и
увеличьте это счастье, разделив его с нею.
Париж, 15 ноября 17.., вечером.
¶Письмо 140§
От виконта де Вальмона к маркизе де Мертей
Почему это, прелестный мой друг, я не получаю от вас ответа? Между тем
последнее мое письмо, как мне кажется, его заслуживало. И я должен был пол
учить его уже три дня тому назад, а все жду и жду! Мягко говоря, я на вас
сердит, и потому ничего не стану рассказывать вам о самых важных своих
делах. Ни слова не скажу я о том, что состоялось самое полное примирение,
что вместо упреков и недоверия оно породило новые ласки, что теперь уже
передо мною извиняются, и я получаю возмещение за то, что была заподозрена
моя невинность. Я вообще не стал бы вам писать, не случись прошлой ночью
совершенно непредвиденного события. Но так как оно касается вашей подопечной
и она, по всей вероятности, не сочтет подходящим оповещать вас о нем, во
всяком случае на первых порах, - об этом позабочусь я.
По причинам, о которых вы догадаетесь или не догадаетесь, последние
несколько дней я не мог быть занят госпожой де Турвель. А так как этих
причин у малютки Воланж не могло быть, я стал чаще навещать ее. Благодаря
любезности швейцара мне не приходилось преодолевать никаких препятствий, и
мы с вашей подопечной вели спокойный и размеренный образ жизни. Но привычка
ведет к небрежности. В первые дни мы никак не могли успокоиться, принимая
все новые и новые меры предосторожности, и дрожали за всеми запорами. Но
вчера непостижимая рассеянность вызвала то происшествие, о котором я хочу
вам сообщить. И если я со своей стороны отделался страхом, то девочке оно
обошлось несколько дороже.
Мы предавались отдыху и истоме, которые сменяют сладострастие, как
вдруг услышали, что дверь нашей комнаты внезапно отворилась. Тотчас же я
схватился за шпагу, столько же для самозащиты, сколько для того, чтобы
защитить нашу с вами подопечную. Устремляюсь вперед, но никого не вижу.
Дверь, однако, действительно оказалась открытой. Так как мы не тушили света,
я пошел на разведку, но не обнаружил ни единой живой души. Тогда я вспомнил,
что мы пренебрегли обычными предосторожностями, видимо, лишь слегка
притворили или же плохо закрыли дверь, и она сама распахнулась.
Возвратившись к своей пугливой подруге, чтобы успокоить ее, я не нашел
ее в постели. Упала ли она между кроватью и стеной или спряталась туда, во
всякое случае она лежала там без сознания и в сильнейших судорогах. Можете
судить о моем замешательстве! Мне, однако, удалось снова уложить ее в
кровать и даже привести в чувство. Но, падая, она ушиблась, и последствия не
замедлили сказаться.
Боли в пояснице, жестокие колики и другие еще менее двусмысленные
признаки вскоре окончательно прояснили мне ее положение. Но, чтобы сообщить
о нем ей, надо было сперва осведомить ее и о том, в которое она попала
несколько раньше, ибо она об этом даже не подозревала. Может быть, ни одна
девица до нее не сохраняла подобной невинности, так прилежно делая все,
чтобы эту невинность потерять! О, эта особа не тратит времени на
размышления!
Но зато очень много его она тратила, предаваясь отчаянью, и я
почувствовал, что надо на что-то решаться! Поэтому мы с ней договорились,
что я тотчас же отправлюсь за их домашним врачом и за их домашним хирургом и
что, предупреждая их, что за ними пришлют, я под строгим секретом посвящу их
во все. Она же, со своей стороны, позвонит горничной, доверится ей или нет,
по своему усмотрению, но, во всяком случае, пошлет за врачебной помощью, а
паче всего - запретит будить госпожу де Воланж - трогательная и вполне
естественная заботливость дочери, боящейся побеспокоить мать.
Я постарался закончить оба мои визита и оба доверительных сообщения как
можно скорее, а затем возвратился к себе и до сих пор еще не выходил из
дома. Но хирург, которого я, впрочем, и раньше знал, в полдень явился
известить меня о состоянии больной. Я не ошибался, но он надеется, что, если
не произойдет осложнений, дома у нее ничего не заметят. Горничная посвящена
в тайну, доктор дал болезни подходящее название, и дело это устроится, как
бесчисленное множество других, - разве что впоследствии нам с вами
понадобится, чтобы о нем заговорили.
Но имеются ли у нас с вами сейчас какие-либо общие интересы? Молчание
ваше вызывает у меня на этот счет сомнения. Я бы уже перестал и верить в
это, если бы желание сохранить их не побуждало меня всеми правдами и
неправдами сохранить надежду.
Прощайте, прелестный мой друг. Целую вас, хотя все еще сержусь.
Париж, 21 ноября 17...
1 Письма 120 и 123.
2 Тюренн - виконт Анри де ла Тур д'Овернь Тюренн (1611-1675),
французский полководец, участник Фронды (гражданских войн между крупной
феодальной аристократией и королевской властью) и нидерландских походов
Людовика XIV.
3 Фридрих - Фридрих II, король прусский (1740-1786), считавшийся
выдающимся полководцем. Во время так называемой Семилетней войны, когда
против Пруссии образовалась коалиция из Австрии, Франции и России, ему
удалось добиться значительных военных успехов - главным образом вследствие
того, что коалиция действовала несогласованно. Однако русские войска нанесли
Фридриху II жестокие поражения и в 1759 году заняли Берлин.
4 ...Ганнибал среди утех Капуи. - Ганнибал (247-189гг. до н.э.) -
знаменитый карфагенский полководец, действовавший против Рима во время так
называемой второй Пунической войны (между Римом и Карфагеном). Ганнибал
одержал над римлянами блестящие победы, его войска вторглись в 218 году до
н.э. в Италию и захватили Капую, где Ганнибал долгое время оставался в
бездействии, но отнюдь не потому, что предавался "капуанским утехам", а
из-за отсутствия помощи из Карфагена.
5 Дю Беллуа, трагедия "Осада Кале". - Дю Беллуа (настоящее имя -
Пьер-Лоран Бюпрет, 1727-1775), французский драматург и актер, несколько лет
проживший в Петербурге, где он пользовался покровительством императрицы
Елизаветы, автор трагедий "Тит", "Зельмира", "Гастон и Баярд", "Осада Кале".
Последняя считается лучшим его произведением. Граф д'Аркур - один из
персонажей трагедии, лицо историческое (род. в 1356г.); изгнанный из Франции
королем Филиппом VI, он сражался на стороне англичан против своей родины,
затем получил прощение и возвратился, но снова изменил королю и опять
оказался на чужбине. Приведенные здесь слова д'Аркура - из XII сцены II
действия.
¶Письмо 141§
От маркизы де Мертей к виконту де Вальмону
Боже мой, виконт, до чего мне надоело ваше упорство! Не все ли вам
равно, что я молчу? Уж не думаете ли вы, что я молчу потому, что мне нечего
сказать в свою защиту? Если бы все было в этом! Но дело в том, что мне
трудно об этом писать!
Скажите мне правду: сами вы себя обманываете или меня хотите обмануть?
Ваши слова и поведение настолько противоречат друг другу, что у меня
остается выбор лишь между этими двумя мнениями: какое из них - истинное? Что
вы хотите от меня услышать, когда я сама не знаю, что и думать?
Вы, как видно, вменяете себе в великую заслугу последнюю сцену между
вами и президентшей. Но что она доказывает в пользу вашей системы или против
моей? Уж наверно, я никогда не говорила вам, что вы любите эту женщину
настолько, чтобы не изменять ей, чтобы не пользоваться любым случаем,
который покажется вам приятным или удобным. Я не сомневалась даже, что вам
более или менее безразлично утолять с другой, с первой попавшейся женщиной
даже такие желания, которые могла возбудить в вас только эта. И я не
удивлена, что благодаря своему душевному распутству, оспаривать которое у
вас было бы несправедливо, вы однажды совершили вполне обдуманно то, что
сотни раз делали просто так, при случае. Кому не ведомо, что так вообще
принято в свете, что таков обычай, которому следуете вы все, от негодяя до
самого избранного? Кто в наши дни от этого воздерживается, слывет
мечтательным. А я, кажется, вас за этот порок не упрекаю!
Тем не менее я говорила, и думала, и теперь еще думаю, что вы свою
президентшу любите. Конечно, не слишком чистой и не слишком нежной любовью,
но такой, на какую вы способны. Такой, к примеру, которая заставляет вас
обнаруживать в женщине прелести и качества, коих на самом деле у нее нет,
ставить ее на особое место, а всех других отодвигать во второй разряд.
Словом, такой, какую, по-моему, султан может питать к любимой султанше, что
не мешает ему порою предпочесть обыкновенную одалиску. Сравнение это
представляется мне тем более верным, что, подобно восточному султану, вы
никогда не бываете возлюбленным или другом женщины, а всегда ее тираном или
рабом. Поэтому я совершенно уверена, что вы бесконечно унижались и
раболепствовали, чтобы вновь войти в милость у этого предмета вашей страсти,
и, охваченный ликованием, что это вам удалось, вы, как только, по вашему
мнению, наступила минута прощения, оставляете меня ради этого великого
события.
И если в своем последнем письме вы не говорите исключительно об этой
женщине, то потому, что не хотите беседовать со мной - о самых важных своих
делах. Они представляются вам столь значительными, что в своем молчании на
этот счет вы усматриваете какое-то наказание мне. И после того как вы дали
сотни доказательств решительного предпочтения, отдаваемого вами другой
женщине, вы спокойно спрашиваете меня, имеются ли у вас со мной сейчас
какие-либо общие интересы? Берегитесь, виконт, уж если я вам отвечу, то
сказанного обратно не возьму. И я уже слишком много говорю, если остерегаюсь
давать сейчас ответ. Поэтому я твердо решаю умолкнуть.
Все, что я могу сделать, - это рассказать вам одну историю. Может быть,
у вас не хватит времени прочесть ее или уделить ей внимание, необходимое для
того, чтобы понять ее как должно? Что ж, воля ваша. В худшем случае мой
рассказ пропадет даром.
Один мой знакомый, подобно вам, вступил в связь с женщиной, не
доставлявшей ему много чести. Временами у него хватало ума понимать, что
рано или поздно от этого приключения ему будет один вред. Но хоть он и
стыдился, а мужества для разрыва у него не хватало. И положение его
оказывалось тем сложнее, что он хвастался перед своими друзьями, будто ничто
не стесняет его свободы, а ведь он отлично знал, что чем яростнее
защищаешься от обвинения, что сделал глупость, тем становишься смешней. Так
он и жил, не переставая изображать собою дурака, а затем говорить: "Не моя в
том вина". У этого человека была приятельница, которая едва не поддалась
соблазну выставить его всем напоказ в этом состоянии опьянения и тем самым
раз и навсегда сделать его смешным. Все же великодушие пересилило в ней
коварные поползновения, а может быть, оказались иные причины - и она
попыталась использовать последнее средство, чтобы при всех обстоятельствах
иметь право сказать, как ее друг: "Не моя в том вина". С этой целью она
послала ему без всяких пояснений нижеследующее письмо, как лекарство,
которое могло бы оказаться полезным при его недуге:
"Все приедается, мой ангел, таков уж закон природы: не моя в том вина.
И если мне наскучило приключение, полностью поглощавшее меня четыре
гибельных месяца, - не моя в том вина.
Если, например, у меня было ровно столько любви, сколько у тебя
добродетели - а этого, право, немало, - нечего удивляться, что первой пришел
конец тогда же, когда и второй. Не моя в том вина.
Из этого следует, что с некоторых пор я тебе изменял, но надо сказать,
что к этому меня в известной степени вынуждала твоя неумолимая нежность. Не
моя в том вина.
А теперь одна женщина, которую я безумно люблю, требует, чтобы я тобою
пожертвовал. Не моя в том вина.
Я понимаю, что это - отличный повод обвинить меня в клятвопреступлении.
Но если природа наделила мужчин только искренностью, а женщинам дала
упорство, - не моя в том вина.
Поверь мне, возьми другого любовника, как я взял другую любовницу. Это
хороший, даже превосходный совет. А если он придется тебе не по вкусу, - не
моя в том вина.
Прощай, мой ангел, я овладел тобой с радостью и покидаю без сожалений:
может быть, я еще вернусь к тебе. Такова жизнь. Не моя в том вина".
Сейчас не время, виконт, рассказывать вам о том действии, которое
возымела эта последняя попытка, и о ее последствиях, но обещаю сообщить вам
об этом в ближайшем же письме. В нем же вы найдете и мой ультиматум
касательно вашего предложения возобновить наш с вами договор. А до того -
говорю вам просто: прощайте...
Кстати, благодарю за подробности относительно малютки Воланж. Это -
статейка для газеты злословия, мы пустим ее на другой день после свадьбы.
Пока же примите мои соболезнования по случаю утраты наследника. Добрый
вечер, виконт.
Из замка ***, 24 ноября 17...
¶Письмо 142§
От виконта де Вальмона к маркизе де Мертей
Лестное слово, прелестный друг мой, не знаю, право, плохо ли я прочел,
плохо ли понял и ваше письмо, и рассказанную в нем историю, и приложенный к
ней образчик эпистолярного стиля. Единственное, что я могу вам сказать, -
это то, что последний показался мне оригинальным и вполне способным
произвести должное впечатление, поэтому я его просто-напросто переписал и
столь же просто послал божественной президентше. Я не потерял ни минуты
времени - нежное послание было отправлено вчера же вечером. Я предпочел не
медлить, ибо, во-первых, обещал написать ей вчера, а во-вторых, подумал, что
ей, пожалуй, и целой ночи не хватит на то, чтобы углубиться в себя и
поразмыслить над этим великим событием, пусть бы вы даже вторично упрекнули
меня за это выражение.
Я надеялся, что еще сегодня утром успею переслать вам ответ моей
возлюбленной. Но сейчас уже около полудня, а я еще ничего не получил. Я
подожду до пяти часов, и, если к тому времени не будет никаких известий, сам
за ними отправлюсь. Ибо только первый шаг труден, особенно когда оказываешь
внимание.
А теперь, как вы сами понимаете, я тороплюсь узнать конец истории этого
вашего знакомого, на которого пало ужасное подозрение, будто он в случае
надобности не способен пожертвовать женщиной. Исправится ли он? Простит ли
ему великодушная приятельница?
Однако я не в меньшей степени желаю получить ваш ультиматум, как вы
выразились на языке высокой дипломатии! Особенно же любопытно мне знать, не
обнаружите ли вы любви и в этом последнем моем поступке. О, конечно, она в
нем есть, и в большом количестве! Но к кому? Впрочем, я не хочу хвастаться и
все свои надежды возлагаю на вашу доброту.
Прощайте, прелестный друг мой. Письмо это я запечатаю не раньше двух, в
надежде, что смогу присовокупить к нему желанный ответ.
В два часа пополудни.
По-прежнему ничего, а ждать больше нельзя - нет времени добавить хоть
одно слово. Но отвергнете ли вы и на этот раз нежные поцелуи любви?
Париж, 27 ноября 17...
¶Письмо 143§
От президентши де Турвель к госпоже де Розмонд
Сорвана завеса, сударыня, на которой написана была обманчивая картина
моего счастья. Роковая правда открыла мне глаза, и я вижу перед собой
неминуемую близкую смерть, путь к которой лежит между стыдом и раскаянием. Я
пойду по этому пути... и мучения мои будут мне дороги, если они сократят мое
существование. Посылаю вам полученное мною вчера письмо. Добавлять к нему
ничего не стану: оно само за себя говорит. Сейчас уже не до жалоб - остается
лишь страдать. Мне нужна не жалость, а силы.
Примите, сударыня, мое последнее прости - прощаюсь я только с вами, - и
исполните мою последнюю просьбу: предоставьте меня моей участи, позабудьте
обо мне, не числите меня больше среди живых. В горе есть некая черта, за
которой даже дружба лишь усиливает наши страдания и не может их исцелить.
Когда раны смертельны, всякая попытка лечить их бесчеловечна. Мне отныне
чужды все чувства, кроме отчаяния. Для меня теперь нет ничего - только
глубокая ночь, в которой я хочу похоронить свой позор. Там стану я плакать о
грехах своих, если еще смогу плакать! Ибо со вчерашнего дня я не пролила и
слезинки. В моем увядшем сердце их больше нет.
Прощайте, сударыня. Не отвечайте мне. Я дала клятву на этом жестоком
письме - больше их не получать.
Париж, 27 ноября 17...
¶Письмо 144§
От виконта де Baльмона к маркизе де Мертей
Вчера в три часа пополудни, прелестный мой друг, потеряв в ожидании
известий терпение, я явился к покинутой прелестнице; мне сказали, что ее нет
дома. Усмотрев в этой фразе только отказ принять меня, чем я не был ни
удивлен, ни задет, я удалился в надежде, что мое появление вынудит столь
учтивую женщину удостоить меня хотя бы одним ответным словом. Мне так
хотелось получить его, что я нарочно зашел домой около девяти часов вечера,
но так ничего
...Закладка в соц.сетях
