Жанр: Классика
Рассказы и повести
...ши ее,
он пригладил на голове своей волосы и сказал:
- Много на свете всякой дряни водится! А страхи такие случаются - н
у... - При этом философ махнул рукою.
Собравшийся возле него кружок потупил голову, услышав такие слова.
Даже небольшой мальчишка, которого вся дворня почитала вправе уполномочивать
вместо себя, когда дело шло к тому, чтобы чистить конюшню или
таскать воду, даже этот бедный мальчишка тоже разинул рот.
В это время проходила мимо еще не совсем пожилая бабенка в плотно обтянутой
запаске, выказывавшей ее круглый и крепкий стан, помощница старой
кухарки, кокетка страшная, которая всегда находила что-нибудь пришпилить
к своему очипку: или кусок ленточки, или гвоздику, или даже бумажку,
если не было чего-нибудь другого.
- Здравствуй, Хома! - сказала она, увидев философа. - Ай-ай-ай! что
это с тобою? - вскричала она, всплеснув руками.
- Как что, глупая баба?
- Ах, боже мой! Да ты весь поседел!
- Эге-ге! Да она правду говорит! - произнес Спирид, всматриваясь в
него пристально. - Ты точно поседел, как наш старый Явтух.
Философ, услышавши это, побежал опрометью в кухню, где он заметил
прилепленный к стене, обпачканный мухами треугольный кусок зеркала, перед
которым были натыканы незабудки, барвинки и даже гирлянда из нагидок,
показывавшие назначение его для туалета щеголеватой кокетки. Он с
ужасом увидел истину их слов: половина волос его, точно, побелела.
Повесил голову Хома Брут и предался размышлению.
- Пойду к пану, - сказал он наконец, - расскажу ему все и объясню.
что больше не хочу читать. Пусть отправляет меня сей же час в Киев.
В таких мыслях направил он путь свой к крыльцу панского дома.
Сотник сидел почти неподвижен в своей светлице; та же самая безнадежная
печаль, какую он встретил прежде на его лице, сохранялась в нем и
доныне. Щеки его опали только гораздо более прежнего. Заметно было, что
он очень мало употреблял пищи или, может быть, даже вовсе не касался ее.
Необыкновенная бледность придавала ему какую-то каменную неподвижность.
- Здравствуй, небоже, - произнес он, увидев Хому, остановившегося с
шапкою в руках у дверей. - Что, как идет у тебя? Все благополучно?
- Благополучно-то благополучно. Такая чертовщина водится, что прямо
бери шапку, да и улепетывай, куда ноги несут.
- Как так?
- Да ваша, пан, дочка... По здравому рассуждению, она, конечно, есть
панского роду; в том никто не станет прекословить, только не во гнев
будь сказано, успокой бог ее душу...
- Что же дочка?
- Припустила к себе сатану. Такие страхи задает, что никакое Писание
не учитывается.
- Читай, читай! Она недаром призвала тебя. Она заботилась, голубонька
моя, о душе своей и хотела молитвами изгнать всякое дурное помышление.
- Власть ваша, пан: ей-богу, невмоготу!
- Читай, читай! - продолжал тем же увещательным голосом сотник. - Тебе
одна ночь теперь осталась. Ты сделаешь христианское дело, и я награжу
тебя.
- Да какие бы ни были награды... Как ты себе хочь, пан, а я не буду
читать! - произнес Хома решительно.
- Слушай, философ! - сказал сотник, и голос его сделался крепок и
грозен, - я не люблю этих выдумок. Ты можешь это делать в вашей бурсе. А
у меня не так: я уже как отдеру, так не то что ректор. Знаешь ли ты, что
такое хорошие кожаные канчуки?
- Как не знать! - сказал философ, понизив голос. - Всякому известно,
что такое кожаные канчуки: при большом количестве вещь нестерпимая.
- Да. Только ты не знаешь еще, как хлопцы мои умеют парить! - сказал
сотник грозно, подымаясь на ноги, и лицо его приняло повелительное и
свирепое выражение, обнаружившее весь необузданный его характер, усыпленный
только на время горестью. - У меня прежде выпарят, потом вспрыснут
горелкою, а после опять. Ступай, ступай! исправляй свое дело! Не
исправишь - не встанешь; а исправишь - тысяча червонных!
"Ого-го! да это хват! - подумал философ, выходя. - С этим нечего шутить.
Стой, стой, приятель: я так навострю лыжи, что ты с своими собаками
не угонишься за мною".
И Хома положил непременно бежать. Он выжидал только послеобеденного
часу, когда вся дворня имела обыкновение забираться в сено под сараями
и, открывши рот, испускать такой храп и свист, что панское подворье делалось
похожим на фабрику. Это время наконец настало. Даже и Явтух зажмурил
глаза, растянувшись перед солнцем. Философ со страхом и дрожью
отправился потихоньку в панский сад, откуда, ему казалось, удобнее и незаметнее
было бежать в поле. Этот сад, по обыкновению, был страшно запущен
и, стало быть, чрезвычайно способствовал всякому тайному предприятию.
Выключая только одной дорожки, протоптанной по хозяйственной надобности,
все прочее было скрыто густо разросшимися вишнями, бузиною, лопухом,
просунувшим на самый верх свои высокие стебли с цепкими розовыми
шишками. Хмель покрывал, как будто сетью, вершину всего этого пестрого
собрания дерев и кустарников и составлял над ними крышу, напялившуюся на
плетень и спадавшую с него вьющимися змеями вместе с дикими полевыми колокольчиками.
За плетнем, служившим границею сада, шел целый лес
бурьяна, в который, казалось, никто не любопытствовал заглядывать, и коса
разлетелась бы вдребезги, если бы захотела коснуться лезвеем своим
одеревеневших толстых стеблей его.
Когда философ хотел перешагнуть плетень, зубы его стучали и сердце
так сильно билось, что он сам испугался. Пола его длинной хламиды, казалось,
прилипала к земле, как будто ее кто приколотил гвоздем. Когда он
переступал плетень, ему казалось, с оглушительным свистом трещал в уши
какой-то голос: "Куда, куда?" Философ юркнул в бурьян и пустился бежать,
беспрестанно оступаясь о старые корни и давя ногами своими кротов. Он
видел, что ему, выбравшись из бурьяна, стоило перебежать поле, за которым
чернел густой терновник, где он считал себя безопасным и пройдя который
он, по предположению своему, думал встретить дорогу прямо в Киев.
Поле он перебежал вдруг и очутился в густом терновнике. Сквозь терновник
он пролез, оставив, вместо пошлины, куски своего сюртука на каждом остром
шипе, и очутился на небольшой лощине. Верба разделившимися ветвями
преклонялась инде почти до самой земли. Небольшой источник сверкал, чистый,
как серебро. Первое дело философа было прилечь и напиться, потому
что он чувствовал жажду нестерпимую.
- Добрая вода! - сказал он, утирая губы. - Тут бы можно отдохнуть.
- Нет, лучше побежим вперед: неравно будет погоня !
Эти слова раздались у него над ушами. Он оглянулся: перед ним стоял
Явтух.
"Чертов Явтух! - подумал в сердцах про себя философ. - Я бы взял тебя,
да за ноги... И мерзкую рожу твою, и все, что ни есть на тебе, побил
бы дубовым бревном".
- Напрасно дал ты такой крюк, - продолжал Явтух, - гораздо лучше выбрать
ту дорогу, по какой шел я: прямо мимо конюшни. Да притом и сюртука
жаль. А сукно хорошее. Почем платил за аршин? Однако ж погуляли довольно,
пора домой.
Философ, почесываясь, побрел за Явтухом. "Теперь проклятая ведьма задаст
мне пфейферу, - подумал он. - Да, впрочем, что я, в самом деле? Чего
боюсь? Разве я не козак? Ведь читал же две ночи, поможет бог и
третью. Видно, проклятая ведьма порядочно грехов наделала, что нечистая
сила так за нее стоит".
Такие размышления занимали его, когда он вступал. на панский двор.
Ободривши себя такими замечаниями, он упросил Дороша, который посредством
протекции ключника имел иногда вход в панские погреба, вытащить
сулею сивухи, и оба приятеля, севши под сараем, вытянули немного не полведра,
так что философ, вдруг поднявшись на ноги, закричал: "Музыкантов!
непременно музыкантов!" - и, не дождавшись музыкантов, пустился среди
двора на расчищенном месте отплясывать тропака. Он танцевал до тех пор,
пока не наступило время полдника, и дворня, обступившая его, как водится
в таких случаях, в кружок, наконец плюнула и пошла прочь, сказавши: "Вот
это как долго танцует человек!" Наконец философ тут же лег спать, и добрый
ушат холодной воды мог только пробудить его к ужину. За ужином он
говорил о том, что такое козак и что он не должен бояться ничего на свете.
- Пора, - сказал Явтух, - пойдем.
"Спичка тебе в язык, проклятый кнур!" - подумал философ и, встав на
ноги, сказал:
- Пойдем.
Идя дорогою, философ беспрестанно поглядывал по сторонам и слегка заговаривал
с своими провожатыми. Но Явтух молчал; сам Дорош был неразговорчив.
Ночь была адская. Волки выли вдали целою стаей. И самый лай собачий
был как-то страшен.
- Кажется, как будто что-то другое воет: это не волк, - сказал Дорош.
Явтух молчал. Философ не нашелся сказать ничего.
Они приблизились к церкви и вступили под ее ветхие деревянные своды,
показавшие, как мало заботился владетель поместья о боге и о душе своей.
Явтух и Дорош по-прежнему удалились, и философ остался один. Все было
так же. Все было в том же самом грозно-знакомом виде. Он на минуту остановился.
Посредине все так же неподвижно стоял гроб ужасной ведьмы. "Не
побоюсь, ей-богу, не побоюсь!" - сказал он и, очертивши по-прежнему около
себя круг, начал припоминать все свои заклинания. Тишина была страшная;
свечи трепетали и обливали светом всю церковь. Философ перевернул
один лист, потом перевернул другой и заметил, что он читает совсем не
то, что писано в книге. Со страхом перекрестился он и начал петь. Это
несколько ободрило его: чтение пошло вперед, и листы мелькали один за
другим. Вдруг... среди тишины... с треском лопнула железная крышка гроба
и поднялся мертвец. Еще страшнее был он, чем в первый раз. Зубы его
страшно ударялись ряд о ряд, в судорогах задергались его губы, и, дико
взвизгивая, понеслись заклинания. Вихорь поднялся по церкви, попадали на
землю иконы, полетели сверху вниз разбитые стекла окошек. Двери сорвались
с петлей, и несметная сила чудовищ влетела в божью церковь. Страшный
шум от крыл и от царапанья когтей наполнил всю церковь. Все летало и
носилось, ища повсюду философа.
У Хомы вышел из головы последний остаток хмеля. Он только крестился
да читал как попало молитвы. И в то же время слышал, как нечистая сила
металась вокруг его, чуть не зацепляя его концами крыл и отвратительных
хвостов. Не имел духу разглядеть он их; видел только, как во всю стену
стояло какое-то огромное чудовище в своих перепутанных волосах, как в
лесу; сквозь сеть волос глядели страшно два глаза, подняв немного вверх
брови. Над ним держалось в воздухе что-то в виде огромного пузыря, с тысячью
протянутых из середины клещей и скорпионьих жал. Черная земля висела
на них клоками. Все глядели на него, искали и не могли увидеть его,
окруженного таинственным кругом.
- Приведите Вия! ступайте за Вием!- раздались слова мертвеца.
И вдруг настала тишина в церкви; послышалось вдали волчье завыванье,
и скоро раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви; взглянув искоса,
увидел он, что ведут какого-то приземистого, дюжего, косолапого человека.
Весь был он в черной земле. Как жилистые, крепкие корни, выдавались
его засыпанные землею ноги и руки. Тяжело ступал он, поминутно оступаясь.
Длинные веки опущены были до самой земли. С ужасом заметил Хома,
что лицо было на нем железное. Его привели под руки и прямо поставили к
тому месту, где стоял Хома.
- Подымите мне веки: не вижу! - сказал подземным голосом Вий - и все
сонмище кинулось подымать ему веки.
"Не гляди!" - шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел
он и глянул.
- Вот он! - закричал Вий и уставил на него железный палец. И все,
сколько ни было, кинулись на философа. Бездыханный грянулся он на землю,
и тут же вылетел дух из него от страха.
Раздался петуший крик. Это был уже второй крик; первый прослышали
гномы. Испуганные духи бросились, кто как попало, в окна и двери, чтобы
поскорее вылететь, но не тут-то было: так и остались они там, завязнувши
в дверях и окнах. Вошедший священник остановился при виде такого посрамления
божьей святыни и не посмел служить панихиду в таком месте. Так навеки
и осталась церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросла
лесом, корнями, бурьяном, диким терновником; и никто не найдет теперь
к ней дороги.
---------
Когда слухи об этом дошли до Киева и богослов Халява услышал наконец
о такой участи философа Хомы, то предался целый час раздумью. С ним в
продолжение того времени произошли большие перемены. Счастие ему улыбнулось:
по окончании курса наук его сделали звонарем самой высокой колокольни,
и он всегда почти являлся с разбитым носом, потому что деревянная
лестница на колокольню была чрезвычайно безалаберно сделана.
- Ты слышал, что случилось с Хомою? - сказал, подошедши к нему, Тиберий
Горобець, который в то время был уже философ и носил свежие усы.
- Так ему бог дал, - сказал звонарь Халява. - Пойдем в шинок да помянем
его душу!
Молодой философ, который с жаром энтузиаста начал пользоваться своими
правами, так что на нем и шаровары, и сюртук, и даже шапка отзывались
спиртом и табачными корешками, в ту же минуту изъявил готовность.
- Славный был человек Хома! - сказал звонарь, когда хромой шинкарь
поставил перед ним третью кружку. - Знатный был человек! А пропал ни за
что.
- А я знаю, почему пропал он: оттого, что побоялся. А если бы не боялся,
то бы ведьма ничего не могла с ним сделать. Нужно только, перекрестившись,
плюнуть на самый хвост ей, то и ничего не будет. Я знаю уже
все это. Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, - все
ведьмы.
На это звонарь кивнул головою в знак согласия. Но, заметивши, что
язык его не мог произнести ни одного слова, он осторожно встал из-за
стола и, пошатываясь на обе стороны, пошел спрятаться в самое отдаленное
место в бурьяне. Причем не позабыл, по прежней привычке своей, утащить
старую подошву от сапога, валявшуюся на лавке.
--------
Вий - есть колоссальное создание простонародного воображения. Таким
именем называется у малороссиян начальник гномов, у которого веки на
глазах идут до самой земли. Вся эта повесть есть народное предание. Я не
хотел ни в чем изменить его и рассказываю почти в такой же простоте, как
слышал. (Прим. Н.В.Гоголя.)
Впервые напечатано в сборнике "Миргород", 1835. Переработано автором
для собрания сочинений (1842 г.).
Примечания (использованы примечания С.И.Машинского):
грамматики и риторы - - ученики младших классов в духовных семинариях;
философы и богословы - ученики старших классов.
пали - семинарское выражение: удар линейкой по рукам.
авдиторы - ученики старших классов, которым доверялась проверка знаний
учеников младших классов.
канчук - плеть.
вертеп - старинный кукольный театр.
канты - духовные песни.
паляница - пшеничсный хлеб.
оселедец - длинный клок волос на голове, заматывавшийся за ухо; в
собственном смысле - сельдь.
чумаки - украинские торговцы, возившие в Крым, а оттуда привозившие
рыбу и соль.
книш - печеный хлеб из пшеничной муки.
очипок - род чепца.
Dominus (лат.) - господи.
инде - кое-где.
нагидочка - ноготок (цветок).
бонмотист - остряк; (франц. bon mot - острота).
небоже - бедняга.
пфейфер (нем.) - перец.
Николай Васильевич Гоголь
КОЛЯСКА
Городок Б. очень повеселел, когда начал в нем стоять *** кавалерийский
полк. А до того времени было в нем страх скучно. Когда, бывало, проезжаешь
его и взглянешь на низенькие мазаные домики, которые смотрят на улицу до
невероятности кисло, то... невозможно выразить, что делается тогда на
сердце: тоска такая, как будто бы или проигрался, или отпустил некстати
какую-нибудь глупость, - одним словом: нехорошо. Глина на них обвалилась от
дождя, и стены вместо белых сделались пегими; крыши большею частию крыты
тростником, как обыкновенно бывает в южных городах наших; садики, для
лучшего вида, городничий давно приказал вырубить. На улицах ни души не
встретишь, разве только петух перейдет чрез мостовую, мягкую, как подушка,
от лежащей на четверть пыли, которая при малейшем дожде превращается в
грязь, и тогда улицы городка Б. наполняются теми дородными животными,
которых тамошний городничий называет французами. Выставив серьезные морды
из своих ванн, они подымают такое хрюканье, что проезжающему остается
только погонять лошадей поскорее. Впрочем, проезжающего трудно встретить в
городке Б. Редко, очень редко какой-нибудь помещик, имеющий одиннадцать душ
крестьян, в нанковом сюртуке, тарабанит по мостовой в какой-то полубричке и
полутележке, выглядывая из мучных наваленных мешков и пристегивая гнедую
кобылу, вслед за которою бежит жеребенок. Самая рыночная площадь имеет
несколько печальный вид: дом портного выходит чрезвычайно глупо не всем
фасадом, но углом; против него строится лет пятнадцать какое-то каменное
строение о двух окнах; далее стоит сам по себе модный дощатый забор,
выкрашенный серою краскою под цвет грязи, который, на образец другим
строениям, воздвиг городничий во время своей молодости, когда не имел еще
обыкновения спать тотчас после обеда и пить на ночь какой-то декокт,
заправленный сухим крыжовником. В других местах вс° почти плетень; посреди
площади самые маленькие лавочки; в них всегда можно заметить связку
баранков, бабу в красном платке, пуд мыла, несколько фунтов горького
миндалю, дробь для стреляния, демикотон и двух купеческих приказчиков, во
всякое время играющих около дверей в свайку. Но как начал стоять в уездном
городке Б. кавалерийский полк, все переменилось. Улицы запестрели,
оживились - словом, приняли совершенно другой вид. Низенькие домики часто
видели проходящего мимо ловкого, статного офицера с султаном на голове,
шедшего к товарищу поговорить о производстве, об отличнейшем табаке, а
иногда поставить на карточку дрожки, которые можно было назвать полковыми,
потому что они, не выходя из полку, успевали обходить всех: сегодня катался
в них майор, завтра они появлялись в поручиковой конюшне, а чрез неделю,
смотри, опять майорский денщик подмазывал их салом. Деревянный плетень
между домами весь был усеян висевшими на солнце солдатскими фуражками;
серая шинель торчала непременно где-нибудь на воротах; в переулках
попадались солдаты с такими жесткими усами, как сапожные щетки. Усы эти
были видны во всех местах. Соберутся ли на рынке с ковшиками мещанки, из-за
плеч их, верно, выглядывают усы. На лобном месте солдат с усами, уж верно,
мылил бороду какому-нибудь деревенскому пентюху, который только
покряхтывал, выпуча глаза вверх. Офицеры оживили общество, которое до того
времени состояло только из судьи, жившего в одном доме с какою-то
диаконицею, и городничего, рассудительного человека, но спавшего решительно
весь день: от обеда до вечера и от вечера до обеда. Общество сделалось еще
многолюднее и занимательнее, когда переведена была сюда квартира бригадного
генерала. Окружные помещики, о которых существовании никто бы до того
времени не догадался, начали приезжать почаще в уездный городок, чтобы
видеться с господами офицерами, а иногда поиграть в банчик, который уже
чрезвычайно темно грезился в голове их, захлопотанной посевами, жениными
поручениями и зайцами. Очень жаль, что не могу припомнить, по какому
обстоятельству случилось бригадному генералу давать большой обед;
заготовление к нему было сделано огромное: стук поваренных ножей на
генеральской кухне был слышен еще близ городской заставы. Весь рынок был
забран совершенно для обеда, так что судья с своею диаконицею должен был
есть одни только лепешки из гречневой муки да крахмальный кисель. Небольшой
дворик генеральской квартиры был весь уставлен дрожками и колясками.
Общество состояло из мужчин: офицеров и некоторых окружных помещиков. Из
помещиков более всех был замечателен Пифагор Пифагорович Чертокуцкий, один
из главных аристократов Б... уезда, более всех шумевший на выборах и
приезжавший туда в щегольском экипаже. Он служил прежде в одном из
кавалерийских полков и был один из числа значительных и видных офицеров. По
крайней мере, его видали на многих балах и собраниях, где только кочевал их
полк; впрочем, об этом можно спросить у девиц Тамбовской и Симбирской
губерний. Весьма может быть, что он распустил бы и в прочих губерниях
выгодную для себя славу, если бы не вышел в отставку по одному случаю,
который обыкновенно называется неприятною историею: он ли дал кому-то в
старые годы оплеуху или ему дали ее, об этом наверное не помню, дело только
в том, что его попросили выйти в отставку. Впрочем, он этим ничуть не
уронил своего весу: носил фрак с высокою талией на манер военного мундира,
на сапогах шпоры и под носом усы, потому что без того дворяне могли бы
подумать, что он служил в пехоте, которую он презрительно называл иногда
пехтурой, а иногда пехонтарией. Он бывал на всех многолюдных ярмарках, куда
внутренность России, состоящая из мамок, детей, дочек и толстых помещиков,
наезжала веселиться бричками, таратайками, тарантасами и такими каретами,
какие и во сне никому не снились. Он пронюхивал носом, где стоял
кавалерийский полк, и всегда приезжал видеться с господами офицерами. Очень
ловко соскакивал перед ними с своей легонькой колясочки или дрожек и
чрезвычайно скоро знакомился. В прошлые выборы дал он дворянству прекрасный
обед, на котором объявил, что если только его выберут предводителем, то он
поставит дворян на самую лучшую ногу. Вообще вел себя по-барски, как
выражаются в уездах и губерниях, женился на довольно хорошенькой, взял за
нею двести душ приданого и несколько тысяч капиталу. Капитал был тотчас
употреблен на шестерку действительно отличных лошадей, вызолоченные замки к
дверям, ручную обезьяну для дома и француза-дворецкого. Двести же душ
вместе с двумястами его собственных были заложены в ломбард для каких-то
коммерческих оборотов. Словом, он был помещик как следует... Изрядный
помещик. Кроме него, на обеде у генерала было несколько и других помещиков,
но об них нечего говорить. Остальные были все военные того же полка и два
штаб-офицера: полковник и довольно толстый майор. Сам генерал был дюж и
тучен, впрочем хороший начальник, как отзывались о нем офицеры. Говорил он
довольно густым, значительным басом. Обед был чрезвычайный: осетрина,
белуга, стерляди, дрофы, спаржа, перепелки, куропатки, грибы доказывали,
что повар еще со вчерашнего дня не брал в рот горячего, и четыре солдата с
ножами в руках работали на помощь ему всю ночь фрикасеи и желеи. Бездна
бутылок, длинных с лафитом, короткошейных с мадерою, прекрасный летний
день, окна, открытые напролет, тарелки со льдом на столе, отстегнутая
последняя пуговица у господ офицеров, растрепанная манишка у владетелей
укладистого фрака, перекрестный разговор, покрываемый генеральским голосом
и заливаемый шампанским, - все отвечало одно другому. После обеда все
встали с приятною тяжестью в желудках и, закурив трубки с длинными и
короткими чубуками, вышли с чашками кофею в руках на крыльцо.
У генерала, полковника и даже майора мундиры были вовсе расстегнуты,
так что видны были слегка благородные подтяжки из шелковой материи, но
господа офицеры, сохраняя должное уважение, пребыли с застегнутыми,
выключая трех последних пуговиц.
- Вот ее можно теперь посмотреть, - сказал генерал. - Пожалуйста,
любезнейший, - примолвил он, обращаясь к своему адьютанту, довольно ловкому
молодому человеку приятной наружности, - прикажи, чтобы привели сюда гнедую
кобылу! Вот вы увидите сами. - Тут генерал потянул из трубки и выпустил
дым. - Она еще не слишком в холе: проклятый городишко, нет порядочной
конюшни. Лошадь, пуф, пуф, очень порядочная!
- И давно, ваше превосходительство, пуф, пуф, изволите иметь ее? -
сказал Чертокуцкий.
- Пуф, пуф, пуф, ну... пуф, не так давно. Всего только два года, как
она взята мною с завода!
- И получить ее изволили объезженную или уже здесь изволили объездить?
- Пуф, пуф, пу, пу, пу... у... у...ф, здесь, - сказавши это, генерал
весь исчезнул в дыме.
Между тем из конюшни выпрыгнул солдат, послышался стук копыт, наконец
показался другой, в белом балахоне, с черными огромными усами, ведя за узду
вздрагивавшую и пугавшуюся лошадь, которая, вдруг подняв голову, чуть не
подняла вверх присевшего к земле солдата вместе с его усами. "Ну ж, ну!
Аграфена Ивановна!" - говорил он, подводя ее под крыльцо.
Кобыла называлась Аграфена Ивановна; крепкая и дикая, как южная
красавица, она грянула копытами в деревянное крыльцо и вдруг остановилась.
Генерал, опустивши трубку, начал смотреть с довольным видом на
Аграфену Ивановну. Сам полковник, сошедши с крыльца, взял Аграфену Иваповну
за морду. Сам майор потрепал Аграфену Ивановну по ноге, прочие пощелкали
языками.
Чертокуцкий сошел с крыльца и зашел ей взад. Солдат, вытянувшись и
держа узду, глядел прямо посетителям в глаза, будто бы хотел вскочить в
них.
- Очень, очень хорошая! - сказал Чертокуцкий, - статистая лошадь! А
позвольте, ваше превосходительство, узнать, как она ходит?
- Шаг у нее хорош; только... черт его знает... этот дурак фершел дал
ей каких-то пилюль, и вот уже два дня все чихает.
- Очень, очень хороша. А имеете ли, ваше превосходительство,
соответствующий экипаж?
- Экипаж?.. Да ведь это верховая лошадь.
- Я это знаю; но я спросил ваше превосходительство для того, чтобы
узнать, имеете ли и к другим лошадям соответствующий экипаж.
- Ну, экипажей у меня не слишком достаточно. Мне, признаться вам
сказать, давно хочется иметь нынешнюю коляску. Я писал об этом к брату
моему, который теперь в Петербурге, да не знаю, пришлет ли он или нет.
- Мне кажется, ваше превосходительство, - заметил полковник, - нет
лучше коляски, как венская.
- Вы справедливо думаете, пуф, пуф, пуф.
- У меня, ваше превосходительство, есть чрезвычайная коляска настоящей
венской работы.
- Какая? Та, в которой вы приехали?
- О нет. Это так, разъездная, собственно для моих поездок, но та...
это удивительно, легка как пе
...Закладка в соц.сетях
