Жанр: Классика
Семейная хроника 2. Гимназисты
...поцеловался, и на мгновение по лицу Конона пробежала тень удовлетворенного
примирения, но она сейчас же исчезла, когда в дверях кухни показалась Одарка
и, облокотившись о косяк, стала смотреть на группу у конюшни. Конон,
встретившись с ней, сердито отвернулся, а Карташев, напротив - во все глаза
стал глядеть на Одарку. Та только плотнее прижималась к двери и робко
изредка вскидывала глаза на Карташева. Карташеву хотелось, чтоб она так же
смело и открыто смотрела на него, как он на нее, - так хотелось, что он
готов был сейчас же объявить, тут же, что любит Одарку. Но он не объявил:
Наташа напомнила о чае, и все трое ушли.
Во дворе остался Николай, о чем-то разговаривая с Кононом, в окно
выглядывал безжизненный Тихон, и, облокотившись о косяк, продолжала стоять
Одарка.
Николай повел Орлика в конюшню, а Конон, не смотря на Одарку, пошел по
знакомой дорожке через сад на деревню. Скрылся и Тихон, только Одарка все
продолжала стоять и смотреть раздумчиво вслед ушедшему Конону. Чуяло или нет
ее сердце, что в душу паныча она забросила новую искру любви?.. Ее дорога
была уже определена - с Кононом она уже "жартовалась", и осенью назначена
была их свадьба. Дело стояло только за деньгами, за урожаем. И урожай обещал
быть обильным. А там, после свадьбы, хата "с краю села", вишневый садочек,
пара волов и... прощай, вольная жизнь!..
Одарка повела своими робкими глазами, подавила вздох и пошла назад в
людскую кухню исполнять свои обязанности судомойки.
Карташев некоторое время обдумывал, что сказала бы мать, если б он
действительно подвел к ней Одарку как свою невесту. Это было так ни с чем не
сообразно, что он даже и представить себе не мог - как бы это он сделал? Да
и нельзя сделать: это ясно. Тем не менее он сейчас же после чая уединился, в
надежде встретить опять на дорожке Одарку...
Наташа увела Корнева в сад - показать ему свое любимое место.
С большой аллеи они повернули на дорожку роз, которые цвели и наполняли
воздух своим ароматом, затем свернули на едва приметную тропинку в кустах
крыжовника и смородины. Под этими кустами земля была влажная, и Наташа,
останавливаясь осмотреть ягоды на кустах, оставляла на ней маленький след
своей ножки. Добравшись до конца сада, они начали осторожно пробираться в
густой поросли орешника.
- Далеко же ваше место, - заметил Корнев.
- Сейчас... вот...
Наташа остановилась и смотрела вперед. На ее лице застыла не то улыбка,
не то гримаса, она слегка открыла рот: это выражение не шло к ней, но
вызывало в Корневе какое-то особое чувство сожаления.
Из заброшенного уголка сада в близком расстоянии открывался вид на
старую церковь села. Дальше за ней выглядывал уголок далекой степи. Легкий
ветерок точно манил в нее - тихую, спокойную, беспредельную. В густой зелени
ограды рельефнее выделялась серая деревянная колокольня, ее подгнившие
ступени, темный крест. Колокольня шла уступами, расширяющимися книзу, и их
поддерживал целый ряд старых, мохом обросших деревянных колонн. В уступах
были вырезаны ряды маленьких окошечек - пустых, без стекол, рам. От церкви
веяло стариной, пустотой времени, окошечки смотрели своими темными
покосившимися отверстиями неподвижно-задумчиво. В общем, в тишине летнего
дня здесь было уютно, царил безмятежный покой, и весь вид точно рассказывал
какую-то забытую простую, приятную и грустную историю.
- У вас здесь есть лучше этого виды, - сказал Корнев, - здесь
колокольня мешает.
- Этот вид мне больше всех нравится.
- Отчего?
- Я не знаю... Иногда мне кажется, что я пойду в монастырь... Может
быть, от этого...
- Вас тянет?
- Я люблю монастырь: так мне кажется... Мама говорит: если она умрет и
мы не выйдем замуж, чтобы шли под старость в монастырь.
- Зачем же в монастырь?
- Да, конечно, это только так... Кто теперь идет в монастырь.
- И слава богу... Мало ли живого дела.
- Ну-у... На всякое дело нужны люди... Богу тоже нужны...
- Нет, оставьте, - испуганно перебил Корнев. - На земле мы нужны земле.
- Разве не то же самое?
- Как то же самое? Есть живая работа: общество погрязло в разврате
прошлого, в эгоизме, масса зла кругом... предрассудки... неправда... Что
здесь поможет монастырь, формы которого веками налажены, установлены и с
миром ничего общего не имеют? Может быть, и было время монастырей, но
каждому времени свое: стоит ли появляться на свет, чтобы повторять дела
других. Нет, это и думать бросьте, Наталья Николаевна, это так обидно...
- Да я так только, - уклончиво усмехнулась Наташа, - конечно, не пойду
в монастырь.
- И говорите это с грустью...
- Потому что люблю...
- Оставьте.
- Ну, да не пойду, сказала вам... А все-таки люблю.
Наташа упрямо, по-детски рассмеялась и заглянула в глаза Корневу.
Корнев сосредоточенно принялся за ногти.
- Ну, не пойду, не пойду!..
- И отлично.
- Ну и бросьте ногти.
- Вы, может быть, думаете, что я рассердился? - спросил Корнев.
- Вы когда принимаетесь за ногти, то или думаете, или сердитесь.
- Нет... я думал... Вы мне так ясно вдруг представились, вон у тех
ступенек, на коленях в монашеском костюме... с белым подвязанным платком...
Я, в сущности, впечатлительный ужасно... Ну, вот и задумался: какая может
быть ваша судьба в жизни...
- Ну?
- Не знаю, не могу ничего сказать...
Корнев помолчал и огорченно прибавил:
- Вероятно, выйдете замуж... Аглаида Васильевна подыщет вам жениха...
важного...
- Никогда, - рассмеялась Наташа, - мама никогда нас не будет стеснять в
выборе, - не она, а я буду искать. Все это, впрочем, глупости... Наши,
верно, уж встали; пойдемте к ним. А после чаю, если хотите, будем читать
вслух.
- Пожалуй.
- Вальтера Скотта?
- Ну что ж, Вальтера Скотта... А что?
- "Айвенго".
- Вы разве не читали?
- Нет еще. Я мало читала.
- Я тоже не читал...
Оба весело рассмеялись.
Когда Наташа и Корнев пришли, Аглаида Васильевна уже сидела за чайным
столом.
Прищурившись на подходивших, она тихо, добродушно сказала Зине:
- У моей Наташи отвратительный вкус.
Зина оторвалась от книги, вскользь посмотрела на праздничное лицо
Корнева, и ей вдруг стало жаль его. Она ответила:
- Здесь вкус не играет никакой роли.
- Пожалуйте, - предупредительно встретил Корнева Степан, подавая ему
стул.
- Очень вам благодарен, - расшаркался перед ним Корнев. И когда все
рассмеялись, он прибавил полушутя, полураздраженно: - Он на меня производит,
знаете, такое же впечатление, как и ваши картины... Мне все кажется, что он
выскочил из какой-то рамки и бегает, пока его не усадят назад. Я решил
отучивать его от любезностей двойной любезностью.
Наташа не могла видеть без смеха, как Корнев приводил в исполнение свой
план. Это смешило всех. Корнев раздраженными глазами стерег Степана и чуть
что - сам спешил ему на помощь. "Степан, блюдечко дай..." - и Корнев
стремительно бросался к блюдечку, расшаркивался перед озадаченным Степаном и
подавал кому следовало блюдечко. Наташа уже прямо плакала от смеха. По
временам она поднимала голову, и Корнев спешил выкинуть какую-нибудь новую
штуку. Он расшалился до того, что, когда Степан все-таки успел ему что-то
подать, вскочил и протянул ему руку. Степан сперва опешил, затем бросился
целовать руку.
- Не надо, - с комическим достоинством ответил Корнев, ограничившись
пожатием.
- Он вам протянет когда-нибудь руку при гостях, - заметила Аглаида
Васильевна.
- Что ж? Поверьте, с удовольствием пожму.
- Ну, я хотела бы посмотреть.
- Да могу вас уверить... да накажи меня бог... да лопни мои глаза.
Сама Аглаида Васильевна не могла удержаться от смеха.
- Мне нечего и спрашивать, как вам понравилась деревня, - обратилась
она к Корневу.
- Совершенно справедливо, - ответил он, - я никогда еще себя таким
теленком не чувствовал.
Он сделал несколько туров по террасе и запел:
Невольно к этим грустным берегам
Меня влечет неведомая сила.
Он пел верно и в высшей степени выразительно.
- У вас прекрасный голос, - похвалила Зина.
- Откуда это? - спросила Наташа.
- Есть такая опера: "Русалка"... слова Пушкина.
- Пропойте все.
- С удовольствием, если нравится.
Оказалось, Корнев знал много романсов и арий.
Вместо чтения все время до обеда прошло в пении, причем то Зина, то
Наташа аккомпанировали Корневу. Он и сам играл с удовольствием, хотя
медленно разбирал ноты. В антрактах он не оставлял своих комичных выходок, и
Степан представлял для него в этом отношении неиссякаемый источник.
- У вас большой юмористический талант, - заметила Аглаида Васильевна.
- Мне говорили, что я мог бы сделать карьеру на этом поприще.
- Отчего же вы не делаете? - спросила Наташа.
- Отчего вы в монастырь не идете? - повернулся к ней Корнев и, увидя
вспыхнувшее лицо Наташи, быстро проговорил уже серьезно: - В монастырь... в
оперу... всех нас, наверное, куда-нибудь тянет, но все идут одной дорогой:
наше время ремесленное, да и дело наше маленькое, и мы маленькие - нечего и
соваться с суконным рылом в калашный ряд.
- При чем тут это, - возмутилась Зина, - если у вас есть талант.
- Талант положительно есть, - поддержала ее Аглаида Васильевна, - но,
конечно, сперва надо сделать свое прямое дело...
- Э-э! - перебила Зина, - так и пойдет шаг за шагом...
- Я согласна с Зиной, - сказала Наташа.
- И я согласна, - присоединилась Маня.
Тринадцатилетняя Маня произнесла это серьезно, как взрослая. Зине
резнуло ухо, и она заметила:
- Ты еще, Маня, слишком мала, чтобы высказывать свое мнение о таких
вещах.
- Отчего мне не высказывать? - Маня сделала спокойно-пренебрежительное
движение плечами. Она смотрела, наклонив голову, своими круглыми какой-то
красивой птицы глазами, и на ее тоненьком и бледном лице играло что-то
вызывающее и дразнящее.
- Оттого, что тебе тринадцать лет.
- Мне будет и больше, - ответила Маня и, властно тряхнув головой,
рассмеялась.
Ее смех выходил каким-то звуком "кар", легким, гортанным, мягким и
веселым.
- Вы заметили, - обратился Корнев к Аглаиде Васильевне, - как смеется
Марья Николаевна? и приятно, и вместе с тем неприятно: этот несимпатичный
гортанный звук напоминает какую-то птицу... Какую птицу?
- Ворону, - ответила Аглаида Васильевна.
- Совершенно верно...
- Ха-ха-ха! Маня, благодари!
- "Кар!"
- Но так же, как вот иногда урод напоминает красавицу... Я вот так
похож на свою мать.
- Ну, нечего скромничать.
- Да я вовсе не скромничаю. Но если бы я не сознавал, кто я и что я, то
заслуживал бы презрения... - с комичным достоинством произнес Корнев и затем
сильно и выразительно запел:
Гей, выводите, та и выводите
Та на ту высоку могылу,
А с тыи могылы
Видна вся Вкраина...
- Нет, положительно я никогда себя так не чувствовал, как у вас.
- Это высшая любезность хозяйкам, - улыбнулась Аглаида Васильевна.
- Это не любезность, это правда, - резко перебил Корнев.
- Тем приятнее... Но где пропадает Тёма?
- Я его видела в саду, а потом не знаю, куда он ушел, - ответила Маня.
- Он ушел к батюшке, - сказал, входя и конфузливо садясь, Сережа.
- Ах, кстати, покажите мне капеллу вашего прапрадедушки.
- Только пра, - сказала Зина.
Все пошли в капеллу.
В низкой длинной комнате возвышался у противоположной стены помост,
стоял тяжелый четырехугольный стол, вместо образов - распятия, - и русские и
католические, и в центре других большое, темное, с очень большим выпуклым
изображением черепа. В разноцветные окна пробивался свет, бледно играя на
всех предметах. На подставке лежала бархатная малиновая шапочка.
- Ничего особенного, - резюмировал свои впечатления Корнев,
останавливаясь перед изображением мадонны. Это было изображение прекрасной
женщины с золотистыми волосами и глазами почти круглыми, необыкновенно
выразительными: что-то было доброе, ласковое, своеобразное в этих глазах, во
всем лице и позе.
- Вот Марья Николаевна! - воскликнул Корнев.
- Правда, похожа? - спросила Зина.
- Поразительно.
- Это портрет прабабушки... Она умерла молодой... Прадедушка где-то в
Италии заказал этот портрет.
- Замечательная работа!
- Говорят, замечательная.
- А вот и мы все, - обратила внимание Корнева Наташа на другую картину,
где был изображен Христос, благословляющий детей. В числе детей были все
дети Аглаиды Васильевны. Наташа, маленькая, стояла лицом к зрителю, вбок к
Христу, и смотрела в упор своими большими черными глазами.
Корнев чрезвычайно долго всматривался.
- У вас всегда были большие черные глаза, - произнес он.
- Вы очень наблюдательны, - прошлась на его счет Зина.
Над картиной было кругом написано: "Если не будете как дети - не
войдете в царство небесное".
- В каком смысле? - спросил Корнев Аглаиду Васильевну.
- В самом прямом.
- Отличительная черта детей, - проговорил Корнев, принимаясь за ногти и
касясь на Аглаиду Васильевну, - их прямолинейная логика.
- Чистая, - вставила Аглаида Васильевна.
- Конечно.
- К обеду пришел Карташев.
- Ну, что отец Даниил?
- Ничего.
- Вот от него всегда такие сведения, - заметила Зина.
- Ну, пойди сама, - огрызнулся Карташев.
- Конечно, пойду.
- Он сам придет после обеда, - сказал Карташев.
- Постарел? - спросила Аглаида Васильевна.
- Нет, все такой же.
- А я все-таки на вашем месте сделалась бы актером, - заговорила Маня,
садясь против Корнева.
- Ну, вот ты так и сделай, - усмехнулась Зина, - кстати, у тебя голос,
кажется, будет, - поступай в оперу.
- Если будет, то и поступлю.
- Только если первоклассный, - прибавила Аглаида Васильевна.
- Первоклассным у всех быть не может, - вмешался Корнев.
- В таком случае незачем и поступать.
- А я все-таки поступлю.
- Даже если мама против?
- А если мне хочется?
- Очень грустно в таком случае.
Корнев скорчил Мане гримасу. Маня заглянула ему в лицо, как бы ища
ответа.
- Я бы подождала, пока все умрут.
- Ну, тогда делайте, что хотите, только на могилу ко мне не ходить...
- А я приду, - сказала Маня, лукаво и в то же время просительно глядя
на мать, так что Аглаида Васильевна ласково усмехнулась.
- Дурочка ты...
- Гм! Гм! - заерзал Корнев.
Маня весело смотрела на него.
- Вот никогда не думала, чтобы вы были такой веселый, - сказала Зина.
- Мне теперь кажется, что я всегда такой.
- Вы всегда вот какой...
Зина исподлобья посмотрела, грызя ногти.
- Нет, это уж Наташа пусть представит, - сказала Аглаида Васильевна, -
она замечательно вас копирует.
- Вот как... много чести!.. не знал... Пожалуйста...
- Я не умею.
- Ну... пожалуйста... умоляю... на коленях прошу.
Корнев закончил отчаянной рожей.
- Кар! - передразнил он Маню.
- У вас хороший "подражательный талант", - кивнула ему Наташа.
- Вы похожи, говорите, на вашу маму? - спросила Маня и, подняв головку,
лукаво ждала ответа.
- И это в тринадцать лет! - воскликнул Корнев. - О, благодарю тебя,
создатель, что к ее времени я уж буду стариком.
- К ее времени вы начнете только жить, - улыбнулась Аглаида Васильевна.
- А теперь, позвольте узнать, что мы делаем?
- А теперь вы только скользите по поверхности жизни.
- Как водяные пауки, - вставила Зина.
- Понимаю, - ответил Корнев и, повернувшись к Мане, сказал: - Во всяком
случае, вы замечательно оригинальная... И что-то мне напоминаете... я никак
не могу выразить... Вы видали картины Рубенса, Рембрандта... Я одинаково не
видал ни одной картины ни того, ни другого, но это все равно... А вот это
"кар" я уж окончательно не знаю, чему приписать.
- Вороне же, - напомнила Зина.
- Да ведь оказалось, что ворона так же похожа на Марью Николаевну, как
я на мать... Так, если не ошибаюсь? Я скорее бы сравнил вот... есть такой
инструмент... я его тоже никогда не видал... Я, кажется, начинаю совсем уж
чушь нести...
Степан поднес Корневу блюдо с пирожным.
- Благодарю покорно... Дай бог вам и вашим деткам много лет
здравствовать.
Корнев вскочил и раскланялся перед Степаном.
- И вам, сударь, дай бог... милостивую хозяйку, так чтоб, как наши
барышни, красавица была, да деток кучу.
- Мой друг, это... это... благодарю... Позвольте мне с вами
облобызаться?!
Корнев вытер салфеткою рот и торжественно расцеловался со Степаном.
Степан принял это за чистую монету и, довольный, удовлетворенный, понес
блюдо дальше. Лицо Степана было так серьезно и торжественно, что было
неловко и смеяться. Все наклонили головы, чтоб спрятать свои улыбки.
- А ведь наступят когда-нибудь такие отношения, - заговорил Карташев.
- В раю такой Степан, может быть, выше нас с тобой, мой друг, займет
место, - убежденно произнесла Аглаида Васильевна.
- На этом основании нельзя ли ему предложить маленький уголок за этим
столом? - сказал Корнев.
- Здесь нельзя, - твердо ответила Аглаида Васильевна.
- Маленькая как будто непрямолинейность... Я вспомнил надпись в
капелле.
- Вы, конечно, знаете, откуда эта надпись? Ну, там же: "Рабы,
повинуйтеся господам своим".
- Рабов уже нет, теперешний раб имеет в кармане деньги и завтра сам
будет иметь рабов.
- И будет...
- Чему же в таком случае повиноваться? - огрызнулся Карташев. -
Капиталу?
- И рад... Выберите лучше другую тему...
- Отчего же? и эта интересна, - настаивал сын.
Из-за стола встали.
- Интересная, но не для меня.
Карташев продолжал упорствовать.
- Тёма, а если я не хочу? - уже сухо спросила Аглаида Васильевна.
Карташев насмешливо поклонился.
- Позвольте, я его выведу, - предложил Корнев, заминая надвигающуюся
размолвку. - Зинаида Николаевна, сыграйте нам марш.
И под звуки марша Корнев увел упиравшегося Карташева.
- Ну, иди... - ласково не то понуждал, не то уговаривал он приятеля.
Пройдя несколько комнат, Корнев воскликнул: "О господи! я лопну, так
наелся", - и с размаху упал в кресло.
Вошел Сережа и, стоя у двери, смотрел на брата и Корнева.
- Что вы, молодой человек, конфузитесь все? - спросил Корнев, подходя и
встряхивая Сережу за его худенькие руки.
- Я не конфужусь.
- Вы вот берите пример с этого нахала... Право.
Корнев показал на Карташева. Карташев, снова повеселевший, проговорил:
"Бери пример!" - подпрыгнул и упал на диван.
- Вот так? - спросил Корнев, падая на другой диван.
Он поднялся, посмотрел на Карташева и, весело рассмеявшись, опять
откинулся на спину и заболтал ногами.
- Очень мило! - произнесла Маня, заглядывая и скрываясь.
- Mille pardons...*
______________
* Тысяча извинений... (франц.)
- Я буду спать... - сказал Карташев.
- Неужели будешь? - живо спросил Корнев.
Карташев не ответил.
- А я чем хуже?
Корнев повернулся на бок и закрыл глаза. Через несколько минут оба уже
спали.
- Спят, - осторожно заглянула Маня. За ней заглянули Наташа и Сережа...
- Спят, - прошептала Наташа, входя на цыпочках на террасу.
- Надо ставни закрыть, - сказала Аглаида Васильевна. - Сережа, позови
Степана... Очень симпатичный Корнев и деликатный, несмотря на кажущуюся
резкость.
- Он деликатный, - согласилась Зина, - это в городе, в компании
Рыльского, Долбы...
- Он всегда был деликатный, - горячо вступилась Наташа. - Он
замечательно отзывчивый, остроумный...
Зина улыбнулась и закрылась книгой.
- Пожалуйста, не думай... я вовсе в него не влюблена.
- Я вовсе ничего не думала...
- Дети, - остановила Аглаида Васильевна, - пожалуйста, без этих ужасных
мещанских слов: "влюблена". Кто в ваши годы бывает влюблен?
- Конечно, - согласилась Наташа, - симпатичный человек, и я очень рада,
что он гостит... Степан, осторожно закрой у папиной комнаты ставни - они в
голубой... Не стучи.
Степан для меньшего шума пошел на цыпочках. Маня, перегнувшись, весело
его наблюдала.
- Некрасивый Корнев, - проговорила она, - вот Рыльский красивый.
Корнев проснулся первый и не сразу сообразил, где он. В щели
пробивались уже низкие лучи солнца и густой золотистой пылью играли полосами
по дивану и стенам; виднелся кусочек голубого неба и весело манил к себе.
Корнев с удовольствием потянулся, оглядывая в полумраке уже знакомую
обстановку голубой диванной.
- Ты... черт... спишь?
Карташев открыл глаза.
- Не сплю, дьявол.
- Мне кажется, что я здесь уж сто лет безвыездно живу. Тебе не кажется?
Квасу бы.
- Крикни.
Корнев помолчал и вдруг заорал:
- Дьяволы, квасу!
- Слушаю-с, - ответил за дверью Степан.
- О! - рассмеялся Корнев и даже поднялся. Потом опять лег.
Когда Степан принес квас, Корнев сел на диван, взял стакан, выпил
залпом и крякнул. Он облокотился руками о колени и так остался.
- Еще прикажете?
- Нет, спасибо.
Но так как Степан все еще стоял в ожидании, то Корнев громко, немного
раздраженно повторил:
- Спасибо... не хочу.
Степан ушел, а Корнев продолжал сидеть в той же позе, наблюдая с
интересом самого себя: действительно ли он ни о чем не думает?
- Окончательное бревно... ни одной мысли... И черт с ними! - Он
величественно поднялся, наскоро оправил костюм и, с засунутыми в карманы
руками, с откинутой головой, напевая что-то себе под нос, пошел по комнатам.
В миниатюре это был теперь вылитый портрет своего отца. Он нашел Зинаиду
Николаевну в одной из комнат в углу, в удобном кожаном кресле.
- Читать изволите? - осведомился как-то небрежно Корнев.
- Да, - ответила Зина.
- Что-с?
- Жорж Занд: "Орас".
- Так-с... Не читал.
- Выспались?
Как бык... Pardon за выраженье... Сегодня в голову всё особенные
какие-то лезут...
- Вы никогда не стеснялись, кажется, в выражениях.
- Вы думаете? Тем лучше... Нет, я окончательно в каком-то ошалелом
состоянии. Мне кажется, что все это мое, что я здесь вечно жил и в моем
распоряжении и жизнь и смерть или, по крайней мере, тысяча душ. Это много
или мало?
- Не знаю.
- У вашей маменьки сколько было?
- Не знаю.
Корнев подумал.
- Вы не находите, что я как будто поглупел?
Зина рассмеялась.
- Не знаю.
- Вы, кажется, тоже находитесь в каком-то особенном состоянии незнания.
Нет, я теперь положительно убеждаюсь, что я поглупел. Тем лучше: глупцам
принадлежат радости жизни... Это я сказал или великий философ? С точки
зрения высшей философии, еще вопрос открытый: кто менее гениален -
глубочайший философ с вопросами, которых не решит, или величайший глупец,
который не думает о них... Это шекспировская глубина, или я олух царя
небесного.
- Это со сна, - рассмеялась Зина.
- Сосна? Не олух, а сосна... Гм!
- Вы в каком-то особенном ударе...
- Да, я кончу тем, если буду продолжать так, что выйду из гимназии и
поступлю в полк.
- Прекрасная карьера!
- Я так и думал. Не смею больше утруждать вашего превосходительства...
Pardon, я думал, что я уже в полку вашего супруга... Знаете, анфилада
комнат... Аглаида Васильевна что изволит делать?
На балконе с батюшкой.
- Говоря простым жаргоном - "с попом"... Наталья Николаевна?
- В саду.
- Честь имею...
Корнев с заложенными руками пошел дальше.
- Я положительно чувствую себя как дома, - оглянулся он в дверях.
- И отлично, - ответила Зина.
- Очень рад...
- У нас есть, - вернулся Корнев, - один родственник, старичок. Он сошел
с ума, то есть не с ума, а забыл всех. Придет к нему дочь: "Здравствуйте,
папаша". - "Позвольте узнать: с кем имею честь говорить?" - "Я ваша дочь". -
"Очень рад... а ваша мамаша кто?"
Зина положила книгу на колени, откинулась в кресло и тихо, беззвучно
смеялась.
- Я пойду знакомиться с батюшкой: "Очень рад, а ваша мамаша кто?"
Зина пошла за ним. Выйдя на балкон, Корнев несколько мгновений стоял и
смотрел на батюшку и Аглаиду Васильевну.
- Товарищ моего сына.
- Очень рад, - проговорил Корнев и покосился на Зину.
Та едва удержалась от смеха и поспешила скрыться в комнаты.
Отец Даниил, маленький, с косичкой, с большим вздернутым носом и грубым
крестьянским лицом, осторожно придерживая кресло, почтительно поздоровался с
Корневым.
- Выспались? - спросила Аглаида Васильевна.
- Благодарю вас, - ответил величественно Корнев и, засунув руки, стал
спускаться по ступенькам в сад.
Он шел, мурлыкая какую-то песню, и бессознательно отдавался прелести
чудного вечера. Сквозь деревья вырывались брызги последних лучей и,
казалось, осыпали сад облаками золотой пыли. Где-то хлопал бич, несся чей-то
голос, мычал возвращавшийся скот, а еще дальше, где-то в степи, замирала
тихая, нежная, полная грусти и мелодии малороссийская песня. Корнев подошел
к пруду и долго смотрел вдаль на греблю, на поникшие ветлы, на золотую
поверхность пруда и отраженное с белыми облаками небо, вдыхал в себя с новой
силой поднимавшийся аромат сада, тот особенный аромат смолистого, старого,
густо поросшего сада, который смешивался теперь с сухим ароматом далекой
степи. Корнев опустил голову на грудь и задумался; какие-то неясные, сладкие
думы неслись легко, ласкали душу и рисовали жизнь в какой-то сказочной,
волшебной перспективе. Идеалы жизни вставали в чудных, красивых образах и
манили к себе. Корнев поднял голову и, точно проснувшись, оглянулся. Он не
отдавал себе отчета: он положительно забылся в каком-то очаровании... Он ли
это? Мог ли он думать, что с ним может произойти что-либо подобное? Может
быть, он способен теперь читать и стихи Фета? Что это: недостаточная
способность смертного или высший порыв человеческого организма?
"Какая ерунда", - подумал Корнев, проведя рукой по лицу.
Между деревьями на скамеечке сидела Наташа, и Корнев только теперь
заметил ее. При виде Наташи новая волна радости охватила его.
- Я не заметил вас, - сказал он.
- А я видела и знаю, о чем вы думали.
- Я не думал... я стоял...
- И наслаждались природой.
На
...Поділитися у соцмережах
