Жанр: Классика
Девяносто третий год
...рть. Лучше вступить в бой, нежели разбиться об утесы
и пойти ко дну. Я предпочитаю картечь пучине; умирать - так в огне, а не в воде.
Впрочем, смерть это наше дело, но отнюдь не ваше. На вас пал выбор королевских
особ, на вас возложена высокая миссия - возглавить вандейскую войну. Не будет
вас, не станет и монархии; следовательно, вы должны жить. Наша честь повелевает
нам остаться на судне, а ваша - покинуть судно. Посему, генерал, вам придется
немедленно расстаться с корветом. Я дам вам провожатого и шлюпку. Еще не
рассвело. Попытайтесь добраться до берега окольным путем. Волна сейчас высокая,
на море темно, вам удастся проскользнуть незамеченным. Есть такие положения,
когда бегство с поля боя равносильно победе.
Старик утвердительно склонил свое суровое чело.
Граф дю Буабертло возвысил голос.
- Солдаты и матросы! - громко крикнул он.
Все вдруг разом замерло на корабле от палубы до трюма, и все лица
повернулись к капитану.
А он продолжал:
- Человек, который находится на борту корвета, - представитель короля. Его
жизнь доверили нам, и наш долг спасти его. Он нужен престолу Франции; ввиду
отсутствия принца он будет, по крайней мере мы надеемся, что будет, главой
Вандеи. Это старый опытный военачальник. Он должен был высадиться на французский
берег вместе с нами, теперь он высадится без нас. Спасти голову - значит, спасти
все.
- Верно! - троекратно прокричали солдаты и матросы.
- И его тоже подстерегают впереди немалые опасности, - продолжал капитан.
- Достичь берега не так-то легко. Для того чтобы пуститься сейчас, во время
прилива, в открытое море, нужна большая лодка, но ускользнуть от вражеской
эскадры можно лишь на маленькой шлюпке. Следовательно, необходимо достичь берега
в каком-нибудь безопасном месте, и желательно ближе к Фужеру, чем к Кутансу. Для
этой цели требуется искусный моряк, добрый гребец и добрый пловец, уроженец
здешних мест, знающий каждый проливчик. Еще темно, и шлюпка может отвалить от
корвета незамеченной. Да и порохового дыму будет достаточно. Благодаря своим
малым размерам шлюпка не боится мелководья. Там, где не проберется пантера,
пролезет хорек. Для нас с вами нет выхода, для него выход есть. Шлюпка на веслах
может уйти далеко, ее с неприятельских кораблей не заметят, да и мы тем временем
постараемся отвлечь внимание врага. Ну как, верно?
- Верно! - снова троекратно прокричали присутствующие.
- Дорога каждая минута, - продолжал капитан. - Есть добровольцы?
Какой-то матрос, неразличимый в полумраке, шагнул вперед из рядов и
произнес:
- Есть!
* X
Спасется ли?
Через несколько минут маленькая шлюпка, называемая в матросском обиходе
"гичка" и находящаяся в личном распоряжении капитана, отвалила от корабля. В
гичке поместились два человека, старик пассажир сидел на руле, а матросдоброволец
на веслах. Ночной мрак еще не рассеялся. Следуя приказу капитана,
матрос яростно греб по направлению к скалам Менкье. Иного пути не было.
На дно гички сбросили с борта корвета немного провизии: мешок с галетами,
копченый говяжий окорок и бочонок с пресной водой.
В ту самую минуту, когда гичка отошла от корвета, неунывавший даже перед
лицом смерти весельчак Ла Вьевиль перегнулся через ахтерштевень и бросил вслед
отъезжающим:
- На такой гичке спастись, конечно, легко, а утонуть и того легче.
- Сударь, - прервал его лоцман, - не время шутить.
Через минуту гичка была уже далеко. Ветер и волна помогали гребцу, и гичка
быстро неслась в темноте, временами исчезая между высоких валов.
Над необъятными морскими просторами нависло зловещее ожидание.
Вдруг безгласный ропот океана прорезал чей-то голос, которому почти
нечеловеческую силу придавал металлический рупор, - казалось, что сквозь медную
маску вещает античный лицедей.
Говорил капитан дю Буабертло.
- Королевские матросы, - возгласил он, - подымите на грот-мачте белый
стяг. Сейчас пред нами в последний раз встанет солнце.
И с корвета раздался оглушительный пушечный выстрел.
- Да здравствует король! - закричали матросы.
Тогда из глубин горизонта, словно эхо, раздался другой крик, все
покрывающий, отдаленный, неясный, но все же донесший слова:
- Да здравствует Республика!
И грохот, подобный одновременному удару трехсот громов, раздался над
глубинами океана.
Битва началась.
Дым и огонь заволокли море.
Там, где в воду падало ядро, по всему гребню волны вскипали крошечные
фонтанчики пены.
"Клеймор" изрыгал пламя, пушки его били по восьми вражеским кораблям.
В то же время эскадра, расположившись полумесяцем вокруг корвета, открыла
огонь из всех своих батарей. Небо запылало. Словно расплавленная лава забила из
хлябей морских. Ветер яростно свивал и скручивал пурпурное пламя битвы, то
открывая, то застилая корабли-призраки. А впереди на фоне багряного неба четко
вырисовывался темный остов "Клеймора".
Видно было, как на верхушке грот-мачты полощется по ветру стяг с
королевскими лилиями.
Два человека, сидевшие в гичке, молчали.
Треугольное основание рифа Менкье, образующее под водой как бы усеченный
конус, занимает большее пространство, чем весь остров Джерсей; море покрывает
его, но до края его плоской вершины даже в штормовые дни не доходят волны
прибоя. На северо-восток тянется гряда из шести огромных утесов, выстроившихся
по прямой линии, - издали они кажутся высокой стеной, обвалившейся в двух-трех
местах. Через узенький пролив, отделяющий главную вершину от шести утесов, можно
пробраться только на лодке, да и то имеющей мелкую осадку. По ту сторону пролива
снова расстилается морская гладь.
Матрос, которому доверили судьбу гички, направил ее как раз в этот пролив.
Таким образом, скалы Менкье защищали беглецов от превратностей боя. Гребец
искусно вел гичку через узенький пролив, ловко избегая подводных камней с
правого и левого борта. По мере удаления от "Клеймора" все бледнее становились
вспышки пламени на горизонте, все глуше доносился бешеный вой орудий; но по
упорству взрывов можно было судить, что корвет держится стойко и мужественно и
что там твердо решили с толком истратить все сто семьдесят ядер.
Вскоре гичка очутилась в открытом море, вдали от рифов, вдали от боя, вне
предела досягаемости ядер.
Мало-помалу поверхность вод посветлела; сверкающие полосы, на которые еще
набегала ночная мгла, стали шире, взбаламученная пена весело рассыпалась
брызгами, и в первых лучах зари по барашкам волн пробежали беловатые отсветы.
Вставал день.
Гичка ушла далеко от врага, но впереди ее поджидала еще более грозная
опасность. Она спаслась от картечи, но в любую минуту ее могли поглотить волны.
Неприметная скорлупка пустилась в плавание без парусов, без мачты, без компаса,
и вся сила этой молекулы, отдавшей себя на милость двух колоссов - океана и
бури, - заключалась лишь в паре весел.
Тогда, среди бескрайних просторов моря, среди окружающего безмолвия,
человек, сидевший на веслах, вскинул бледное в предрассветном сумраке лицо и,
пристально посмотрев на человека, сидящего на корме, произнес:
- Я брат канонира, которого расстреляли по вашему приказу.
* Книга третья
ГАЛЬМАЛО
* I
Слово есть глагол
Старик медленно поднял голову.
Тому, кто произнес эти слова, было около тридцати лет. На лбу его лежала
полоска морского загара; и странен был его взгляд - в простодушных глазах
крестьянина светилась проницательность матроса. В мощных руках весла казались
двумя перышками. Вид у него был незлобивый.
За матросским поясом виднелся кинжал и пара пистолетов рядом с четками.
- Кто вы? - переспросил старик.
- Я же вам сказал.
- Что вы от меня хотите?
Матрос бросил весла, скрестил на груди руки и ответил:
- Я хочу вас убить.
- Как вам угодно, - бросил старик.
Матрос возвысил голос:
- Готовьтесь.
- К чему готовиться?
- К смерти.
- Почему к смерти? - спросил старик.
Воцарилось молчание. Матрос словно опешил от такого вопроса и ничего не
ответил. Потом он промолвил:
- Я же сказал, что хочу вас убить.
- А я спрашиваю, почему?
Глаза матроса метнули молнию.
- Потому что вы убили моего брата.
- Но ведь до этого я спас ему жизнь.
- Верно. Сначала спасли, а потом убили.
- Нет, не я его убил.
- А кто же?
- Его собственная вина.
Матрос, разинув рот, молча смотрел на старика, потом его брови снова
грозно нахмурились.
- Как вас зовут? - спросил старик.
- Зовут меня Гальмало, впрочем вам вовсе не обязательно знать имя того,
кто вас убьет!
Как раз в эту минуту над горизонтом поднялось солнце. Первый луч упал
прямо на лицо матроса, подчеркивая дикарскую выразительность черт. Старик
внимательно вглядывался в своего спутника.
Пушки все еще грохотали за рифом; залпы теперь следовали друг за другом в
каком-то судорожном беспорядке, рывками, словно в агонии. Клубы дыма заволокли
все небо. Гичка, не управляемая ударами весел, неслась по прихоти волн.
Матрос выхватил из-за пояса пистолет и взял в левую руку четки.
Старец поднялся во весь свой рост.
- Ты веришь в бога? - спросил он.
- Отче наш иже еси на небесех, - пробормотал матрос.
И он осенил себя крестным знамением.
- Есть у тебя мать?
- Есть.
Он снова осенил себя крестным знамением. Потом добавил:
- Решено. Даю вам всего одну минуту, ваша светлость.
И он взвел курок.
- Почему ты так меня величаешь?
- Потому что вы сеньор. Это сразу видать.
- А у тебя-то самого есть сеньор?
- Есть. Да еще какой важный. Как же без сеньора жить!
- А где он сейчас?
- Не знаю. Уехал куда-то из наших краев. Звали его маркиз де Лантенак,
виконт де Фонтенэ, принц Бретани; он всем Семилесьем владел. Хоть я его никогда
в глаза не видал, а все-таки он мой хозяин.
- Ну, а если бы ты его увидел, повиновался бы ты ему или нет?
- Разумеется. Я ведь не нехристь какой-нибудь, как же не повиноваться.
Прежде всего мы должны повиноваться господу богу, потом королю, потому что
король вроде бога на земле, потом сеньору, потому что сеньор для нас почти что
король. Да все это к делу не относится, вы убили моего брата, значит я должен
вас убить.
Старик ответил.
- Я убил твоего брата и тем сделал доброе дело.
Матрос судорожно сжал рукоятку пистолета.
- Готовьтесь! - сказал он.
- Я готов, - ответил старик.
И спокойно добавил:
- А где же священник?
Матрос удивленно поднял на него глаза:
- Священник?
- Да, священник. Я ведь позвал к твоему брату священника! Стало быть, и ты
должен позвать.
- Где же я его возьму? - ответил матрос.
И добавил:
- Да разве в открытом море найдешь священника?
Издали доносились отрывистые отзвуки боя, становившиеся все тише.
- У тех, кто умирает там, есть священник, - произнес старик.
- Что верно, то верно, - пробормотал матрос. - У них есть господин кюре.
Старик спокойно продолжал:
- Вот ты хочешь погубить мою душу, а ведь это грех.
Матрос в раздумье потупил голову.
- И губя мою душу, - добавил старик, - ты тем самым губишь и свою душу.
Слушай. Мне жаль тебя. Ты волен поступать так, как тебе заблагорассудится. А я
выполнил свой долг - я спас сначала жизнь твоему брату, потом отнял у него
жизнь, и сейчас я выполняю свой долг, стараясь спасти твою душу. Подумай
хорошенько. Ведь дело идет о тебе самом. Слышишь выстрелы? Там на корвете в эту
минуту гибнут люди, там они стонут в предсмертных муках, там мужья, которые
никогда больше не увидят своих жен, там отцы, которые никогда больше не увидят
своих детей, братья, которые, подобно тебе, не увидят своего брата. А по чьей
вине? По вине твоего собственного брата. Ты веруешь в бога? Так знай же, что бог
скорбит сейчас, бог скорбит о сыне своем христианнейшем короле Франции, который
страдает в тюрьме Тампль столь же безвинно, как сын божий Иисус Христос; бог
скорбит о своей святой бретонской церкви; бог скорбит о поруганных своих храмах,
об уничтоженных священных книгах, об оскверненных домах молитвы; бог скорбит об
убиенных пастырях церкви. А мы, что мы делали на том судне, которое борется
сейчас с гибелью? Мы старались помочь нашему господу. Если бы брат твой был
добрый слуга, если бы он верно нес свою службу, как положено человеку разумному
и полезному для нашего общего дела, не произошло бы несчастья с каронадой,
корвет не был бы искалечен, не сбился бы с пути, миновал бы эту гибельную
эскадру и мы бы сейчас - а ведь нас немало, - мы, доблестные солдаты и
доблестные моряки, счастливо высадились бы на французский берег и с мечом в
руке, с гордо развевающимся белым стягом, радостно помогали бы отважным
вандейским крестьянам спасти Францию, спасти короля, спасти бога. Вот, что мы
сделали, вот, что мы могли бы сделать. И вот то, что я, единственно оставшийся в
живых, буду делать. Но ты противишься этому. В борьбе нечестивцев против
священников, в борьбе цареубийц против короля, в борьбе сатаны против бога ты
держишь руку сатаны. Брат твой был первым пособником дьявола, а ты второй его
пособник. Он начал черное дело, а ты довершишь начатое. Ты вместе с цареубийцами
против престола, ты вместе с нечестивцами против церкви. Ты хочешь лишить
господа бога последнего его оплота. Ибо, если я, я, представляющий ныне короля,
не попаду на французскую землю, не перестанут полыхать в огне хижины, стенать
осиротевшие семьи, проливать свою кровь священнослужители, страдать Бретань,
король пребудет в узилище, а Иисус Христос в скорби. И кто тому будет виной? Ты.
Что ж, действуй, если желаешь. Я надеялся на тебя. Видно, я ошибся. Ах да,
правда, я убил твоего брата. Твой брат оказался храбрым, и я наградил его; он
оказался виноватым, и я покарал его. Он изменил своему долгу, но я не изменил
своему. И, приведись еще раз, я поступил бы точно так же. Клянусь святой Анной
Орейской, что смотрит на нас с небес: так же, как я приказал расстрелять твоего
брата, я приказал бы расстрелять и своего собственного сына. А теперь ты волен
поступать, как знаешь. Да, мне жаль тебя, ты солгал своему командиру. У тебя,
христианина, нет веры, у тебя, бретонца, нет чести. Меня передали в руки верного
человека, а я оказался в руках изменника; ты обещал сохранить мне жизнь, а
несешь мне смерть. А знаешь ли ты, кого ты губишь? Себя самого. Ты отнимаешь мою
бренную жизнь у короля и вручаешь свою бессмертную душу сатане. Что ж, твори
свое черное дело, твори. Недорого же ты ценишь свое место в раю. С твоей помощью
победит дьявол, с твоей помощью падут храмы, с твоей помощью безбожники будут
попрежнему лить из колоколов пушки, и то, что должно служить спасению души
человека, обратится в смертоносное орудие против него. И вот сейчас, в ту самую
минуту, когда я с тобой говорю, медь колокола, который благовестил на твоих
крестинах, может быть, убила твою родную мать. Что ж, торопись, помогай дьяволу,
не медли. Да, я покарал твоего брата, но знай, я лишь орудие в руце божьей. Ого,
да ты, как видно, берешься судить пути господни, ты, чего доброго, будешь
осуждать и гром, который разит с небес. Он падет на твою голову, несчастный. Но
берегись. А знаешь ли ты, что на мне почиет милость божья? Не знаешь? Так
действуй. Сверши свой замысел. Что ж! Ты волен ввергнуть меня, да и себя самого
в ад. В твоей власти погубить в геенне огненной наши бессмертные души. Но
отвечать перед господом будешь ты один. Здесь нет никого, кроме нас с тобой да
морской пучины. Что ж, начинай, действуй, рази. Я стар, а ты молод, я без
оружия, а ты вооружен, так убей же меня.
Старик говорил, стоя во весь рост, и голос его покрывал рокот моря; в лад
с ударами волны о днище гички высокая фигура попадала то в полосу света, то в
полосу тени; матрос побледнел, как мертвец, крупные капли пота струились по его
лбу, он дрожал, словно осиновый лист, и время от времени благоговейно подносил к
губам свои четки; когда старик замолк, он отбросил в сторону пистолет и упал на
колени.
- Смилуйтесь, ваша светлость! простите меня! - вскричал он. - Сам господь
бог глаголет вашими устами. Я виновен. И брат мой был виновен. Я все сделаю,
лишь бы искупить свою вину. Располагайте мной. Приказывайте. Я ваш слуга.
- Прощаю тебя, - произнес старец.
* II
Мужицкая память стоит знаний полководца
Провизия, сброшенная с корабля на дно гички, весьма пригодилась.
После вынужденного блуждания по морю беглецам удалось добраться до берега
лишь на вторые сутки. Ночь они провели в открытом море; правда, ночь выдалась на
славу, пожалуй даже слишком лунная, особенно если требуется проскользнуть
незамеченным.
Сначала гичке пришлось отойти от французского берега и держаться открытого
моря в направлении острова Джерсей.
Беглецы слышали последний залп разбитого врагами корвета, разнесшийся
вокруг, подобно предсмертному рычанию льва, которого настигла в лесной чаще пуля
охотника. Затем на море спустилась тишина.
Корвет "Клеймор" принял ту же смерть, что и "Мститель", но слава обошла
его. Нельзя быть героем, сражаясь против отчизны.
Гальмало оказался на редкость опытным моряком. Он совершал чудеса ловкости
и сообразительности; только вдохновенный мастер мог прочертить утлым челном
извилистый и безопасный путь сквозь рифы и валы, под самым носом у неприятеля.
Ветер утих, и плавание теперь не представляло больших опасностей.
Гальмало благополучно миновал скалы Менкье, обогнул Бычий Вал и укрылся в
бухточке с северной его стороны, чтобы немного передохнуть, потом снова взял
курс на юг, пробрался между Гранвилем и островами Шосси, благополучно обошел
дозорные посты у Шосси и у Гранвиля. Так он достиг бухты Сен-Мишель, что уже
само по себе было весьма дерзким маневром, ввиду близости Канкаля, где стояла на
якоре французская эскадра.
К вечеру второго дня, приблизительно через час после захода солнца, гичка
обогнула гору Сен-Мишель и пристала к берегу, куда не ступает нога человека, ибо
смельчака подстерегает здесь опасность увязнуть в зыбучих песках.
К счастью, в это время начался прилив.
Гальмало подгреб как можно ближе к берегу, ощупал веслом песок и,
убедившись, что он способен выдержать тяжесть человека, врезался носом гички
прямо в берег и выскочил первым.
Вслед за ним вышел старик и внимательно огляделся вокруг.
- Ваша светлость, - сказал Гальмало, - мы с вами находимся в устье реки
Куэнон. Вон там по левому борту Бовуар, а по правому - Гюинь. А вон там прямо,
видите, колокольню, так это Ардевон.
Старик нагнулся, взял одну галету, сунул ее в карман и приказал Гальмало:
- Остальное возьми себе.
Гальмало положил в мешок остаток окорока и остаток галет и взвалил мешок
на плечо. Затем он сказал:
- Ваша светлость, мне вести вас или идти за вами?
- Ни то, ни другое.
Гальмало удивленно уставился на старика.
А тот продолжал:
- Сейчас, Гальмало, нам приходится расставаться. Два человека - это ничто.
Тут нужно идти или с тысячным отрядом, или одному.
Не докончив фразы, старик вытащил из кармана зеленый шелковый бант,
напоминавший кокарду, с вышитой посредине золотой лилией.
- Ты читать умеешь? - спросил он.
- Нет.
- Тем лучше. Грамота - лишняя обуза. А память у тебя хорошая?
- Да.
- Вот это отлично. Слушай меня, Гальмало. Ты пойдешь вправо, а я влево; я
направлюсь в сторону Фужера, а ты в сторону Базужа. Не бросай мешок, так легче
сойдешь за крестьянина. Оружие спрячь. Вырежь себе в кустах палку. Пробирайся
через рожь, она нынче высока. Крадись вдоль изгородей. Минуя околицы, иди
напрямик полем. Прохожих сторонись. Избегай проезжих дорог и мостов. Не вздумай
заходить в Понторсон. Ах да, путь тебе преграждает река Куэнон. Как ты через нее
переберешься?
- Вплавь.
- Отлично. Впрочем, ее можно перейти и вброд. Знаешь, где брод?
- Между Ансе и Вьевилем.
- Отлично. Теперь я вижу, что ты действительно местный уроженец.
- Но ведь ночь на дворе. Где же вы будете ночевать, ваша светлость?
- Обо мне не беспокойся. А вот ты где думаешь переночевать?
- Где-нибудь на мху. Ведь до матросской службы я был крестьянином.
- Да, кстати, выбрось матросскую шапку, а то тебя по ней опознают. А
крестьянский головной убор ты легко найдешь.
- Ну за этим дело не станет. Любой рыбак с охотой продаст мне свою шапку.
- Отлично. А теперь слушай. Ты здешние места знаешь?
- Все до единого.
- По всей округе знаешь?
- От Нуармутье до самого Лаваля.
- А как они называются, тоже знаешь?
- И леса знаю, и как они называются, знаю, все знаю.
- И все запомнишь, что я тебе скажу?
- Запомню.
- Отлично. А теперь слушай внимательно. Сколько лье ты можешь пройти за
день?
- Ну десять, пятнадцать, восемнадцать. А если понадобится - и все
двадцать.
- Может понадобиться. Запомни каждое мое слово. Пойдешь отсюда прямо в
Сент-Обэнский лес.
- Тот, что рядом с Ламбалем?
- Да. На краю оврага, который идет между Сен-Риэлем и Пледелиаком, растет
высокий каштан. Там ты и остановишься. И никого не увидишь.
- А все равно там кто-нибудь да есть. Знаю, знаю.
- Ты подашь сигнал. Умеешь подавать сигналы?
Гальмало надул щеки, повернулся лицом к морю и несколько раз ухнул посовиному.
Казалось, что звук идет из самой ночной мглы. Неотличимо похожее и
зловещее ухание.
- Отлично, - произнес старик. - Молодец.
И он протянул Гальмало зеленый шелковый бант.
- Вот моя кокарда. Возьми ее. Неважно, что имени моего здесь никто не
знает. Вполне достаточно этой кокарды. Смотри, вот эту лилию вышивала в тюрьме
Тампль сама королева.
Гальмало преклонил колена. С священным трепетом он принял из рук старца
вышитую кокарду и приблизил ее было к губам, но тут же отдернул руку, убоявшись
такого святотатства.
- Смею ли я? - спросил он.
- Конечно, ведь целуешь же ты распятие!
Гальмало коснулся губами золотой лилии.
- Встань, - приказал старик.
Гальмало встал с колен и засунул бант за пазуху.
А старик продолжал:
- Слушай меня хорошенько. Запомни пароль: "Подымайтесь. Будьте
беспощадны". Итак, добравшись до каштана, что на краю оврага, подашь сигнал.
Трижды подашь. На третий раз из-под земли выйдет человек.
- Из ямы, что под корнями. Знаю.
- Человек этот некто Планшено, его прозвали также "Королевское Сердце".
Покажешь ему кокарду. Он все поймет. Затем пойдешь в Астиллейский лес по любой
дороге, которая тебе приглянется; там ты встретишь колченогого человека, который
зовется Мускетон и не дает спуску никому. Скажи ему, что я его помню и люблю и
что пора ему подымать все окрестные приходы. Оттуда иди в Куэсбонский лес, он
всего в одном лье от Плэрмеля. Там прокричишь по-совиному, из берлоги выйдет
человек, это господин Тюо, сенешал Плэрмеля, бывший член так называемого
Учредительного собрания, но придерживается он наших убеждений. Скажешь ему, что
пора подготовить к штурму замок Куэсбон, который принадлежит маркизу Гюэ, ныне
эмигрировавшему. Местность там пересеченная, овраги, перелески - словом, самая
для нас подходящая. Господин Тюо - человек решительный и умный. Оттуда пойдешь в
Сент-Уэн-ле-Туа и поговоришь с Жаном Шуаном, который, по моему мнению, подлинный
вождь. Оттуда пойдешь в Виль-Англозский лес, увидишь там Гитте, его зовут также
Святитель Мартен, и скажешь ему, чтобы он зорко следил за неким Курменилем,
зятем старика Гупиль де Префельна, который возглавляет в Аржентане якобинскую
секцию. Запомни все хорошенько. Я ничего не записываю, потому что писать ничего
нельзя. Ларуари написал несколько строк, и это его погубило. Оттуда ты пойдешь в
Ружфейский лес, где встретишь Миэлета, он умеет прыгать через овраги, опираясь
на длинный шест.
- У нас такой шест зовется жердиной.
- Ты тоже умеешь ею пользоваться?
- Еще бы, неужто я не бретонец, неужто я не крестьянин? Да у нас жердь
первый друг, с нею и руки крепче и ноги длиннее.
- Другими словами, с нею враг слабее и расстояние короче. Хорошая штука.
- Раз как-то я со своей жердиной отбился от трех жандармов, а у них были
сабли.
- Когда же это?
- Лет десять тому назад.
- При короле?
- Ну да.
- Значит, ты сражался еще при короле?
- Ну да.
- Против кого сражался?
- Хоть убей, не знаю. Я соль тайком привозил.
- Отлично.
- У нас это называлось бороться против соляных налогов. Да разве соляные
налоги и король одно и то же?
- Да. Нет. Впрочем, тебе это знать необязательно.
- Прошу прощения, что осмелился задать вашей светлости вопрос!
- Хорошо, слушай дальше. Ты знаешь Ла Тург?
- Это я-то? Да я сам оттуда.
- Как так?
- Да так, я ведь родом из Паринье.
- Правильно, Тург рядом с Паринье.
- Знаю ли я Тург - да это же родовой замок моих господ, большой такой, с
круглой башней. Старое здание от нового отделено крепкой железной дверью, ее и
пушкой не прошибешь. В новом замке хранится книга про святого Варфоломея, многие
нарочно приезжали в Тург поглядеть эту книжку. А лягушек там вокруг - пропасть.
Сколько я их мальчишкой переловил. И подземный ход там тоже есть. Может, кроме
меня, никто этого хода и не знает.
- Какой подземный ход? О чем это ты? Ничего не понимаю.
- Старинный ход, его еще в те времена прорыли, когда враг осадил Тург. Те,
что сидели в замке, спаслись только потому, что прошли подземным ходом, а ход
выводит прямо в лес.
- Такой подземный ход есть в замке Жюпельер, это верно, есть ход в замке
Юнодэй и в Кампеонской башне тоже, но в Турге никакого хода нет.
- Да есть, ваша светлость, есть. Вот о тех ходах, что вы сейчас говорили,
никогда не слыхивал. Знаю только один ход - в Турге, потому что я сам из тех
краев. Кроме меня, об этом ходе ни одна живая душа не знает. Да никто о нем
никогда и не заикался. Запрещено было, потому что этим ходом пользовались во
времена войн, которые вел господин Роган. Мой отец знал про этот ход и мне
показывал. И я знаю, как войти и как выйти. Из лесу я могу попасть прямо в
башню, а из башни прямо в лес. И никто меня не увидит. Враг ворвется, а там
пусто. Вот он какой наш Тург. Я-то его хорошо знаю.
Старик стоял в раздумье.
- Да нет, ты, должно быть, ошибаешься, будь в Турге такой ход, мне было бы
это известно.
- Уж поверьте совести, ваша светлость. Там еще камень такой есть, который
поворачивается.
- Так бы и сказал! Ведь вы, мужики, во что только не верите; у вас и камни
вращаются, да еще поют, и ночью на водопой к ручью ходят. Словом, басни и басни.
- Да я с
...Закладка в соц.сетях
