Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 1.
...а, наклонив голову, точно молясь.
Дождь хлестал в окна все яростнее, были слышны
захлебывающиеся звуки воды, стекавшей по водосточной
трубе.
- Уйди, пожалуйста, - сказала Лидия. Самгин встал и пошел к
ней, казалось, что она просит уйти не его.
- Я же прошу тебя - уйди!
То, что произошло после этих слов, было легко, просто и
заняло удивительно мало времени, как будто несколько
секунд. Стоя у окна, Самгин с изумлением вспоминал, как он
поднял девушку на руки, а она, опрокидываясь спиной на
постель, сжимала уши и виски его ладонями, говорила что-то
и смотрела в глаза его ослепляющим взглядом.
Теперь вот она стоит пред зеркалом, поправляя костюм,
прическу, руки ее дрожат, глаза в отражении зеркала широко
раскрыты, неподвижны и налиты испугом. Она кусала губы,
точно сдерживая боль или слезы.
- Милая, - прошептал Клим в зеркало, не находя в себе ни
радости, ни гордости, не чувствуя, что Лидия стала ближе ему,
и не понимая, как надобно вести себя, что следует говорить.
Он видел, что ошибся, - Лидия смотрит на себя не с испугом,
а вопросительно, с изумлением. Он подошел к ней, обнял.
- Пусти, - сказала она и начала оправлять измятые подушки.
Тогда он снова встал у окна, глядя сквозь густую завесу дождя,
как трясутся листья деревьев, а по железу крыши флигеля
прыгают серые шарики.
"Я - настойчив, - хотел и достиг", - соображал он, чувствуя
необходимость утешить себя чем-нибудь.
- Ты - иди, - сказала Лидия, глядя на постель все тем же
озабоченным и спрашивающим взглядом. Самгин ушел, молча
поцеловав ее руку.
Все произошло не так, как он воображал. Он чувствовал себя
обманутым.
"Но - чего я ждал? - спросил он. - Только того, что это будет
не похоже на испытанное с Маргаритой и Нехаевой?"
И - утешил себя:
"Может быть, и будет..."
Но - ненадолго утешил, в следующую минуту явилась обидная
мысль:
"Она мне точно милостыню подала..." И в десятый раз он
вспомнил:
"Да - был ли мальчик-то? Может - мальчика-то и не было?"
Придя к себе, он запер дверь, лег и пролежал до вечернего чая,
а когда вышел в столовую, там, как часовой, ходила Спивак,
тонкая и стройная после родов, с пополневшей грудью. Она
поздоровалась с ласковым равнодушием старой знакомой,
нашла, что Клим сильно похудел, и продолжала говорить Вере
Петровне, сидевшей у самовара:
- Семнадцать девиц и девять мальчиков, а нам необходимы
тридцать учеников...
С плеч ее по руке до кисти струилась легкая ткань
жемчужного цвета, кожа рук, просвечивая сквозь нее, казалась
масляной. Она была несравнимо красивее Лидии, и это
раздражало Клима. Раздражал докторальный и деловой тон ее,
книжная речь и то, что она, будучи моложе Веры Петровны
лет на пятнадцать, говорила с нею, как старшая.
Когда мать спросила Клима, предлагал ли ему Варавка взять в
газете отдел критики и библиографии, она заговорила, не
ожидая, что скажет Клим:
- Помните? Это и моя идея. У вас все данные для такой роли:
критическое умонастроение, сдерживаемое осторожностью
суждений, и хороший вкус.
Она сказала это ласково и серьезно, но в построении ее фразы
Климу почудилась усмешка.
- Да, да, - согласилась мать, кивая головой и облизывая
кончиком языка поблекшие губы, а Клим, рассматривая
помолодевшее лицо Спивак, думал:
"Что ей нужно от меня? Почему это мать так подружилась с
нею?"
В окно хлынул розоватый поток солнечного света, Спивак
закрыла глаза, откинула голову и замолчала, улыбаясь. Стало
слышно, что Лидия играет. Клим тоже молчал, глядя в окно на
дымнокрасные облака. Все было неясно, кроме одного:
необходимо жениться на Лидии.
- Кажется, я - поторопился, - вдруг сказал он себе,
почувствовав, что в его решении жениться есть что-то
вынужденное. Он едва не сказал:
"Я - ошибся".
Он мог бы сказать это, ибо уже не находил в себе того
влечения к Лидии, которое так долго и хотя не сильно, однако
настойчиво волновало его.
Лидия не пришла пить чай, не явилась и ужинать. В течение
двух дней Самгин сидел дома, напряженно ожидая, что вот, в
следующую минуту, Лидия придет к нему или позовет его к
себе. Решимости самому пойти к ней у него не было, и был
предлог не ходить: Лидия объявила, что она нездорова, обед и
чай подавали для нее наверх.
- Это нездоровье, вероятно, обычный припадок мизантропии,
- сказала мать, вздохнув.
- Странные характеры наблюдаю я у современной молодежи,
- продолжала она, посыпая клубнику сахаром. - Мы жили
проще, веселее. Те из нас, кто шел в революцию, шли со
стихами, а не с цифрами...
- Ну, матушка, цифры не хуже стихов, - проворчал Варавка. -
Стишками болото не осушишь...
Хлебнув вина, он прищурился, пополоскал рот, проглотил
вино и, подумав, сказал:
- А молодежь действительно... кисловата! У музыкантов, во
флигеле, бывает этот знакомый твой, Клим... как его?
- Иноков.
- Вот. Странный парень. Никогда не видал человека, который
в такой мере чувствовал бы себя чужим всему и всем.
Иностранец.
И пытливо, с остренькой улыбочкой в глазах посмотрев на
Клима, он спросил:
- А ты себя иностранцем не чувствуешь?
- В государстве, где возможны Ходынки... - начал Клим
сердито, потому что и мать и Варавка надоели ему.
В эту минуту и явилась Лидия, в странном, золотистого цвета
халатике, который напомнил Климу одеяния женщин на
картинах Габриэля Росетти. Она была настроена
несвойственно ей оживленно, подшучивая над своим
нездоровьем, приласкалась к отцу, очень охотно рассказала
Вере Петровне, что халатик прислан ей Алиной из Парижа.
Оживление ее показалось Климу подозрительным и усилило
состояние напряженности, в котором он прожил эти два дня,
он стал ждать, что Лидия скажет или сделает что-нибудь
необыкновенное, может быть - скандальное. Но, как всегда,
она почти не обращала внимания на него и лишь, уходя к себе
наверх, шепнула:
- Не запирай дверь.
Унизительно было Климу сознаться, что этот шопот испугал
его, но испугался он так, что у него задрожали ноги, он даже
покачнулся, точно от удара. Он был уверен, что ночью между
ним и Лидией произойдет что-то драматическое,
убийственное для него. С этой уверенностью он и ушел к себе,
как приговоренный на пытку.
Лидия заставила ждать ее долго, почти до рассвета. Вначале
ночь была светлая, но душная, в раскрытые окна из сада
вливались потоки влажных запахов земли, трав, цветов. Потом
луна исчезла, но воздух стал еще более влажен, окрасился в
темносинюю муть. Клим Самгин, полуодетый, сидел у окна,
прислушиваясь к тишине, вздрагивая от непонятных звуков
ночи. Несколько раз он с надеждой говорил себе:
"Не придет. Раздумала".
Но Лидия пришла. Когда бесшумно открылась дверь и на
пороге встала белая фигура, он поднялся, двинулся встречу ей
и услышал сердитый шопот:
- Закрой окно, закрой!
Комната наполнилась непроницаемой тьмой, и Лидия исчезла
в ней. Самгин, протянув руки, поискал ее, не нашел и зажег
спичку.
- Не надо! Не смей! Не надо огня, - услышал он. Он успел
разглядеть, что Лидия сидит на постели, торопливо
выпутываясь из своего халата, изломанно мелькают ее руки;
он подошел к ней, опустился на колени.
- Скорей. Скорей, - шептала она.
Невидимая в темноте, она вела себя безумно и бесстыдно.
Кусала плечи его, стонала и требовала, задыхаясь:
- Я хочу испытать... испытать...
Она будила его чувственность, как опытная женщина, жаднее,
чем деловитая и механически ловкая Маргарита, яростнее,
чем голодная, бессильная Нехаева. Иногда он чувствовал, что
сейчас потеряет сознание и, может быть, у него остановится
сердце. Был момент, когда ему казалось, что она плачет, ее
неестественно горячее тело несколько минут вздрагивало как
бы от сдержанных и беззвучных рыданий. Но он не был
уверен, что это так и есть, хотя после этого она перестала
настойчиво шептать в уши его:
- Испытать... испытать.
Он не помнил, когда она ушла, уснул, точно убитый, и весь
следующий день прожил, как во сне, веря и не веря в то, что
было. Он понимал лишь одно: в эту ночь им пережито
необыкновенное, неизведанное, но - не то, чего он ждал, и не
так, как представлялось ему. Через несколько таких же бурных
ночей он убедился в этом.
В объятиях его Лидия ни на минуту не забывалась. Она не
сказала ему ни одного из тех милых слов радости, которыми
так богата была Нехаева. Хотя Маргарита наслаждалась
ласками грубо, но и в ней было что-то певучее, благодарное.
Лидия любила, закрыв глаза, неутолимо, но безрадостно и
нахмурясь. Сердитая складка разрезала ее высокий лоб, она
уклонялась от поцелуев, крепко сжимая губы, отворачивая
лицо в сторону. И, когда она взмахивала длинными
ресницами, Клим видел в темных глазах ее обжигающий,
неприятный блеск. Все это уже не смущало его, не охлаждало
сладострастия, а с каждым свиданием только больше
разжигало. Но все более смущали и мешали ему назойливые
расспросы Лидии. Сначала ее вопросы только забавляли своей
наивностью, Клим посмеивался, вспоминая грубую пряность
средневековых новелл. Постепенно эта наивность принимала
характер цинизма, и Клим стал чувствовать за словами
девушки упрямое стремление догадаться о чем-то ему
неведомом и не интересном. Ему хотелось думать, что
неприличное любопытство Лидии вычитано ею из
французских книг, что она скоро устанет, замолчит. Но Лидия
не уставала, требовательно глядя в глаза его, выспрашивала
горячим шопотом:
- Что ты чувствуешь? Ты не можешь жить, не желая
чувствовать этого, не можешь, да? Он посоветовал:
- Любить надо безмолвно.
- Чтобы не лгать? - спросила она.
- Молчание - не ложь.
- Тогда оно - трусость, - сказала Лидия и начала снова
допрашивать:
- Когда тебе хорошо - это помогает тебе понять меня как-то
особенно? Что-нибудь изменилось во мне для тебя?
- Конечно, - ответил Клим и пожалел об этом, потому что она
спросила:
- Как же? Что?
На эти вопросы он не умел ответить и с досадой, чувствуя, что
это неуменье умаляет его в глазах девушки, думал: "Может
быть, она для того и спрашивает, чтобы принизить его до
себя?"
- Брось, пожалуйста! - сказал он уже не ласково. - Это -
неуместные вопросы. И - детские.
- Так - что ж? Мы с тобою бывшие дети. Клим стал замечать в
ней нечто похожее на бесплодные мудрствования, которыми
он сам однажды болел. Порою она, вдруг впадая в
полуобморочное состояние, неподвижно и молча лежала
минуту, две, пять, В эти минуты он отдыхал и укреплялся в
мысли, что Лидия - ненормальна, что ее безумства служат
только предисловием к разговорам. Ласкала она исступленно,
казалось даже, что она порою насилует, истязает себя. Но
после этих припадков Клим видел, что глаза ее смотрят на
него недружелюбно или вопросительно, и все чаще он
подмечал в ее зрачках злые искры. Тогда, чтоб погасить эти
искры, Клим Самгин тоже несколько насильно и сознательно
начинал снова ласкать ее. А порою у него возникало желание
сделать ей больно, отомстить за эти злые искры. Было неловко
вспоминать, что когда-то она казалась ему бесплотной,
невесомой. Он стал думать, что именно с этой девушкой
хотелось ему создать какие-то особенные отношения
глубокой, сердечной дружбы, что именно она и только она
поможет ему найти себя, остановиться на чем-то прочном. Да,
не любви ее, странной и жуткой, искал он, а - дружбы. И вот
он теперь обманут. В ответ на попытки заинтересовать ее
своими чувствованиями, мыслями он встречает молчание, а
иногда усмешку, которая, обижая, гасила его речи в самом
начале.
Ему казалось, что Лидия сама боится своих усмешек и злого
огонька в своих глазах. Когда он зажигал огонь, она требовала:
- Погаси.
И в темноте он слышал ее шопот:
- И это - всё? Для всех - одно: для поэтов, извозчиков, собак?
- Послушай, - говорил Клим. - Ты - декадентка. Это у тебя -
болезненное...
- Но, Клим, не может же быть, чтоб это удовлетворяло тебя?
Не может быть, чтоб ради этого погибали Ромео, Вертеры,
Ортисы, Юлия и Манон!
- Я - не романтик, - ворчал Самгин и повторял ей: - Это у
тебя дегенеративное... Тогда она спрашивала:
- Я - жалкая, да? Мне чего-то не хватает? Скажи, чего у меня
нет?
- Простоты, - отвечал Самгин, не умея ответить иначе.
- Той, что у кошек?
Он не решился сказать ей:
"Тем, что у кошек, ты обладаешь в избытке".
Неистово и даже озлобленно лаская ее, он мысленно внушал:
"Заплачь. -Заплачь".
Она стонала, но не плакала, и Клим снова едва сдерживал
желание оскорбить, унизить ее до слез.
Однажды, в темноте, она стала назойливо расспрашивать его,
что испытал он, впервые обладая женщиной? Подумав, Клим
ответил:
- Страх. И - стыд. А - ты? Там, наверху?
- Боль и отвращение, - тотчас же ответила она. - Страшное я
почувствовала здесь, когда сама пришла к тебе.
Помолчав и отодвинувшись от него, она сказала:
- Это было даже и не страшно, а - больше. Это - как умирать.
Наверное - так чувствуют в последнюю минуту жизни, когда
уже нет боли, а - падение. Полет в неизвестное, в непонятное.
И, снова помолчав, она прошептала:
- И был момент, когда во мне что-то умерло, погибло. Какието
надежды. Я - не знаю. Потом - презрение к себе. Не
жалость. Нет, презрение. От этого я плакала, помнишь?
Жалея, что не видит лица ее, Клим тоже долго молчал, прежде
чем найти и сказать ей неглупые слова:
- Это у тебя - не любовь, а - исследование любви. Она тихо и
покорно прошептала:
- Обними меня. Крепче.
Несколько дней она вела себя смиренно, ни о чем не
спрашивая и даже как будто сдержаннее в ласках, а затем
Самгин снова услыхал, в темноте, ее горячий, царапающий
шопот:
- Но согласись, что ведь этого мало для человека!
"Чего же тебе надо?" - хотел спросить Клим, но, сдержав
возмущение свое, не спросил.
Он чувствовал, что "этого" ему вполне достаточно и что все
было бы хорошо, если б Лидия молчала. Ее ласки не
пресыщали. Он сам удивлялся тому, что находил в себе силу
для такой бурной жизни, и понимал, что силу эту дает ему
Лидия, ее всегда странно горячее и неутомимое тело. Он уже
начинал гордиться своей физиологической выносливостью и
думал, что, если б рассказать Макарову об этих ночах, чудак
не поверил бы ему. Эти ночи совершенно поглотили его.
Озабоченный желанием укротить словесный бунт Лидии,
сделать ее проще, удобнее, он не думал ни о чем, кроме нее, и
хотел только одного: чтоб она забыла свои нелепые вопросы,
не сдабривала раздражающе мутным'ядом его медовый месяц.
Она не укрощалась, хотя сердитые огоньки в ее глазах
сверкали как будто уже менее часто. И расспрашивала она не
так назойливо, но у нее возникло новое настроение. Оно
обнаружилось как-то сразу. Среди ночи она, вскочив с
постели, подбежала к окну, раскрыла его и, полуголая, села на
подоконник.
- Ты простудишься, свежо, - предупредил Клим.
- Какая тоска! - ответила она довольно громко. - Какая тоска
в этих ночах, в этой немоте сонной земли и в небе. Я чувствую
себя в яме... в пропасти.
"Ну вот, теперь она воображает себя падшим ангелом", -
подумал Самгин.
Его томило предчувствие тяжелых неприятностей, порою
внезапно вспыхивала боязнь, что Лидия устанет и оттолкнет
его, а иногда он сам хотел этого. Уже не один раз он замечал,
что к нему возвращается робость пред Лидией, и почти всегда
вслед за этим ему хотелось резко оборвать ее, отметить ей за
то, что он робеет пред нею. Он видел себя поглупевшим и
плохо понимал, что творится вокруг его. Да и не легко было
понять значение той суматохи, которую неутомимо разжигал
и раздувал Варавка. Почти ежедневно, вечерами, столовую
наполняли новые для Клима люди, и, размахивая короткими
руками, играя седеющей бородой, Варавка внушал им:
- Бестактнейшее вмешательство Витте в стачку ткачей
придало стачке политический характер. Правительство как бы
убеждает рабочих, что теория классовой борьбы есть - факт, а
не выдумка социалистов, - понимаете?
Редактор молча и согласно кивал шлифованной головой, и
лиловая губа его отвисала еще более обиженно.
Человек в бархатной куртке, с пышным бантом на шее, с
большим носом дятла и чахоточными пятнами на желтых
щеках негромко ворчал:
- Классовая борьба - не утопия, если у одного собственный
дом, а у другого только туберкулез.
Знакомясь с Климом, он протянул ему потную руку и,
заглянув в лицо лихорадочными глазами, спросил:
- Нароков, Робинзон, - слышали?
Он был непоседлив; часто и стремительно вскакивал;
хмурясь, смотрел на черные часы свои, закручивая реденькую
бородку штопором, совал ее в изъеденные зубы, прикрыв
глаза, болезненно сокращал кожу лица иронической улыбкой
и широко раздувал ноздри, как бы отвергая некий неприятный
ему запах. При второй встрече с Климом он сообщил ему, что
за фельетоны Робинзона одна газета была закрыта, другая
приостановлена на три месяца, несколько газет получили
"предостережение", и во всех городах, где он работал, его
врагами всегда являлись губернаторы.
- Мой товарищ, статистик, - недавно помер в тюрьме от тифа,
- прозвал меня "бич губернаторов".
Трудно было понять, шутит он или серьезно говорит?
Клим сразу подметил в нем неприятную черту: человек этот
рассматривал всех людей сквозь ресницы, насмешливо и
враждебно.
Глубоко в кресле сидел компаньон Варавки по изданию
газеты Павлин Савельевич Радеев, собственник двух паровых
мельниц, кругленький, с лицом татарина, вставленным в
аккуратно подстриженную бородку, с ласковыми, умными
глазами под выпуклым лбом. Варавка, видимо, очень уважал
его, посматривая в татарское лицо вопросительно и
ожидающе. В ответ на возмущение Варавки политическим
цинизмом Константина Победоносцева Радеев сказал:
- Клоп тем и счастлив, что скверно пахнет. Это была первая
фраза, которую Клим услыхал из уст Радеева. Она тем более
удивила его, что была сказана как-то так странно, что совсем
не сливалась с плотной, солидной фигуркой мельника и его
тугим, крепким лицом воскового или, вернее, медового цвета.
Голосок у него был бескрасочный, слабый, говорил он на о, с
некоторой натугой, как говорят после длительной болезни.
- Это не с вас ли Боборыкин писал амбарного Сократа,
"Василия Теркина"? - бесцеремонно спросил его Робинзон.
- Плохое сочинение, однакож - не без правды, - ответил
Радеев, держа на животе пухлые ручки и крутя большие
пальцы один вокруг другого. - Tie с меня, конечно, а, полагаю,
- с натуры все-таки. И среди купечества народились
некоторые размышляющие.
Самгин сначала подумал, что этот купец, должно быть, хитер
и жесток. Когда заговорили о мощах Серафима Саровского,
Радеев, вздохнув, сказал:
- Ой, не доведет нас до добра это сочинение мертвых
праведников, а тем паче - живых. И ведь делаем-то мы это не
по охоте, не по нужде, а - по привычке, право, так! Лучше бы
согласиться на том, что все грешны, да и жить всем в одно
грешное, земное дело.
Говорить он любил и явно хвастался тем, что может свободно
говорить обо всем своими словами. Прислушавшись к его
бесцветному голоску, к тихоньким, круглым словам, Самгин
открыл в Радееве нечто приятное и примиряющее с ним.
- Вы, Тимофей Степанович, правильно примечаете:
в молодом нашем поколении велик назревает раскол. Надо ли
сердиться на это? - спросил он, улыбаясь янтарными
глазками, и сам же ответил в сторону редактора:
- А пожалуй, не надо бы. Мне вот кажется, что для
государства нашего весьма полезно столкновение тех, кои
веруют по Герцену и славянофилам с опорой на Николая
Чудотворца в лице мужичка, с теми, кои хотят веровать по
Гегелю и Марксу с опорою на Дарвина.
Он передохнул, быстрее заиграл пальчиками и обласкал
редактора улыбочкой, редактор подобрал нижнюю губу, а
верхнюю вытянул по прямой линии, от этого лицо его стало
короче, но шире и тоже как бы улыбнулось, за стеклами очков
пошевелились бесформенные, мутные пятна.
- Это, конечно, главная линия раскола, - продолжал Радеев
еще более певуче и мягко. - Но намечается и еще одна, тоже
полезная: заметны юноши, которые учатся рассуждать не
только лишь о печалях народа, а и о судьбах российского
государства, о Великом сибирском пути к Тихому океану и о
прочем, столь же интересном.
Сделав паузу, должно быть, для того, чтоб люди вдумались в
значительность сказанного им, мельник пошаркал по полу
короткими ножками и продолжал:
- Индивидуалистическое настроение некоторых тоже не
бесполезно, сможет быть, под ним прячется Сократово
углубление в самого себя и оборона против софистов. Нет,
молодежь у нас интересно растет и много обещает. Весьма
примечательно, что упрямая проповедь Льва Толстого не
находит среди юношей учеников и апостолов, не находит, как
видим.
- Да, - сказал редактор и, сняв очки, обнаружил под ними
кроткие глаза с расплывшимися зрачками сиреневого цвета.
Радеева всегда слушали внимательно, Варавка особенно
впивался острым взглядом в медовое лицо мельника, в
крепенькие, пиявистые губы его.
- Отлично мельник оники катает, - сказал он, масляно
улыбаясь. - Зверски детская душа!
Клим Самгин отметил у Варавки и Радеева нечто общее: у
Варавки были руки коротки, у мельника смешно коротенькие
ножки.
А Иноков сказал о Радееве:
- Интересно посмотреть на него в бане; голый, он, вероятно,
на самовар похож.
Иноков только что явился откуда-то из Оренбурга, из
Тургайской области, был в Красноводске, был в Персии.
Чудаковато одетый в парусину, серый, весь как бы
пропыленный до костей, в сандалиях на босу ногу, в
широкополой, соломенной шляпе, длинноволосый, он стал
похож на оживший портрет Робинзона Крузо с обложки
дешевого издания этого евангелия непобедимых. Шагая по
столовой журавлиным шагом, он сдирал ногтем беленькие
чешуйки кожи с обожженного носа и решительно говорил:
- Вот эти башкиры, калмыки - зря обременяют землю.
Работать - не умеют, учиться - не способны. Отжившие люди.
Персы - тоже.
Радеев смотрел на него благосклонно и шевелил гладко
причесанными бровями, а Варавка подзадоривал:
- Что ж, по-вашему, куда их? Перебить? Голодом выморить?
- Осенние листья, - твердил Иноков, фыркая носом, как бы
выдувая горячую пыль степи.
"Осенние листья", - мысленно повторял Клим, наблюдая
непонятных ему людей и находя, что они сдвинуты чем-то со
своих естественных позиций. Каждый из них, для того чтоб
быть более ясным, требовал каких-то добавлений,
исправлений. И таких людей мелькало пред ним все больше.
Становилось совершенно нестерпимо топтаться в хороводе
излишне и утомительно умных.
Сверху спускалась Лидия. Она садилась в угол, за роялью, и
чужими глазами смотрела оттуда, кутая, по привычке, грудь
свою газовым шарфом. Шарф был синий, от него на нижнюю
часть лица ее ложились неприятные тени. Клим был доволен,
что она молчит, чувствуя, что, если б она заговорила, он стал
бы возражать ей. Днем и при людях он не любил ее.
Мать вела себя с гостями важно, улыбалась им
снисходительно, в ее поведении было нечто не свойственное
ей, натянутое и печальное.
- Кушайте, - угощала она редактора, Инокова, Робинзона и
одним пальцем подвигала им тарелки с хлебом, маслом,
сыром, вазочки с вареньем. Называя Спивак Лизой, она
переглядывалась с нею взглядом единомышленницы. А
Спивак оживленно спорила со всеми, с Иноковым - чаще
других, вероятно, потому, что он ходил вокруг нее, как
теленок, привязанный за веревку на кол.
Спивак чувствовала себя скорее хозяйкой, чем гостьей, и это
заставляло Клима подозрительно наблюдать за нею.
Когда все чужие исчезали, Спивак гуляла с Лидией в саду или
сидела наверху у нее. Они о чем-то горячо говорили, и Климу
всегда хотелось незаметно подслушать - о чем?
- Посмотрите, - интересно! - говорила она Климу и совала
ему желтенькие книжки Рене Думика, Пеллисье, Франса.
"Что это она - воспитывает меня?" - соображал Самгин,
вспоминая, как Нехаева тоже дарила ему репродукции с
картин прерафаэлитов, Рошгросса, Стука, Клингера и стихи
декадентов.
"Каждый пытается навязать тебе что-нибудь свое, чтоб ты
стал похож на него и тем понятнее ему. А я - никому, ничего
не навязываю", - думал он с гордостью, но очень внимательно
вслушивался в суждения Спивак о литературе, и ему
нравилось, как она говорит о новой русской поэзии.
- Эти молодые люди очень спешат освободиться от
гуманитарной традиции русской литературы. В сущности, они
пока только переводят и переписывают парижских поэтов,
затем доброжелательно критикуют друг друга, говоря по
поводу мелких литературных краж о великих событиях
русской литературы. Мне кажется, что после Тютчева
несколько невежественно восхищаться декадентами с
Монмартра.
Изредка, осторожной походкой битого кота в кабинет Варавки
проходил Иван Дронов с портфелем под мышкой, чистенько
одетый и в неестественно скрипучих ботинках. Он здоровался
с Климом, как подчиненный с сыном строгого начальника,
делая на курносом лице фальшиво-скромную мину.
- Как живешь? - спросил Самгин.
- Не плохо, благодарю вас, - ответил Дронов, сильно
подчеркнув местоимение, и этим смутил Клима. Дальше оба
говорили на "вы", а прощаясь, Дронов сообщил:
- Маргарита просила кланяться; она теперь учит рукоделию в
монастырской школе.
- Да? - сказал Самгин.
- Да. Я с нею часто встречаюсь.
"Для чего он сказал мне это?" - обеспокоенно подумал
Самгин, провожая его взглядом через очки, исподлобья.
И тотчас же забыл о Дронове. Лидия поглощала все его
мысли, внушая все более тягостную тревогу. Ясно, что она -
не та девушка, какой он воображал ее. Не та. Все более
обаятельная физически, она уже начинала относиться к нему с
обидным снисхождением, и не однажды он слышал в ее
расспросах иронию.
- Ну, скажи, что же изменилось в тебе?
Он хотел сказать:
"Ничего".
Мог бы сказать:
"Я понял, что ошибся".
Но у него не было решимости сказать правду, да не было и
уверенности, что это - правда и что нужно сказать ее. Он
ответил:
- Рано говорить об этом.
- Во мне - ничего не изменилось, - подсказывала ему Лидия
шопотом, и ее шопот в ночной, душной темноте становился
его кошмаром. Было что-то особенно угнетающее в том, что
она ставит нелепые вопросы свои именно шопотом, как бы
сама стыдясь их, а вопросы ее звучали все бесстыдней.
Однажды, когда он говорил ей что-то успокаивающее, она
остановила его:
- Подожди - откуда это? Подумала и нашла:
- Это из книги Стендаля "О любви""
Вскочив с постели, она быстро прошла по комнате, по густым
и важным •гелям' деревьев на полу. Ноги ее, в черных чулках,
странно сливались с тенями, по рубашке, голубовато
окрашенной лунным светом, тоже скользили тени; казалось,
что он
...Закладка в соц.сетях
