Жанр: Классика
Сальватор том 1-2.
...х пор считавшее меня родственником и даже помышлявшее о браке между мной и
мадемуазель Сюзанной - стало относиться ко мне как к чужаку и приказано очистить
особняк на улице Бак.
Лоредан наклонил голову в знак того, что не возражает, если рассказ
начнется с этого места.
- Надеюсь, вы воздадите мне должное, признав, дорогой кузен, что я не
причинил вам хлопот и безропотно повиновался? - продолжал Сальватор.
- Это так, - отозвался Лоредан. - Но разве вы вели бы себя точно так же,
если бы нашлось пресловутое завещание?
- Возможно, нет, - признался Сальватор. - Человек слаб, и когда ему
предстоит перейти из роскоши в нищету, он колеблется, как шахтер, впервые
спускающийся в подземелье... Однако в глубине подземелья его порой поджидают
рудная жила или чистое золото!
- Дорогой кузен! С такими принципами человек никогда не будет чувствовать
себя бедняком!
- К несчастью, в те времена у меня их не было: меня обуревала гордыня!
Правда, моя гордость заставляла меня действовать так, как другой ведет себя в
смирении. Я оставил лошадей в конюшне, экипажи - в каретном сарае, туалеты - в
шкафу, деньги - в секретере и ушел в чем был, с сотней луидоров в кармане,
выигранных накануне в экарте. По моим предположениям, этих денег должно было
хватить на год... У меня были разнообразные таланты - так я, во всяком случае,
думал; я мог набросать пейзаж, написать портрет, говорил на трех языках.
Буду давать уроки рисунка, немецкого, английского и итальянского языков,
решил я. Снял меблированную комнату на шестом этаже в центре пригорода
Пуассоньер, то есть в квартале, где никогда ноги моей не было и где, стало быть,
никто меня не знал.
Порвал все прежние связи, попытался зажить новой жизнью, жалея лишь об
одной вещице, оставленной в моем былом особняке...
- Об одной вещице?
- Да. Угадайте какой!
- Говорите!
- О небольшом секретере розового дерева, фамильной безделушке, которая
досталась маркизу от матери, а той - от бабки.
- О Господи! - обронил Лоредан. - Что ж вы не попросили? Я бы с
удовольствием вам его подарил.
- Я вам верю - прежде всего потому, что вы мне об этом говорите, дорогой
кузен, а во-вторых, я узнал, что вы приказали продать секретер вместе с другой
обстановкой.
- А вы хотели бы, чтобы я хранил всю эту рухлядь?
- Да что вы! Напротив! И скоро я представлю доказательства того, что вы
поступили правильно... Итак, я ушел, унося в душе лишь сожаления, и начал новую
жизнь, как говорит Данте.
Ах, дорогой кузен, желаю вам никогда не разоряться! Как отвратительно быть
бедным и из упрямства пытаться сохранить честь!
Господин де Вальженез презрительно усмехнулся.
- Вы знаете жизнь и можете вообразить, как все произошло, дорогой кузен, -
сказал Сальватор. - Мой талант художника, прелестный для любителя, оказался
весьма посредственным для профессионала. Мое знание языков, достаточное для
богатого путешественника, было лишено глубины, необходимой преподавателю,
который должен учить других. Через девять месяцев я проел свою сотню луидоров; у
меня не было ни единого ученика, торговцы не брали моих картин... Короче говоря,
поскольку я не хотел ни становиться мошенником, ни жить на содержании, мне
оставалось выбрать между рекой, веревкой и пистолетом!
- И вы, конечно же, остановили выбор на пистолете?
- О, такие решения не так-то просто принимаются, дорогой кузен! Когда вам
самому доведется стоять перед подобным выбором, вы увидите, как трудно
проглотить эту пилюлю... Я долго колебался. О реке нечего было и думать: я умею
плавать, а с камнем на шее я напоминал бы несчастного щенка, и это сходство было
мне отвратительно. Веревка обезображивает, кроме того, еще недостаточно изучено,
что чувствует человек, когда его вешают: я боялся, что кто-нибудь скажет, будто
я покончил с собой из любопытства...
Оставался пистолет... Он тоже обезображивает, но вид застрелившегося
человека скорее пугает, нежели может показаться смешным.
Я неплохо разбираюсь в медицине или, точнее, в хирургии, и мог направить
ствол в нужное место; я был уверен, что не промахнусь.
Я назначил себе неделю, чтобы еще раз попытаться начать жизнь заново, дав
себе слово, что, если мне это не удастся, я по истечении этого срока покончу с
собой. Все мои попытки провалились! Настал последний день... Я добросовестно
испробовал все; у меня оставался двойной луидор: этого было недостаточно даже
для того, чтобы купить приличный пистолет, который не разорвало бы у меня в
руках при первом же выстреле; кроме того, мне была отвратительна сама мысль
пустить себе пулю в лоб из дрянного оружия.
К счастью, у меня был кредит. Я пошел к Лепажу, являвшемуся моим
поставщиком; он не видел меня около года и, полагая, что у меня двести тысяч
ливров ренты, предоставил в мое распоряжение весь свой магазин. Я выбрал
превосходный двухзарядный пистолет с короткими нарезными стволами,
расположенными один над другим. Я решил, что укажу в завещании:
пистолет принадлежит Лепажу и я хочу, чтобы он был возвращен хозяину. И
пока я находился у оружейника, я зарядил свой пистолет... по две пули в каждый
ствол - этого было больше чем достаточно! Когда я все это тщательно проделывал,
мне показалось, что в лице у хозяина промелькнуло сомнение; но я так хорошо
держался, что даже если он что-нибудь и заподозрил бы, его подозрение сейчас же
развеялось бы.
Когда пистолет был заряжен, я почувствовал голод. Я поднялся по улице
Ришелье, вышел на бульвар, заглянул в кафе Риш и пообедал. Вошел туда с сорока
франками, а вышел с тридцатью. Десятифранковый обед в кафе Риш мог себе
позволить человек, имевший двести тысяч ливров ренты и собиравшийся пустить себе
пулю в лоб, потому что у него осталось всего сорок франков. Было два часа, когда
я вышел из кафе. Мне пришла мысль попрощаться с аристократическим Парижем; я
поднялся по бульвару до Мадлен, свернул на улицу Руаяль, сел на Елисейских
полях. Там передо мной проехали все мои знакомые светские дамы, элегантные
господа... Видел я и вас, кузен: вы садились на моего арабского скакуна Джерида.
Никто меня не узнавал, ведь я отсутствовал около года, а отсутствие - почти
смерть; когда же отсутствие сопровождается разорением, это смерть окончательная
и бесповоротная.
В четыре часа я встал и, машинально сжимая рукоятку моего пистолета,
словно руку лучшего друга, вернулся в Париж... Случаю - прости, Господи, нечаянно
произнес это слово! - Провидению было угодно, чтобы я свернул на улицу СентОноре.
Я говорю Провидению и подчеркиваю это; я направлялся в предместье
Пуассоньер и мог пойти либо по улице Риволи либо по бульвару, где довольно
чисто; я же зашагал по грязной улице
Сент- Оноре. Почему? !
О чем я тогда думал? Трудно сказать. Блуждал ли я мысленно в потемках
прошлого или устремлялся к сияющим далям будущего? Воспарял ли мой разум над
нашим миром, подобно бесплотной душе? Или бренное тело увлекало его вслед за
собой в глубокую могилу? Не знаю. Я грезил: ничего не видел, ничего не
чувствовал, кроме рукоятки пистолета, которую то нежно поглаживал, то сжимал изо
всех сил...
Вдруг на моем пути возникло препятствие: улицу Сент-Оноре затопили
любопытные. Молодой проповедник, покровительствуемый аббатом Оливье, выступал с
проповедью в Сен-Рок.
Мне захотелось войти в церковь и в ту самую минуту, как я собирался
встретиться с Богом лицом к лицу, услышать святое слово, которое взял бы с собой
в долгий путь как манну небесную... Не обращая внимания на толпившийся на паперти
народ, я вошел с улицы Сен-Рок и беспрепятственно приблизился к кафедре. Только
там я выпустил рукоятку смертельного оружия, чтобы зачерпнуть святой воды и
перекрестить лоб...
* VIII
* Как господин Конрад де Вальженез понял, что его истинное призвание - быть
комиссионером
Сальватор прервал свой рассказ. - Простите! - обратился он к своему
кузену. - Вам может показаться, что я излишне многословен. Но я подумал, что моя
жизнь имела для вас огромное значение и каждая подробность ее в то решающее
время должна вас интересовать. - Вы совершенно правы, сударь, - посерьезнел
вдруг Лоредан. - Продолжайте, я вас слушаю.
- Голос проповедника достиг моего слуха, прежде чем я увидел его самого, -
говорил между тем Сальватор. - Голос этот то дрожал, то в нем чувствовалась
необычайная сила, но он неизменно трогал за душу. Несколько минут я слышал
только мелодию этого голоса, мыслями я уже был далек от настоящего, и
понадобилось некоторое время, чтобы голос из этого мира, казавшегося мне
прошлым, дошел до меня... Судя по первым же словам, которые я услышал и, так
сказать, осознал, я понял, что проповедник не то чтобы выступает против
самоубийства, но, во всяком случае, именно этой теме посвятил свою речь. Он
говорил об обязанностях человека перед себе подобными, о пустоте... я не помню его
собственные выражения, но смысл заключался в том, что человек, умирающий раньше
отмеренного ему Провидением срока, оставляет в своем кругу невосполнимую
пустоту. Он привел слова Шекспира, когда Гамлет, отгоняющий от себя мысль о
самоубийстве, которая его душит, подступает к нему, подталкивает его к могиле,
говорит:
И воробей не погибнет без воли Провидения!
Подобно тарану, пробивающему одну за другой все стены, он приводил и
опровергал один за другим все возможные мотивы, толкающие человека на
самоубийство: обманутое честолюбие, преданная любовь, потерянное состояние. Он
напомнил о веках веры - с четырнадцатого по восемнадцатый, - напрасно пытаясь
отыскать в них следы самоубийства и не находя их.
Согласно его идее самоубийство начиналось там, где прекращал свое
существование монастырь. Раньше человек обманутый, преданный, разорившийся -
словом, раздавленный горем, какое бы ни было это горе, уходил в монастырь. Это
был способ расстаться с жизнью, этакое моральное, ежели не физическое,
самоубийство: человек хоронил себя в огромной общей могиле, зовущейся
монастырем; он молился, и ему случалось найти в этом утешение. Сегодня ничего
этого нет, монастыри уничтожены или закрыты. Остается труд: работать - значит
молиться! ...
Эти слова открыли мне глаза, и я взглянул на того, кто их произносил. Это
был красивый монах лет двадцати пяти, в испанском костюме: бледный доминиканец,
худой, черноглазый... огромные глаза были особенно хороши! Он объединял в себе два
способа существования, о которых он говорил, - молитву и труд. Чувствовалось,
что этот человек беспрестанно молится и всегда трудится.
Я огляделся и спросил себя: какая работа по мне? Руссо учит своего Эмиля
столярничать, меня же, к сожалению, не научили никакому ремеслу. Я увидел
человека лет тридцати, в черной бархатной куртке и с каскеткой в руке. На груди
у него была медная бляха. Я узнал в нем комиссионера. Он стоял прислонившись к
колонне и внимательно слушал проповедника. Я прошел рядом с ним и прислонился к
той же колонне, решил не терять его из виду: мне надо было расспросить его. Я
дослушал проповедь до конца, но еще раньше, чем она окончилась, я уже решил, что
буду жить... Проповедник спустился с кафедры и прошел мимо меня.
Как вас зовут, отец мой? - спросил я его.
Среди людей или перед Господом? - уточнил он.
Перед Господом.
Брат Доминик.
И он пошел дальше... Толпа потянулась из церкви. Я последовал за
комиссионером. На углу улицы Сен-Рок я его окликнул:
Простите, дружище!
Он обернулся:
Сударь нуждается в моих услугах?
Да, - улыбнулся я.
Мне взять крюки или это просто посылка?
Я хотел бы кое-что узнать.
А- а, понимаю: господин -иностранец...
В жизни - да: ничего в ней не понимаю!
Он бросил на меня удивленный взгляд.
Вы довольны своим ремеслом? - спросил я.
Все зависит от того, как вы это понимаете.
Я спрашиваю, нравится ли оно вам.
Ну конечно, раз я работаю комиссионером!
Позвольте вам заметить, что это не всегда достаточная причина...
Так что же вам все-таки угодно знать?
Вам хватает на жизнь?
Зарабатываю я немного, но в конечном счете с голоду не умираю.
Будьте любезны, просветите меня!
Спрашивайте, и я отвечу на ваш вопрос.
Сколько вы получаете в среднем за день?
В приличных кварталах - пять-шесть франков.
Стало быть, две тысячи франков в год?
Около того.
Сколько из них вы тратите?
Почти половину.
Таким образом вы откладываете каждый год по? ...
...по тысяче франков!
В чем заключаются неприятные стороны вашего ремесла?
Я таких не знаю.
Вы свободный человек?
Свободен как ветер.
Мне казалось, вы зависите от других...
От других? О Господи, да кто же от них не зависит? Король Карл Десятый и
тот зависит! Клянусь, я чувствую себя более свободным, чем он!
Почему?
Если поручение кажется мне подозрительным, я от него отказываюсь; если
ноша представляется слишком тяжелой, я качаю головой. Все дело в том, чтобы тебя
знали, а уж потом можно и выбирать.
Вы давно работаете комиссионером?
Десять лет.
И за это время вы ни разу не пожалели, что выбрали именно это ремесло?
Никогда.
Я на мгновение задумался.
Это все, что вы хотели узнать? - спросил мой собеседник.
Последний вопрос!
Слушаю вас.
Когда человек хочет стать комиссионером, что он должен предпринять?
Комиссионер посмотрел на меня и рассмеялся:
Уж не хотите ли вы случаем пойти в комиссионеры?
Возможно.
Дело это нехитрое и ничьих протекций не нужно.
Да ну?
Вы идете в Префектуру с двумя свидетелями, которые отвечают за вашу
нравственность, и просите номер.
И сколько это стоит?
Дадите сколько-нибудь за беспокойство.
Спасибо, друг мой!
Я вынул из кармана монету в пять франков и подал ему.
А это что? - удивился он.
Это за беспокойство, которое я вам причинил.
Это было не беспокойство, а удовольствие, а за удовольствие я денег не
беру.
В таком случае позвольте пожать вам руку и поблагодарить.
Это другое дело!
Он протянул мне грубую руку, и мы обменялись сердечным рукопожатием.
Вот черт! - сказал он мне, уходя. - Как странно: мне кажется, что я
впервые пожал руку человеку!
И я пошел к себе в мансарду.
* IX
* Самоубийство
- С того момента, как я простился с мыслью о смерти, - продолжал
Сальватор, - у меня появились другие заботы! Прежде всего ужин, который был бы
мне не нужен, если бы я упорствовал в своем первоначальном проекте. Затем, мне
нужно было купить полный костюм комиссионера; наконец, мне надо было
позаботиться о предмете, как говорят в анатомическом театре, - предмете, который
я мог бы выдать за себя... Если я и передумал распроститься с жизнью, то хотел,
чтобы меня по крайней мере сочли умершим.
Я немного изучал медицину, занимался анатомией в двух-трех больницах и был
знаком с ребятами из анатомического театра.
Дело заключалось в том, чтобы добыть труп молодого человека моих лет,
уложить в мою постель и изуродовать ему лицо выстрелом. Однако это сулило
серьезные осложнения: при вскрытии врач сразу определит, что выстрел был
произведен в уже остывший труп. Я отправился в Отель-Дье - когда-то я оказал
большую услугу служащему анатомического театра, освободив его брата от воинской
повинности, - этот человек был готов отдать за меня жизнь. Брат был кучером
фиакра и тоже считал себя обязанным. Я приказал позвать служащего.
Луи! - сказал я ему. - Часто ли к вам приносят людей, пустивших себе пулю
в лоб?
Раза два- три в месяц, господин Конрад. Не чаще!
Мне во что бы то ни стало нужен первый, который поступит в Отель-Дье,
слышишь, Луи?
Чего бы это ни стоило, он будет ваш, даже если за это я лишусь места!
Спасибо, Луи.
Куда доставить тело?
Ко мне в предместье Пуассоньер, дом номер семьдесят семь, пятый этаж.
Я договорюсь с братом.
Я могу на тебя рассчитывать, Луи?
Я же дал слово, - пожал он плечами, - только будьте по ночам дома.
Начиная с сегодняшнего вечера я никуда не выйду, будь покоен.
Я боялся, что с тридцатью франками далеко не уйду. Возможно, я умер бы от
голода раньше, чем кто-нибудь еще более нечастный вздумает застрелиться...
По дороге домой я зашел к старьевщику и подобрал бархатные штаны, куртку и
жилет за пятнадцать франков; я купил эти вещи и со свертком под мышкой пошел к
себе. Охотничьи ботинки и старая каскетка должны были довершить мой костюм.
У меня оставалось пятнадцать франков. С умом их распределив, я мог бы
протянуть дней пять-шесть. Все уже было готово для решительной минуты, даже мое
предсмертное письмо.
В ночь на третий или четвертый день я услышал условный сигнал: в мое окно,
выходившее на улицу, ударил камешек.
Я спустился, отпер дверь; перед домом стоял фиакр с трупом. Мы с Луи
перенесли его в мою комнату, положили на кровать, и я надел на него одну из
своих рубашек. Это был труп молодого человека, его лицо было до неузнаваемости
обезображено выстрелом. Случай, этот страшный союзник, сослужил мне прекрасную
службу!
Я разрядил один из стволов своего пистолета, обжег его для видимости,
будто из него стреляли, и вложил мертвецу в руку.
Я не забыл упомянуть в предсмертном письме, что пистолет принадлежит
Лепажу: Лепаж, таким образом, должен был помочь установить личность убитого,
сообщив, что господин Конрад де Вальженез приходил к нему за пистолетом за
несколько дней до самоубийства.
Я оставил свою одежду на стуле, словно позаботился о том, чтобы раздеться
перед смертью, потом облачился в костюм комиссионера, запер дверь на два оборота
и спустился вместе с Луи. Я бросил ключ на середину улицы - будто бы из окна,
заперевшись изнутри. Стекло, разбитое Луи, когда он бросил камень, должно было
заставить свидетелей поверить в такую версию. У меня был ключ от входной двери:
мы вышли так, что привратник нас не видел и не слышал. На следующее утро в
девять часов я явился в полицию с двумя поручителями, Луи и его братом, и мне
выдали бляху на имя Сальватора... с того дня, дорогой кузен, я исполняю
обязанности комиссионера на углу улицы О-Фер рядом с кабачком Золотая ракушка.
- С чем вас и поздравляю, сударь, - отозвался Лоредан. - Но, признаться, я
не вижу связи между этой историей и сведениями о завещании маркиза; не понимаю
также, каким образом вы мне вернете пятьсот франков, которые мы напрасно отдали
господину Жакалю на ваши похороны.
- Погодите, дорогой кузен, - продолжал Сальватор. - Какого черта! Не
думаете же вы, что я просто так открыл вам тайну своего существования, не будучи
уверен в вашей скромности!
- В таком случае вы, кажется, рассчитываете держать меня здесь до Судного
дня?
- Ах, ваше сиятельство, вы заблуждаетесь, у меня другие намерения. Завтра
в пять часов утра вы будете свободны.
- Знаете, что я сказал вашим сообщникам? Я обещал, что через час после
того, как мне будет возвращена свобода, вы все окажетесь за решеткой.
- Да-да, это едва не кончилось для вас весьма плачевно!
Если бы я не оказался в эту минуту на пороге, вы рисковали уже никогда
никого не выдать полиции и не арестовать, а ведь это, в сущности, недостойное
занятие, дорогой кузен. Я вам предсказываю заранее, что вы еще подумаете, а
подумав, оставите этого ничтожного Сальватора в покое у его столба на улице ОФер,
чтобы и он вас не тронул в вашем особняке на улице Бак.
- Могу ли я, воспользовавшись вашей откровенностью, дорогой господин
Сальватор, полюбопытствовать, как вы рассчитывали меня побеспокоить?
- Об этом я вам расскажу. Самое интересное я припас на конец.
- Я вас слушаю.
- На сей раз я просто уверен в вашем внимании! Начнем с нравоучения: я
давно заметил, дорогой кузен, что, если творить добро, это приносит удачу.
- Вы хотели, по-видимому, начать с банальности?
- Банальность, нравоучение... Вы еще оцените это в свое время. Вчера,
дорогой кузен, я решил сделать доброе дело и украсть у вас Мину, что и, к
величайшей своей радости, с блеском исполнил.
На губах Вальженеза мелькнула хищная улыбка, в которой ясно читались лютая
ненависть и жажда мщения.
- Итак, - продолжал Сальватор, - вчера, отправляясь на почтовую станцию
заказать лошадей, на которых укатили нежные влюбленные, я зашел на городской
аукцион, что по улице Женер, если не ошибаюсь; во дворе разгружали мебель для
продажи с торгов...
- Да какое мне до этого дело, господин Сальватор! - возмутился Лоредан - И
что за интерес слушать про мебель, которую разгружали на улице Женер?
- Если вы наберетесь терпения еще на полминуты, дорогой кузен, я вас не
разочарую и вы почувствуете определенный интерес: в этом я просто уверен!
- Ну, послушаем! - сказал Лоредан, небрежно закидывая ногу на ногу.
- Едва взглянув на эту мебель, я вскрикнул от изумления...
Угадайте, что я увидел в этой свалке?
- Как, по-вашему, я могу угадать?
- Вы правы, это невозможно... Я узнал небольшой секретер розового дерева,
принадлежавший моему отцу, а отец любил его за то, что он достался ему от
матери, которая, в свою очередь, унаследовала секретер от бабушки, о чем,
впрочем, я вам уже говорил.
- Ну, поздравляю! Я так и вижу: вы купили эту рухлядь розового дерева за
пятьдесят франков, и теперь он украшает гостиную господина Сальватора!
- За шестьдесят, дорогой кузен. Я купил его за шестьдесят франков.
Откровенно говоря, он стоил этих денег!
- Из-за воспоминаний, которые он навевал?
- Да... И кроме того, из-за бумаг, в нем находившихся.
- А в нем были бумаги?
- Да, и очень дорогие!
- И эти бумаги сохранились, несмотря на многочисленных любителей, через
чьи руки прошел секретер? ... По правде говоря, дорогой Сальватор, Небо творит
ради вас настоящие чудеса!
- Да, сударь, - без улыбки произнес Сальватор, - и я нижайше благодарен
ему за это.
Потом в прежнем тоне он продолжал:
- Хотя чудо не так уж велико, как может показаться на первый взгляд, в чем
вы сейчас убедитесь.
- Я слушаю.
- Вижу, вижу.. Итак, я отнес секретер домой.
- Унесли?
- Ну конечно! На ремнях... я же комиссионер! - улыбнулся Сальватор.
- Верно, - едва сдерживая смех, согласился Лоредан.
- Когда я принес секретер - я так любил его когда-то! - меня, как вы
понимаете, охватило желание как следует его осмотреть. Я выдвигал один за другим
все ящички, отпирал замочки, исследовал все сверху донизу.. Вдруг я заметил, что
у среднего ящика, того, в котором хранились деньги, двойное дно! ...
Лоредан не отрывал от Сальватора горящего взора.
- Интересно, не правда ли? - продолжал Сальватор. - Ну, не стану вас
томить. Ящик был с секретом, но я его разгадал и открыл.
- Что там было?
- Одна-единственная бумага.
- И эта бумага? ...
- ...оказалась тем самым документом, который мы так долго искали, дорогой
кузен!
- Завещание? - вскричал Лоредан.
- Завещание!
- Завещание маркиза?
- Завещание маркиза, по которому тот оставляет своему крестнику Конраду
все свое достояние, движимое и недвижимое, при условии, что он наследует титул,
имя и герб главы семейства Вальженезов.
- Невероятно! - воскликнул Лоредан.
- Вот завещание, кузен, - сказал Сальватор-и вынул из кармана бумагу.
Лоредан невольно выбросил руку вперед, собираясь ее схватить.
- О нет, дорогой кузен, - возразил Сальватор, прижимая бумагу к груди. -
Этот документ, как вы понимаете, должен оставаться в руках того, чьи интересы он
охраняет, но я не прочь вам его прочесть.
И Сальватор начал:
Настоящий документ является моим собственноручным завещанием, точная копия
с которого будет передана завтра в руки г-на Пъера-Николя Баратто, нотариуса,
проживающего на Вареннской улице в Париже. Оба документа, написанные моей рукой,
имеют силу оригинала.
Подпись: Маркиз де Валъженез.
Дня 11 месяца июля 1821 года.
- Читать дальше? - спросил Сальватор.
- Нет, сударь, не нужно, - пролепетал Лоредан.
- Да вы сами знаете, что там написано, не так ли, кузен?
Однако я хотел бы знать, просто из любопытства: сколько вы заплатили за
это знание господину Баратто?
- Сударь! - вскричал граф, поднимаясь с угрожающим видом.
- Возвращаюсь к своему мнению, кузен, - продолжал Сальватор, будто не
замечая движения г-на де Вальженеза. - Как я уже сказал, творить добро - дело,
которое приносит удачу. Я мог бы прибавить, что творить зло - значит навлекать
на себя несчастье.
- Сударь! - повторил Лоредан.
- Ведь если бы вы не причинили зла, похитив Мину, - не теряя хладнокровия,
продолжал Сальватор, - мне бы не пришло в голову делать добро, спасая ее; мне не
понадобились бы почтовые лошади, не пошел бы я по улице Женер, не узнал бы
секретер, не купил бы его, не открыл бы его секрет и, наконец, не нашел бы
завещания, позволяющего мне сказать вам: дорогой кузен, вы совершенно свободны,
но предупреждаю, что если у меня появится малейший повод быть вами недовольным,
я обнародую это завещание, то есть разорю вас, вашего отца, вашу сестру! Если же
вы не станете мешать влюбленным, которым я покровительствую, продолжать путь и
жить счастливо за границей, что ж... В мои планы входит остаться комиссионером еще
на год-два, на три года, может быть, а вы понимаете: пока я буду комиссионером,
мне не понадобятся двести тысяч ливров ренты, потому что я зарабатываю пятьшесть
франков в день. Итак, мир или война, выбирайте, кузен; я предлагаю мир, но
не отказываюсь и от войны. Кроме того, повторяю, вы свободны, однако на вашем
месте я бы воспользовался гостеприимством и провел здесь ночь в размышлениях.
Утро вечера мудренее!
С этим пожеланием Сальватор покинул своего кузена Лоредана и вышел,
оставив дверь незапертой, а Жана Бычье Сердце и Туссена Бунтовщика увел с собой,
чтобы г-н де Вальженез видел: он волен остаться или уйти.
* Х
* Новый персонаж
Посмотрим теперь, что происходило на Упьмской улице в доме номер десять
через несколько дней после событий, о которых мы только что рассказали.
Если только наши читатели следили с некоторым вниманием за многочисленными
сценами нашей драмы и обладают памятью, они, несомненно, вспомнят, что колдунья
с улицы Трипре переехала в квартиру, снятую, меблированную и обставленную
Петрусом в доме номер десять по Упьмской улице; вместе с Брокантой переехали,
разумеется, Розочка, Баболен, ворон и дюжина собак.
Комната, в которой жила теперь старая цыганка - музей редкостей и в то же
время колдовской приют, - предлагала, как мы уже говорили, изумленному
...Закладка в соц.сетях
