Жанр: Классика
Яма
¶Александр Куприн. Яма§
-----------------------------------------------------------------------
А.И.Куприн. Собрание сочинений, Том 5
М., "Гослитиздат", 1958.
OCR Конник М.В.
-----------------------------------------------------------------------
Подготовка текста а примечания Э. Ротштейна
Оформление художника Н. Шишловского
ЯМА
Зяаю, что многие найдут эту повесть безнравственной и неприличной, тем
не менее от всего сердца посвящаю ее матерям и юношеству.
А. К.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
Давным-давно, задолго до железных дорог, на самой дальней окраине
большого южного города жили из рода в род ямщики - казенные и вольные.
Оттого и вся эта местность называлась Ямской слободой, или просто Ямской,
Ямками, или, еще короче, Ямой. Впоследствии, когда паровая тяга убила конный
извоз, лихое ямщичье племя понемногу растеряло свои буйные замашки и
молодецкие обычаи, перешло к другим занятиям, распалось и разбрелось. Но за
Ямой на много лет-даже до сего времени-осталась темная слава, как о месте
развеселом, пьяном, драчливом и в ночную пору небезопасном.
Как-то само собою случилось, что на развалинах тех старинных,
насиженных гнезд, где раньше румяные разбитные солдатки и чернобровые
сдобные ямские вдовы тайно торговали водкой и свободной любовью, постепенно
стали вырастать открытые публичные дома, разрешенные начальством,
руководимые официальным надзором и подчиненные нарочитым суровым правилам. К
концу XIX столетия обе улицы Ямы - Большая Ямская и Малая Ямская - оказались
занятыми сплошь, и по ту и по другую сторону, исключительно домами
терпимости. Частных домов осталось не больше пяти-шести, но и в них
помещаются трактиры, портерные и мелочные лавки, обслуживающие надобности
ямской проституции.
Образ жизни, нравы и обычаи почти одинаковы во всех тридцати с лишком
заведениях, разница только в плате, взимаемой за кратковременную любовь, а
следовательно, и в некоторых внешних мелочах: в подборе более или менее
красивых женщин, в сравнительной нарядности костюмов, в пышности помещения и
роскоши обстановки.
Самое шикарное заведение-Треппеля, при въезде на Большую Ямскую, первый
дом налево. Это -старая фирма. Теперешний владелец ее носит совсем другую
фамилию и состоит гласным городской думы и даже членом управы. Дом
двухэтажный, зеленый с белым, выстроен в ложнорусском, ерническом,
ропетовском стиле, с коньками, резными наличниками, петухами и деревянными
полотенцами, окаймленными деревянными же кружевами; ковер с белой дорожкой
на лестнице; в передней чучело медведя, держащее в протянутых лапах
деревянное блюдо для визитных карточек; в танцевальном зале паркет, на окнах
малиновые шелковые тяжелые занавеси и тюль, вдоль стен белые с золотом
стулья и зеркала в золоченых рамах;
есть два кабинета с коврами, диванами и мягкими атласными пуфами; в
спальнях голубые и розовые фонари, канаусовые одеяла и чистые подушки;
обитательницы одеты в открытые бальные платья, опушенные мехом, или в
дорогие маскарадные костюмы гусаров, пажей, рыбачек, гимназисток, и
большинство из них - остзейские немки, - крупные,
белотелые, грудастые красивые женщины. У Треппеля берут за визит три
рубля, а за всю ночь-десять.
Три двухрублевых заведения - Софьи Васильевны, "Старо-Киевский" и Анны
Марковны - несколько поплоше, победнее. Остальные дома по Большой
Ямской-рублевые; они еще хуже обставлены. А на Малой Ямской, которую'
посещают солдаты, мелкие воришки, ремесленники и вообще народ серый и где
берут за время пятьдесят копеек и меньше, совсем уж грязно и скудно: пол в
зале кривой, облупленный и занозистый, окна завешены красными кумачовыми
кусками; спальни, точно стойла, разделены тонкими перегородками, не
достающими до потолка, а на кроватях, сверх сбитых сенников, валяются
скомканные кое-как, рваные, темные от времени, пятнистые простыни и дырявые
байковые одеяла; воздух кислый и чадный, с примесью алкогольных паров и
запаха человеческих извержений; женщины, одетые в цветное ситцевое тряпье
или в матросские костюмы, по большей части хриплы или гнусавы, с
полупровалившимися носами, с лицами, хранящими следы вчерашних побоев и
царапин и наивно раскрашенными при помощи послюненной красной коробочки от
папирос.
Круглый год, всякий вечер,-за исключением трех последних дней страстной
недели и кануна благовещения, когда птица гнезда не вьет и стриженая девка
косы не заплетает, - едва только на дворе стемнеет, зажигаются перед каждым
домом, над шатровыми резными подъездами, висячие красные фонари. На улице
точно праздник - пасха: все окна ярко освещены, веселая музыка скрипок и
роялей доносится сквозь стекла, беспрерывно подъезжают и уезжают извозчики.
Во всех домах входные двери открыты настежь, и сквозь "них видны с улицы:
крутая лестница, и узкий коридор вверху, и белое сверканье многогранного
рефлектора лампы, и зеленые стены сеней, расписанные швейцарскими пейзажами.
До самого утра сотни и тысячи мужчин подымаются и спускаются по этим
лестницам. Здесь бывают все: полуразрушенные, слюнявые старцы, ищущие
искусственных возбуждений,, и мальчики - кадеты и гимназисты - почти дети;
бородатые отцы семейств, почтенные столпы общества в золотых очках, и
молодожены, и влюбленные женихи, и почтенные профессоры с громкими именами,
и воры, и убийцы, и либеральные адвокаты, и строгие блюстители
нравственности - педагоги, и передовые писатели - авторы горячих, страстных
статей о женском равноправии, и сыщики, и шпионы, и беглые каторжники, и
офицеры, и студенты, и социал-демократы, и анархисты, и наемные патриоты;
застенчивые и наглые, больные и здоровые, познающие впервые женщину, и
старые развратники, истрепанные всеми видами порока; ясноглазые красавцы и
уроды, злобно исковерканные природой, глухонемые, слепые, безносые, с
дряблыми, отвислыми телами, с зловонным дыханием, плешивые, трясущиеся,
покрытые паразитами - брюхатые, геморроидальные обезьяны. Приходят свободно
и просто, как в ресторан или на вокзал, сидят, курят, пьют, судорожно
притворяются веселыми, танцуют, выделывая гнусные телодвижения, имитирующие
акт половой любви. Иногда внимательно it долго, иногда с грубой поспешностью
выбирают любую женщину и знают наперед, что никогда не встретят отказа.
Нетерпеливо платят вперед деньги и на публичной кровати, еще не остывшей от
тела предшественника, совершают бесцельно самое великое и прекрасное из
мировых таинств-таинство зарождения новой жизни. И женщины с равнодушной
готовностью, с однообразными словами, с заученными профессиональными
движениями удовлетворяют, как машины, их желаниям, чтобы тотчас же после
них, в ту же ночь, с теми же словами, улыбками и жестами принять третьего,
четвертого, десятого мужчину, нередко уже ждущего своей очереди в общем
зале.
Так проходит вся ночь. К рассвету Яма понемногу затихает, и светлое
утро застает ее безлюдной, просторной, погруженной в сон, с накрепко
закрытыми дверями, с глухими ставнями на окнах. А перед вечером женщины
проснутся и будут готовиться к следующей ночи.
И так без конца, день за днем, месяцы и годы, живут они в своих
публичных гаремах странной, неправдоподобной жизнью, выброшенные обществом,
проклятые семьей, жертвы общественного темперамента, клоаки для избытка
городского сладострастия, оберега-тельницы семейной чести - четыреста
глупых, ленивых, истеричных, бесплодных женщин.
И
Два часа дня. Во второстепенном, двухрублевом заведении Анны Марковны
все погружено в сон. Большая квадратная зала с зеркалами в золоченых рамах,
с двумя десятками плюшевых стульев, чинно расставленных вдоль стен, с
олеографическими картинами Маковского "Боярский пир" и "Купанье", с
хрустальной люстрой посредине-тоже спит и в тишине и полумраке кажется
непривычно задумчивой, строгой, странно-печальной. Вчера здесь, как и каждый
вечер, горели огни, звенела разудалая музыка, колебался синий табачный дым,
носились, вихряя бедрами и высоко вскидывая ногами вверх, пары мужчин и
женщин. И вся улица сияла снаружи красными фонарями над подъездами и светом
из окон и кипела до утра людьми и экипажами.
Теперь улица пуста. Она торжественно и радостно горит в блеске летнего
солнца. Но в зале спущены все гардины, и оттого в ней темно, прохладно и так
особенно нелюдимо, как бывает среди дня в пустых театрах, манежах и
помещениях суда.
Тускло поблескивает фортепиано своим черным, изогнутым, глянцевитым
боком, слабо светятся желтые, старые, изъеденные временем, разбитые,
щербатые клавиши. Застоявшийся, неподвижный воздух еще хранит вчерашний
запах; пахнет духами, табаком, кислой сыростью большой нежилой комнаты,
потом нездорового и нечистого женского тела, пудрой, борно-тимоловым мылом и
пылью от желтой мастики, которой был вчера натерт паркет. И со странным
очарованием примешивается к этим запахам запах увядающей болотной травы.
Сегодня троица. По давнему обычаю, горничные заведения ранним утром, пока их
барышни еще спят, купили на базаре целый воз осоки и разбросали ее длинную,
хрустящую под ногами, толстую траву повсюду: в коридорах, в кабинетах, в
зале. Они же зажгли лампады перед всеми образами. Девицы, по традиции, не
смеют этого делать своими оскверненными за ночь руками.
А дворник украсил резной, в русском стиле, подъезд двумя срубленными
березками. Так же и во всех домах около крылец, перил 'и дверей красуются
снаружи белые тонкие стволики с жидкой умирающей зеленью.
Тихо, пусто и сонно во всем доме. Слышно, как. на кухне рубят к обеду
котлеты. Одна из девиц, Любка, босая, в сорочке, с голыми руками,
некрасивая, в веснушках, но крепкая и свежая телом, вышла во внутренний
двор. У нее вчера вечером было. только, шесть временных гостей, но на ночь с
ней никто не остался, и оттого она прекрасно, сладко выспалась одна, совсем
одна, на широкой постели. Она рано встала, в десять часов, и с удовольствием
помогла кухарке вымыть в кухне пол и столы. Теперь она кормит жилами и
обрезками мяса цепную собаку Амура. Большой рыжий пес с длинной блестящей
шерстью и черной мордой то скачет на девушку передними лапами, туго
натягивая цепь и храпя от удушья, то, весь волнуясь спиной и хвостом,
пригибает голову к земле, морщит нос, улыбается, скулит и чихает от
возбуждения. А она, дразня его мясом, кричит на него с притворной
строгостью:
- Ну, ты, болван! Я т-тебе дам! Как смеешь?
Но она от души рада волнению и ласке Амура, и своей минутной власти над
собакой, и тому, что выспалась и провела ночь без мужчины, и троице, по
смутным воспоминаниям детства, и сверкающему солнечному дню, который ей так
редко приходится видеть.
Все ночные гости уже разъехались. Наступает самый деловой, тихий,
будничный час.
В комнате хозяйки пьют кофе. Компания из пяти человек. Сама хозяйка, на
чье имя записан дом,- Анна Марковна. Ей лет под шестьдесят. Она очень м'ала
ростом, но кругло-толста: ее можно себе представить, вообразив снизу вверх
три мягких студенистых шара - большой, средний и маленький, втиснутых друг в
друга без промежутков; это - ее юбка, торс и голова.
Странно: глаза у нее блекло-голубые, девичьи, даже детские, но рот
старческий, с отвисшей бессильно, мокрой нижней малиновой губой. Ее муж -
Исай Саввич - тоже маленький, седенький, тихонький, молчаливый старичок. Он
у жены под башмаком; был швейцаром в этом же доме еще в ту пору, когда Анна
Марковна служила здесь экономкой. Он самоучкой, чтобы быть чем-нибудь
полезным, выучился играть на скрипке и теперь по вечерам 'играет танцы, а
также траурный марш для загулявших приказчиков, жаждущих пьяных слез.
Затем две экономки - старшая и младшая. Старшая - Эмма Эдуардовна. Она
- высокая, полная шатенка, лет сорока шести, с жирным зобом из трех
подбородков. Глаза у нее окружены черными геморроидальными кругами. Лицо
расширяется грушей, от лба вниз, к щекам, и землистого цвета; глаза
маленькие, черные; горбатый нос, строго подобранные губы; выражение лица
спокойно-властное. Ни для кого в доме не тайна, что через год, через два
Анна Марковна, удалясь на покой, продаст ей заведение со всеми правами и
обстановкой, причем часть получит наличными, а часть - в рассрочку по
векселю. Поэтому девицы чтут ее наравне с хозяйкой и побаиваются.
Провинившихся она собственноручно бьет, бьет жестоко, холодно и расчетливо,
не меняя спокойного выражения лица. Среди девиц у нее всегда есть фаворитка,
которую она терзает своей требовательной любовью и фантастической ревностью.
И это гораздо тяжелее, чем побои.
Другую - зовут Зося. Она только что выбилась из рядовых барышень.
Девицы покамест еще называют ее безлично, льстиво и фамильярно
"экономочкой". Она худощава, вертлява, чуть косенькая, с розовым цветом лица
и прической барашком; обожает актеров, преимущественно толстых комиков. К
Эмме Эдуардовне она относится с подобострастием.
Наконец пятое лицо - местный околоточный надзиратель Кербеш. Это
атлетический человек; он лысоват, у него рыжая борода веером, ярко-синие
сонные глаза и тонкий, слегка хриплый, приятный голос. Всем известно, что он
раньше служил по сыскной части и
был грозою жуликов благодаря своей страшной физической силе и
жестокости при допросах.
У него на совести несколько темных дел. Весь город знает, что два года
тому назад он женился на богатой семидесятилетней старухе, а в прошлом году
задушил ее; однако ему как-то удалось замять это дело. Да и остальные
четверо тоже видели кое-что в своей пестрой жизни. Но, подобно тому как
старинные бретеры не чувствовали никаких угрызений совести при воспоминании
о своих жертвах, так и эти люди глядят на темное и кровавое в своем прошлом,
как на неизбежные маленькие неприятности профессий.
Пьют кофе с жирными топлеными сливками, околоточный - с бенедиктином.
Но он, собственно, не пьет, а только делает вид, что делает одолжение.
- Так как же, Фома Фомич? - спрашивает искательно хозяйка. - Это же
дело выеденного яйца не стоит... Ведь вам только слово сказать...
Кербеш медленно втягивает в себя полрюмки ликера, слегка разминает
языком по небу маслянистую, острую, крепкую жидкость, проглатывает ее,
запивает не торопясь кофеем и потом проводит безымянным пальцем левой руки
по усам вправо и влево.
- Подумайте сами, мадам Шойбес, - говорит он, глядя на стол, разводя
руками и щурясь, - подумайте, какому риску я здесь подвергаюсь! Девушка была
обманным образом вовлечена в это... в как его... ну, словом, в дом
терпимости, выражаясь высоким слогом. Теперь родители разыскивают ее через
полицию. Хорошо-с. Она попадает из одного места в другое, из пятого в
десятое... Наконец след находится у вас, и главное, - подумайте! - в моем
околотке! Что я могу поделать?
- Господин Кербеш, но ведь она же совершеннолетняя, - говорит хозяйка.
- Оне совершеннолетние, - подтверждает Исай Саввич.-Оне дали расписку,
что по доброй воле...
Эмма Эдуардовна произносит басом, с холодной уверенностью:
- Ей-богу, она здесь как за родную дочь.
- Да ведь я не об этом говорю, - досадливо морщится околоточный. - Вы
вникните в мое положение... Ведь это служба. Господи, и без того
неприятностей не оберешься!
Хозяйка вдруг встает, шаркает туфлями к дверям и говорит, мигая
околоточному ленивым, невыразительным блекло-голубым глазом:
- Господин Кербеш, я попрошу вас поглядеть на наши переделки. Мы хотим
немножко расширить помещение.
- А-а! С удовольствием...
Через десять минут оба возвращаются, не глядя друг на друга. Рука
Кербеша хрустит в кармане новенькой сторублевой. Разговор о совращенной
девушке более не возобновляется. Околоточный, поспешно допивая бенедиктин,
жалуется на нынешнее падение нравов:
- Вот у меня сын гимназист - Павел. Приходит, подлец, и заявляет:
"Папа, меня ученики ругают, что ты полицейский, и что служишь на Ямской, и
что берешь взятки с публичных домов". Ну, скажите, ради бога, мадам Шойбес,
это же не нахальство?
- Ай-ай-ай!.. И какие тут взятки?.. Вот и у меня тоже...
- Я ему говорю: "Иди, негодяй, и заяви директору, чтобы этого больше не
было, иначе папа на вас на всех донесет начальнику края". Что же вы думаете?
Приходит и говорит: "Я тебе больше не сын, - ищи себе другого сына".
Аргумент! Ну, и всыпал же я ему по первое число! Ого-го! Теперь со мной
разговаривать не хочет. Ну, я ему еще покажу!
- Ах, и не рассказывайте, - вздыхает Анна Марковна, отвесив свою нижнюю
малиновую губу и затуманив свои блеклые глаза. - Мы нашу Берточку, - она в
гимназии Флейшера, - мы нарочно держим ее в городе, в почтенном семействе.
Вы понимаете, все-таки неловко. И вдруг она из гимназии приносит такие слова
и выражения, что я прямо аж вся покраснела.
- Ей-богу, Анночка вся покраснела, - подтверждает Исай Саввич.
- Покраснеешь! - горячо соглашается околоточный. -Да, да, да, я вас
понимаю. Но, боже мой, куда мы идем! Куда мы только идем? Я вас спрашиваю,
чего хотят добиться эти революционеры и разные там студенты, или... как их
там? И пусть пеняют на самих себя. Повсеместно разврат, нравственность
падает, нет уважения к родителям. Расстреливать их надо.
- А вот у нас был третьего дня случай, - вмешивается суетливо Зося. -
Пришел один гость, толстый человек...
- Не канцай, - строго обрывает ее на жаргоне публичных домов Эмма
Эдуардовна, которая слушала околоточного, набожно кивая склоненной набок
головой. - Вы бы лучше пошли распорядились завтраком для барышень.
- И ни на одного человека нельзя положиться, - продолжает ворчливо
хозяйка. - Что ни прислуга, то стерва, обманщица. А девицы только и думают,
что о своих любовниках. Чтобы только им свое удовольствие иметь. А о своих
обязанностях и не думают.
Неловкое молчание. В дверь стучат. Тонкий женский голос говорит по ту
сторону дверей:
- Экономочка! Примите деньги и пожалуйте мне марочки. Петя ушел.
Околоточный встает и оправляет шашку.
- Однако пора .и на службу. Всего лучшего, Анна Марковна. Всего
хорошего, Исай Саввич.
- Может, еще рюмочку, на дорожку? - тычется над столом подслеповатый
Исай Саввич.
- Благодарю-с. Не могу. Укомплектован. Имею честь!..
- Спасибо вам за компанию. Заходите.
- Ваши гости-с. До свиданья. Но в дверях он останавливается на минуту и
говорит многозначительно:
- А все-таки мой совет вам: вы эту девицу лучше сплавьте куда-нибудь
заблаговременно. Конечно, ваше дело, но как хороший знакомый -
предупреждаю-с.
Он уходит. Когда его шаги затихают на лестнице и хлопает за ним
парадная дверь, Эмма Эдуардовна фыркает носом и говорит презрительно:
- Фараон! Хочет и здесь и там взять деньги... Понемногу все
расползаются из комнаты. В доме темно. Сладко пахнет полуувядшей осокой.
Тишина.
Ill
До обеда, который подается в шесть часов вечера, время тянется
бесконечно долго и нестерпимо однообразно. Да и вообще этот дневной
промежуток - самый тяжелый и самый пустой в жизни дома. Он отдаленно похож
по настроению на те вялые, пустые часы, которые переживаются в большие
праздники в институтах и в других закрытых женских заведениях, когда подруги
разъехались, когда много свободы и много безделья и целый день царит
светлая, сладкая скука. В одних нижних юбках и в белых сорочках, с голыми
руками, иногда босиком, женщины бесцельно слоняются из комнаты в комнату,
все немытые, непричесанные, лениво тычут указательным пальцем в клавиши
старого фортепиано, лениво раскладывают гаданье на картах, лениво
перебраниваются и с томительным раздражением ожидают вечера.
Любка после завтрака снесла Амуру остатки хлеба и обрезки ветчины, но
собака скоро надоела ей. Вместе с Нюрой она купила барбарисовых конфет и
подсолнухов, и обе стоят теперь за забором, отделяющим дом от улицы, грызут
семечки, скорлупа от которых остается у них на подбородках и на груди, и
равнодушно судачат обо. всех, кто проходит по улице: о фонарщике, наливающем
керосин в уличные фонари, о городовом с разносной книгой под мышкой, об
экономке из чужого заведения, перебегающей через дорогу в мелочную
лавочку...
Нюра - маленькая, лупоглазая, синеглазая девушка; у нее белые, льняные
волосы, синие жилки на висках. В лице у нее есть что-то тупое и невинное,
напоминающее белого пасхального сахарного ягненочка.
Она жива, суетлива, любопытна, во все лезет, со всеми согласна, первая
знает все новости, и если говорит, то говорит так много и так быстро, что у
нее летят брызги изо рта и на красных губах вскипают пузыри, как у детей.
Напротив, из пивной, на минуту выскакивает курчавый, испитой,
бельмистый парень, услужающий, и бежит в соседний трактир.
- Прохор Иванович, а Прохор Иванович, - кричит Нюра, - не хотите ли,
подсолнухами угощу?
- Заходите к нам в гости, - подхватывает Люба. Нюра фыркает и добавляет
сквозь давящий ее смех:
- На теплые ноги!
Но парадная дверь открывается, в ней показывается грозная и строгая
фигура старшей экономки.
- Пфуй! Что это за безобразие? - кричит она начальственно-Сколько раз
вам повторять, что нельзя выскакивать на улицу днем и еще - пфуй! - в одном
белье. Не понимаю, как это у вас нет никакой совести. Порядочные девушки,
которые сами себя уважают, не должны вести себя так публично. Кажется, слава
богу, вы не в солдатском заведении, а в порядочном доме. Не на Малой Ямской.
Девицы возвращаются в дом, забираются на кухню и долго сидят там на
табуретах, созерцая сердитую кухарку Прасковью, болтая ногами и молча грызя
семечки.
В комнате у Маленькой Майьки, которую еще называют Манькой
Скандалисткой и Манькой Беленькой, собралось целое общество. Сидя на краю
кровати, она и другая девица, Зоя, высокая, красивая девушка, с круглыми
бровями, с серыми глазами навыкате, с самым типичным белым, добрым лицом
русской проститутки, играют в карты, в "шестьдесят шесть". Ближайшая подруга
Маньки Маленькой, Женя, лежит за их спинами на кровати навзничь, читает
растрепанную книжку "Ожерелье королевы", сочинение г. Дюма, и курит. Во всем
заведении она единственная любительница чтения и читает запоем и без
разбора. Но, против ожидания, усиленное чтение, романов с приключениями
вовсе не сделало ее сентиментальной и не раскислило
ее воображения. Более всего ей нравится в романах длинная, хитро
задуманная и ловко распутанная интрига, великолепные поединки, перед
которыми виконт развязывает банты у своих башмаков в знак того, что он не
намерен отступить ни на шаг от своей позиции, и после которых маркиз,
проткнувши насквозь графа, извиняется, что сделал отверстие в его прекрасном
новом камзоле; кошельки, наполненные золотом, небрежно разбрасываемые налево
и направо главными героями, любовные приключения и остроты Генриха IV, -
словом, весь этот пряный, в золоте и кружевах, героизм прошедших столетий
французской истории. В обыденной жизни она, наоборот, трезва умом,
насмешлива, практична и цинично зла. По отношению к другим девицам заведения
она занимает такое же место, какое в закрытых учебных заведениях принадлежит
первому силачу, второгоднику, первой красавице в классе - тиранствующей и
обожаемой. ' Она - высокая, худая брюнетка, с прекрасными карими, горящими
глазами, маленьким гордым ртом, усиками на верхней губе и со смуглым
нездоровым румянцем на щеках.
Не выпуская изо рта папироски и щурясь от дыма, она то и дело
переворачивает страницы намусленным пальцем. Ноги у нее до колен голые,
огромные ступни самой вульгарной формы: 'ниже больших пальцев резко выдаются
внаружу острые, некрасивые, неправильные желваки.
Здесь же, положив ногу на ногу, немного согнувшись, с шитьем в руках,
сидит Тамара, тихая, уютная, хорошенькая девушка, слегка рыжеватая, с тем
темным и блестящим оттенком волос, который бывает у лисы зимою на хребте.
Настоящее ее имя Гликерия, или Лукерия по-простонародному. Но уже давнишний
обычай домов терпимости - заменять грубые имена Матрен, Агафий, Сиклитиний
звучными, преимущественно экзотическими именами. Тамара когда-то была
монахиней или, может быть, только послушницей в монастыре, и до сих пор в
лице ее сохранилась бледная опухлость и пугливость, скромное и лукавое
выражений, которое свойственно молодым монахиням. Она держится в доме
особняком, ни с кем не дружит, никого не посвящает в свою прошлую жизнь. Но,
должно быть, у нее, кроме монашества, было еще много приключений:
что-то таинственное, молчаливое и преступное есть в ее неторопливом
разговоре, в уклончивом взгляде ее густо- и темно-золотых глаз из-под
длинных опущенных ресниц, в ее манерах, усмешках и интонациях скромной, но
развратной святоши. Однажды вышел такой случаи, что девицы чуть не с
благоговейным ужасом услыхали, что Тамара умеет бегло говорить по-французски
и по-немецки. В ней есть какая-то внутренняя сдержанная сила. Несмотря на ее
внешнюю кротость и сговорчивость, все в заведении относятся к ней с
почтением и осторожностью: я хозяйка, и подруги, и обе экономки, и даже
швейцар, этот истинный султан дома терпимости, всеобщая гроза и герой.
- Прикрыла, -
...Закладка в соц.сетях
