Жанр: Классика
Сальватор том 1-2.
...вняя любовь вложила вам в руки нож, и хотя никому не дано право
мстить за себя самому, закон все учтет, мне же нечего сказать, я ничего не могу
сделать до тех пор, пока вам не будет вынесен приговор.
- А как же мой отец, ваше величество? ! - вскричал молодой человек.
- Это другое дело.
Король позвонил, на пороге появился лакей - Передайте господину префекту
полиции и хранителю королевской печати, что я жду их здесь.
Монах по- прежнему стоял на одном колене, несмотря на разрешение короля
подняться.
- Да встаньте же! - повторил Карл X.
Монах повиновался, но был очень слаб, и ему пришлось опереться на стол,
чтобы не упасть.
- Садитесь, сударь, - пригласил его король - Ваше величество! ... -
пролепетал монах.
- Я вижу, вы ждете приказа. Итак, приказываю вам сесть.
Монах почти без чувств упал в кресло.
В эту минуту префект полиции и министр юстиции явились на зов короля.
- Господа! - весело проговорил король. - Я был прав, когда говорил вам,
что приход лица, о котором мне доложили, может изменить ход событий.
- Что хочет сказать его величество? - спросил министр юстиции.
- Я хочу сказать, что был совершенно прав, когда уверял, что к осадному
положению придется прибегнуть лишь в крайнем случае. К счастью, мы до этого не
дошли!
Он повернулся к префекту полиции:
- Вы мне сказали, сударь, что, если похороны Манюэля будут проходить не в
один день с казнью господина Сарранти, вы сумеете справиться с ситуацией без
единого выстрела - Да, ваше величество.
- Вы можете не опасаться осложнений. С этой минуты господин Сарранти
свободен. У меня в руках доказательства его невиновности.
- Но... - растерянно начал префект.
- Вы возьмете с собой в карету вот этого господина, - сказал король,
указав на аббата Доминика, - поедете с ним в Консьержери и там немедленно
освободите господина Сарранти. Повторяю вам, что он невиновен, а я не хочу,
чтобы невиновный оставался хоть на минуту под замком с того момента, как его
невиновность доказана.
- Ах, ваше величество! - воскликнул благодарный монах и протянул к королю
руки.
- Ступайте, сударь, - сказал король, - и не теряйте ни минуты.
Король повернулся к монаху:
- Я вам даю неделю на то, чтобы вы оправились после нелегкого путешествия.
Затем вы сдадитесь властям.
- О да, государь! - воскликнул монах. - Должен ли я вам поклясться?
- Я не прошу от вас никакой клятвы, мне довольно вашего слова. - И,
обратившись к префекту полиции, добавил: - Идите, сударь, и пусть моя воля будет
исполнена.
Префект полиции поклонился и вышел в сопровождении монаха.
- Не откажет ли мне ваше величество объяснить... - отважился заговорить
министр юстиции.
- Объяснение будет кратким, сударь, - бросил король. - Возьмите этот
документ: в нем заключено доказательство невиновности господина Сарранти.
Поручаю вам передать его господину министру внутренних дел. По всей вероятности,
он испытает унижение, когда прочтет имя настоящего убийцы и признает в нем того,
чью кандидатуру он сам поддерживал. Что касается монаха, то справедливость
должна восторжествовать: позаботьтесь о том, чтобы его дело было рассмотрено на
ближайшем заседании суда... И возьмите этот нож, сударь: это вещественное
доказательство.
Предоставив министру юстиции самому сделать выбор: удалиться или
последовать за королем, его величество в прекрасном расположении духа вернулся в
гостиную, где его ожидал оберегермейстер.
- Ну что, государь? - спросил тот.
- Охота состоится завтра, дорогой граф, - сказал король, - и постарайтесь,
чтобы она прошла удачно!
- Позволю себе заметить, - ответил обер-егермейстер, - что я еще никогда
не видел ваше величество таким веселым.
- - Вы правы, дорогой граф, - подтвердил Карл X, - вот уже четверть часа,
как я помолодел на двадцать лет.
Затем он обратился к застывшим в изумлении министрам с такими словами:
- Господа! Префект полиции только что получил известия, после чего
ручается на завтра за спокойствие города Парижа.
Взмахнув рукой, он в последний раз обошел гостиные, предупредил дофина,
что охота состоится, сказал комплимент герцогине Ангулемской, поцеловал графиню
Беррийскую, потрепал за щечку своего внука, герцога Бордоского, точь-в-точь как
сделал бы буржуа с улицы Сен-Дени или с бульвара Тампль, и вернулся в спальню.
Там он подошел к барометру, висевшему против кровати, радостно вскрикнул,
увидев, что он предвещает ясную погоду, прочел молитву, лег и уснул, успокоив
себя перед сном такими словами:
- Слава Богу! Завтра будет прекрасная погода для охоты!
Вот как вышло, что Сальватор, проникнув в камеру г-на Сарранти, не застал
там пленника.
* XXXII
* Разглагольствования о политике
Среди персонажей, сыгравших страшную роль в драме, которую мы представляем
вниманию наших читателей, есть такой, что еще окончательно не забыт.
Мы говорим о графе Рапте, отце и муже Регины де Ламот-Гудан.
Само собой разумеется, что благодаря займу у мэтра Баратто, а также
возврату Жибасье, дело о письмах не получило огласки.
Тем не менее, чтобы последующие сцены были лучше поняты, мы просим у
читателей позволения в нескольких словах повторить то, что мы уже рассказывали о
графе Рапте.
Петрус так описал его внешность:
Все в этом человеке холодно и неподвижно, будто он каменный. И потом, он
слишком приземлен. У него тусклые глаза, тонкие и плотно сжатые губы, круглый
нос, землистый цвет лица.
Он вертит головой, а черты лица остаются неподвижны! Если бы можно было
холодную маску обтянуть человеческой кожей, в которой перестала циркулировать
кровь, этот шедевр анатомии дал бы представление об этом человеке.
Регина тоже дала его моральный или, точнее, аморальный портрет.
В день свадьбы она сказала ему во время уже описанной нами ужасной сцены:
Вы честолюбивы и вместе с тем расточительны. У вас немалые запросы, и они
толкают вас на преступления. Перед этими преступлениями другой, может быть,
отступил бы, вы - нет! Вы женитесь на собственной дочери за два миллиона; вы
продадите свою жену за министерское кресло...
Еще она прибавила:
Угодно ли вам, сударь, знать, что я обо всем этом думаю?
Хотите узнать, раз уж выдался такой случай, что я питаю к вам в глубине
души? Я чувствую к вам то же, что вы сами испытываете к целому свету, а я не
испытывала никогда и ни к кому:
ненависть. Я ненавижу ваше честолюбие, вашу гордыню, вашу трусость. Я
ненавижу вас с головы до ног, потому что вы насквозь лживы!
Перед отъездом в Санкт-Петербург, куда, как помнят читатели, граф Рапт был
отправлен с чрезвычайным поручением, он в физическом смысле имел мраморное лицо,
а в нравственном отношении - каменное сердце.
Посмотрим, изменила ли, оживила ли его поездка к Северному полюсу.
Дело происходило в пятницу, 16 ноября, то есть накануне выборов, около
двух месяцев спустя после событий, послуживших сюжетом для наших предыдущих
глав.
Шестнадцатого ноября в Мониторе появился ордонанс о роспуске палаты и
созыве избирателей округа на 27-е число того же месяца.
Итак, избирателям предоставлялось всего десять дней, чтобы собраться,
договориться, выбрать своих кандидатов. Этот поспешный созыв неизбежно должен
был привести к тому, о чем мечтал г-н де Виллель: внести раскол в ряды
избирателей оппозиции, ведь, захваченные врасплох, они потеряют время на
обсуждение кандидатур, тогда как сторонники кабинета министров - сплоченные,
выступающие единым фронтом, дисциплинированные, пассивные - проголосуют как один
человек.
Но весь Париж уже давно ждал роспуска палаты и готовился к тому, чтобы
мечта г-на де Виллеля не осуществилась. Пытаться ослепить этот великий город
Париж - напрасный труд: у него, как у Аргуса, сто глаз, он видит в темноте; его,
как и Антея, не испугать: подобно Антею, он черпает новые силы, едва коснувшись
земли; а когда его считают мертвым, не стоит, как и Анкелада, пытаться его
закопать: всякий раз, как он переворачивается в могиле, он, подобно Анкеладу,
переворачивает весь мир.
Весь Париж, ни слова не говоря - в молчании кроется его красноречие, его
дипломатия, - ожидал, краснея от стыда, с разбитым кровоточащим сердцем; весь
Париж, угнетенный, униженный, порабощенный, как могло бы показаться на первый
взгляд, изготовился к бою и молча, со знанием дела выбрал своих депутатов.
Один из них - нельзя сказать, чтобы он произвел впечатление на население,
- оказался полковником графом Раптом.
Читатели не забыли, что он был официальным владельцем газеты, рьяно
защищавшей легитимную монархию, а тайно он являлся главным редактором журнала,
беспощадно нападавшего на правительство и замышлявшего против него в пользу
герцога Орлеанского.
В газете он неуклонно поддерживал, превозносил, защищал закон против
свободы печати, зато в следующем номере журнала воспроизводил речь РуайеКоллара,
где, между прочим, можно было прочесть такие строки, красноречивые и в
то же время насмешливые:
Вторжение направлено не только против свободы печати, но и против любой
естественной свободы, политической и гражданской, так как оно абсолютно вредно,
губительно. Глубокий смысл закона заключается в том, что была допущена
неосторожность в великий день Создания, когда человеку позволили ускользнуть
свободным и умным и очутиться в центре Вселенной; вот откуда проистекают зло и
заблуждение. Но высшая мудрость исправит ошибку Провидения, ограничит наглую
свободу и окажет усмиренному человечеству услугу, поднимет его наконец до уровня
счастливого неведения скотов.
Шла ли речь об экспроприации, о насильственных, жульнических, тиранических
мерах, имевших целью разорить полезное предприятие, журнал вовсю осуждал
произвол и аморальность этих мер, которые, в свою очередь, газета яростно
защищала.
Не раз г- н Рапт с гордостью откладывал перо, нападавшее в журнале, но
защищавшее в газете, и мысленно поздравлял себя с изворотливостью таланта и ума,
позволявших ему приводить блестящие доводы в защиту двух противоположных мнений.
Таков был полковник Рапт во все времена, но в особенности накануне
выборов.
В день своего прибытия он отправился к королю с отчетом о результатах
своих переговоров, и король, воодушевленный проворством и ловкостью, с какими
граф выполнил поручение, намекнул ему на портфель министра.
Граф Рапт вернулся на бульвар Инвалидов, очарованный своим визитом в
Тюильри.
Он сейчас же принялся обдумывать предвыборный циркуляр, который самый
старый дипломатический эксперт вряд ли смог бы растолковать.
Циркуляр получился донельзя неопределенный, двусмысленный, расплывчатый.
Король, вероятно, был от него в восхищении, участники конгрегации довольны, а
избиратели оппозиции приятно удивлены.
Наши читатели оценят этот шедевр двусмысленности, если пожелают
присутствовать во время различных сцен-, разыгранных этим великим актером перед
некоторыми своими избирателями.
Театр представляет собой рабочий кабинет г-на Рапта.
В центре - стол, покрытый зеленым сукном и заваленный бумагами, за столом
сидит полковник. Справа от входа, у окна, - другой стол, за которым сидит
секретарь будущего депутата, г-н Бордье.
Скажем несколько слов о г-не Бордье.
Это тридцатипятилетний господин, худой, бледный, с запавшими глазами, как
у Базиля, - так он выглядел внешне. В нравственном отношении он воплощал собой
лицемерие, коварство, злобу - второй Тартюф.
Господин Рапт долго искал, как Диоген, но не просто человека, а именно
этого человека. Наконец он его нашел: есть такие люди, которым везет.
Мы поднимаем занавес, когда часы показывают около трех пополудни. Один из
этих двух персонажей хорошо знаком нашим читателям, а второму мы просим уделить
внимания не больше, чем он того заслуживает.
С самого утра г-н Рапт принимал избирателей: в 1848 году кандидат ходил в
поисках избирателей, а вот двадцатью годами раньше они сами приходили к
кандидату.
По лицу г-на Рапта струился пот, он выглядел усталым, словно актер,
отыгравший пятнадцать картин драмы.
- В приемной еще много народу, господин Бордье? - отчаявшись, спросил он у
секретаря.
- Не знаю, ваше сиятельство, но это можно выяснить, - ответил тот.
Он подошел к двери и приоткрыл ее.
- По меньшей мере человек двадцать, - доложил секретарь, отчаиваясь не
меньше хозяина.
- Никогда у меня не хватит терпения выслушать все эти глупости! - вытирая
лоб, сказал полковник. - С ума можно сойти! Клянусь честью, у меня одно желание:
никого больше не принимать!
- Мужайтесь, ваше сиятельство! - томно проговорил секретарь. - Поймите,
что среди этих избирателей есть такие, что располагают двадцатью пятью,
тридцатью и даже сорока голосами!
- А вы уверены, Бордье, что среди них нет избирателейбандитов? Заметьте,
ни один из этих типов не предложил свой голос просто так, каждый норовит
приставить мне нож к горлу, иными словами - непременно просит что-нибудь для
себя или своих людей!
- Я полагаю, вы, ваше сиятельство, не сегодня научились ценить бескорыстие
рода человеческого? - сказал Бордье тоном Лорана, отвечающего Тартюфу, или
Базена - Арамису.
- Вы знаете этих избирателей, Бордье? - делая над собой усилие, спросил
граф.
- Я знаком с большинством из них, ваше сиятельство. Во всяком случае, у
меня есть сведения о каждом из них.
- В таком случае продолжим. Позвоните Батисту.
Бордье позвонил в колокольчик, лакей явился на зов.
- Кто следующий, Батист? - спросил секретарь.
- Господин Морен.
- Подождите.
Секретарь стал читать то, что ему удалось разузнать о г-не Морене.
Господин Морен, оптовый торговец сукном, имеет фабрику в Лувъе. Очень
влиятелен, располагает лично двадцатью голосами.
Слабохарактерный, мечется от красного знамени к трехцветному, от
трехцветного - к белому. В поисках личной выгоды готов отражать все цвета
призмы. Имеет сына, негодяя, невежу и лентяя, до времени транжирящего отцовское
наследство. Несколько дней назад обратился к его сиятельству с просьбой
пристроить этого сына.
- Это все, Бордье?
- Да, ваше сиятельство.
- Какой из двух Моренов здесь, Батист?
- Молодой человек лет тридцати.
- Значит, это сын.
- Пришел за ответом на письмо отца, - лукаво заметил Бордье.
- Просите! - упав духом, приказал граф Рапт Батист отворил дверь и доложил
о г-не Морене.
Еще не успело отзвучать имя посетителя, как в кабинет с независимым видом
вошел тридцатилетний господин.
- Сударь! - начал молодой человек, не дожидаясь, пока с ним заговорят г-н
Рапт или его секретарь. - Я сын господина Морена, торговца полотном, избирателя
и подлежащего избранию в вашем округе Мой отец обратился к вам недавно с
письменной просьбой...
Господин Рапт не хотел показаться забывчивым и перебил его:
- Да, сударь, я получил письмо вашего уважаемого отца.
Он обратился ко мне с просьбой найти вам место. Он мне обещает, что, если
я буду иметь счастье оказаться вам полезным, я могу рассчитывать на его голос, а
также голоса его друзей.
- Мой отец, сударь, самый влиятельный человек в квартале. Весь округ
считает его самым горячим защитником трона и алтаря... да, хотя он редко ходит к
обедне: он очень занят.
Однако, как вы знаете, внешние приличия, кривляния! ... Не так ли?
Не считая этого, он - воплощение порядка. Он готов умереть за своего
избранника. И раз он выбрал вас, ваше сиятельство, он будет настойчиво бороться
с вашими противниками.
- Я счастлив узнать, сударь, что ваш уважаемый отец составил обо мне столь
лестное мнение, и от всей души желаю оправдать его ожидания. Но вернемся к вам:
какое место вы желали бы получить?
- Откровенно говоря, ваше сиятельство, - проговорил молодой человек, с
вызывающим видом похлопывая себя тросточкой по ноге, - я затрудняюсь ответить на
этот вопрос.
- Что вы умеете делать?
- Не много.
- Вы учились праву?
- Нет, я ненавижу адвокатов.
- Вы изучали медицину?
- Нет, мой отец терпеть не может врачей.
- Вы, может быть, занимаетесь искусством?
- В детстве я учился играть на флажолете и рисовать пейзаж, да бросил.
Отец оставит мне после себя тридцать тысяч ливров ренты, сударь.
- Вы хотя бы получили образование, как все?
- Несколько меньше, чем все, сударь.
- Вы посещали коллеж?
- У всех этих торговцев похлебкой так неуютно! А у меня слабое здоровье, и
отец забрал меня из коллежа.
- Чем же вы занимаетесь в настоящее время?
- Я?
- Да, сударь, вы.
- Абсолютно ничем... Вот почему дорогой папочка хочет, чтобы я занялся чемнибудь.
- Вы, стало быть, продолжаете учебу? - усмехнулся г-н Рапт.
- Ах, прелестно сказано! - воскликнул г-н Морен-младший, откинувшись
назад, чтобы вволю посмеяться. - Да, я продолжаю учебу. Ну, ваше сиятельство, я
повторю вашу шутку нынче же вечером в Кружке.
Господин Рапт окинул молодого человека презрительным взглядом и задумался.
- Вы любите путешествовать? - спросил он наконец.
- Страстно!
- Значит, вы уже путешествовали?
- Никогда, иначе мне бы уже опротивели путешествия.
- В таком случае я отправлю вас с поручением в Тибет.
- И должность мне какую-нибудь определите?
- Черт возьми! Что же за место без должности?
- Так я и думал. И что вы из меня сделаете? Ну-ка! - смущенно проговорил
г-н Морен-младший.
- Вы получите назначение главного инспектора за метеорологическими
явлениями на Тибете. Вы знаете, что Тибет знаменит своими феноменами?
- Нет. Я знаю только о существовании тибетских коз, из шерсти которых
делают кашемир. Но я даже никогда не дал себе труда посмотреть на них в
Зоологическом саду.
- Ничего! Вы увидите их в естественных условиях, что гораздо интереснее.
- Несомненно! Прежде всего потому, что так можно увидеть много больше.
Однако вам придется кого-нибудь сместить ради меня?
- Не волнуйтесь, этого места пока не существует.
- Если так, сударь, - вскричал молодой человек, полагая, что его
мистифицировали, как же я смогу занять это место?
- Его создадут нарочно для вас, - ответил граф Рапт, поднимаясь и тем
давая понять г-ну Морену, что аудиенция закончена.
Граф произнес последние слова так серьезно, что молодой человек
успокоился.
- Будьте уверены, сударь, - сказал он, прижав руку к груди, - в моей
личной признательности, а также, что гораздо важнее, в благодарности моего отца.
- Буду рад новой встрече, сударь, - кивнул граф Рапт, в то время как
Бордье позвонил.
Вошел лакей. В дверях он почти столкнулся с г-ном Мореном-младшим, который
выходил, восклицая:
- Какой великий человек!
- Какой идиот! - заметил граф Раит. - И такой человек, как я, вынужден
обхаживать подобных людей!
- Кто следующий, Батист? - спросил секретарь.
- Господин Луи Рено, аптекарь.
Наши читатели, несомненно, помнят славного фармацевта из пригорода СенЖак,
старательно помогавшего Сальватору и Жану Роберу, когда они пускали кровь
Бартелеми Лелонгу (ему угрожал апоплексический удар, после того как Сальватор
спустил его с лестницы в ночь с последнего вторника масленицы на первый день
поста).
Именно из его двора двое молодых людей услышали нежные аккорды виолончели,
которые привели их к нашему другу Жюстену. Мы рано или поздно встретимся с ним в
укромном месте, где он прячется вместе с Миной.
- Кто такой господин Луи Рено? - спросил граф Рапт, в то время как слуга
пошел за аптекарем.
* XXXIII
* Вольтерьянец
Секретарь взял досье на г-на Луи Рено и прочел:
Господин Луи Рено, фармацевт, пригород Сен-Жак, владелец нескольких домов,
один из которых расположен по улице Ванно, где он провел личные выборы и где
проживают двенадцать подчиняющихся ему избирателей, потомственный буржуа, бывший
жирондист, ненавидит самое имя Наполеона, которого зовет не иначе как г-ном де
Буонапарте, и не может видеть священников, которых называет собирательным именем
попы, человек опасный, классический вольтерьянец, подписывающийся на все
либеральные публикации, на Вольтера в издании Туке, держит табак в табакерке с
Хартией.
- Какого черта этому-то здесь понадобилось? - спросил граф Рапт.
- Узнать не удалось, - отвечал Бордье, - однако.
- Тсс! Вот он! - шепнул граф.
Аптекарь появился в дверях.
- Входите, входите, господин Рено, - любезно пригласил депутат, видя, что
аптекарь робко остановился на пороге.
Господин Рапт подошел к нему, взял его за руку и почти силой заставил
войти.
Притянув аптекаря к себе, граф Рапт с чувством пожал ему руку.
- Слишком много чести, сударь, - смущенно пробормотал фармацевт. - Правда,
много чести!
- Как это - слишком много чести? ! Такие порядочные люди, как вы, большая
редкость, господин Рено. Очень приятно при встрече пожать им руку. Разве не
сказал великий поэт:
Все смертные равны, и вовсе не рожденьем, А добродетелью должны гордиться
люди.
Вы знаете этого великого поэта, не правда ли господин Луи Рено?
- Да, ваше сиятельство, это бессмертный Аруэ де Вольтер.
Но в том, что я восхищаюсь господином Аруэ де Вольтером, нет ничего
странного. Меня удивляет, откуда меня знаете вы.
- Знаю ли я вас, дорогой господин Рено! - произнес граф Рапт тем же тоном,
каким Дон-Жуан говорит: Дорогой господин Диманш, знаю ли я вас! Еще бы! И давно!
- Я был очень рад, когда узнал, что вы покидаете улицу Сен-Жак, чтобы быть
поближе к нам. Ведь, если не ошибаюсь, вы теперь живете на улице Ванно?
- Да, сударь, - все больше изумляясь, молвил фармацевт.
- Какому обстоятельству я обязан счастьем видеть вас, дорогой господин
Рено?
- Я видел ваш циркуляр, ваше сиятельство.
Граф поклонился.
- Да, я его прочел, потом перечитал, - подчеркнул аптекарь последние
слова, - и фраза, в которой вы говорите о несправедливостях, совершающихся под
покровом религии, вынудила меня, несмотря на мое отвращение, выйти из моей сферы
- ведь я философ, ваше сиятельство, - прийти к вам с визитом и представить
некоторые факты в поддержку вашего заявления.
- Говорите, дорогой господин Рено, и поверьте, что я буду вам как нельзя
более признателен за сведения, которые вы хотите мне сообщить. Ах, дорогой
господин Рено, мы живем в печальное время!
- Время лицемерия и ханжества, сударь, - тихо проговорил аптекарь, - когда
властвуют попы! Вы знаете, что недавно произошло в Сент-Ахеле?
- Да, сударь, да.
- Должностные лица, маршалы у всех на виду участвовали в процессиях со
свечами.
- Это прискорбно. Но я полагаю, что вы хотели со мной поговорить не о
Сент-Ахеле.
- Нет, сударь, нет.
- Ну что же, поговорим о наших делах. Ведь у нас с вами дела общие,
дорогой сосед. Да вы садитесь.
- Никогда, сударь.
- Как это - никогда?
- Просите у меня все, что хотите, ваше сиятельство, только не садиться в
вашем присутствии. Я слишком хорошо знаю, чем вам обязан.
- Не стану возражать. Скажите, чему я обязан вашим визитом, но как
товарищу, как другу.
- Сударь! Я домовладелец и фармацевт и достойно совмещаю оба эти занятия,
о чем вы, похоже, догадываетесь.
- Да, сударь, знаю.
- Я служу аптекарем вот уже тридцать лет.
- Да, понимаю: вы начали с одного, а оно постепенно привело вас к другому.
- От вас ничего не скроешь, сударь. Осмелюсь сказать, что вот уже тридцать
лет, хотя мы пережили консулат и империю господина Буонапарте, я не видел ничего
подобного.
- Что вы имеете в виду? Вы меня пугаете, дорогой господин Рено!
- Торговля не идет. Я едва зарабатываю на жизнь, сударь.
- Чем объясняется подобный застой, особенно в вашем деле, дорогой господин
Рено?
- Это больше не мое дело, ваше сиятельство, и именно это должно вам
доказать, насколько я бескорыстен в данном вопросе. Это дело моего племянника:
вот уже три месяца, как я передал ему свое предприятие.
- И на хороших условиях, по-родственному?
- Вот именно по-родственному: в рассрочку. И вот, ваше сиятельство, дело
моего племянника на время приостановилось. Когда я говорю на время, я выражаю
скорее надежду, нежели уверенность. Вообразите, сударь, что все стоит на месте.
- Дьявольщина! - смущенно пробормотал будущий депутат - Кто же может
препятствовать торговле вашего уважаемого племянника, спрошу я вас, дорогой
господин Рено? Его политические воззрения или ваши, может быть, слишком, так
сказать, передовые?
- Нисколько, сударь, нисколько. Политические воззрения здесь ни при чем.
- Ах! - воскликнул граф с лукавым видом, придав в то же время своим словам
и интонации простонародный характер, что было, надо заметить, не в его
привычках; но теперь он счел своим долгом это сделать, чтобы быть ближе к своему
клиенту. - Вот ведь есть у нас фармацевты-кадеты...
- Да, господин Кадет-Тассикур, фармацевт так называемого императора,
господина де Буонапарте! Знаете, я всегда зову его именно Буонапарте.
- Его величество Людовик Восемнадцатый тоже признавал за ним исключительно
это имя.
- А я и не знал: король-философ, которому мы обязаны Хартией. Но вернемся
к торговле моего племянника...
- Я не смел вам это предложить, дорогой господин Рено Однако, раз уж вы
сами это предлагаете, мне это только доставит удовольствие.
- Итак, я говорил, что, кем бы ни был человек: жирондистом или якобинцем,
роялистом или сторонником империи, а именно так я определяю наполеонистов,
сударь...
- Определение кажется мне весьма живописным.
- ...я говорил, что, каковы бы ни были мнения, они не мешали ни катарам, ни
насморкам.
- Тогда, позвольте вам заметить, дорогой господин Рено, я не понимаю, что
может остановить расход медикаментов, предназначенных для простудившихся людей.
- Тем не менее, - в задумчивости пробормотал себе под нос фармацевт, - я
прочел ваш циркуляр; мне кажется, я понял его тайный смысл и с тех пор убежден,
что мы поймем друг друга с полуслова.
- Объясните, пожалуйста, вашу мысль, дорогой господин Рено, - попросил
граф Рапт, начиная терять терпение, - сказать по правде, я не очень хорошо
понимаю, какое отношение мой циркуляр имеет к застою в делах вашего уважаемого
племянника.
- Неужели не понимаете? - удивился фармацевт.
- По правде говоря, нет, - довольно сухо проговорил в ответ будущий
депутат.
- Да вы же довольно прозрачно намекнули на гнусности попов, не правда ли?
Именно так я называю всех священников.
- Давайте договоримся, сударь, - перебил его граф Рапт и покраснел; он не
хотел оказаться слишком сильно втянутым на п
...Закладка в соц.сетях
