Жанр: Классика
Сальватор том 1-2.
...к цветок, как луна, как солнце, вы - нежнейшее, прекраснейшее,
радующее глаз создание природы. Ну так и пусть он обращается к вам как к солнцу,
луне, цветам.
- Ах, сударь, если вы говорите серьезно...
- Да, я слышу: вы вздохнули свободнее.
- Сударь...
- Итак, договорились: хочу я этого или нет, господин Жан Робер остается в
числе наших друзей; и если кто-нибудь вздумает удивляться его частым визитам, вы
скажете - и это правда! - что его посещения объясняются ни вашим, ни его, а моим
желанием, потому что я отдаю должное таланту, душевной тонкости, скромности
господина Жана Робера.
- Как странно вы себя ведете, сударь! - воскликнула г-жа де Маранд. - Кто
откроет мне тайну вашего необыкновенного ко мне отношения?
- Оно вас смущает, мадам? - спросил г-н Маранд, грустно улыбнувшись.
- Нет, слава Богу! Я только боюсь, что...
- Чего же вы боитесь?
- ...что в один прекрасный день... Да нет, ни к чему говорить о том, что у
меня в голове или, вернее, на сердце.
- Говорите, мадам, если только это можно доверить другу.
- Нет, это будет похоже на требование.
Господин де Маранд пристально посмотрел на жену.
- Не приходила ли вам, сударь, в голову одна мысль? ...
Господин де Маранд не сводил с жены взгляда.
- О чем вы? Говорите же, мадам! - помолчав, попросил он.
- Как бы ни было это смешно, жена может влюбиться в собственного мужа.
Лицо г- на де Маранда на мгновение омрачилось. Он прикрыл глаза и нахмурил
брови.
Потом он покачал головой, словно отгоняя навязчивую мысль, и проговорил:
- Да, как бы ни было это смешно, такое возможно... Просите Господа, чтобы
подобное чудо не произошло между нами!
Он насупился и едва слышно прибавил:
- Это было бы огромным несчастьем для вас... но особенно для меня!
Он встал и несколько раз прошелся по комнате за спиной у г-жи де Маранд
так, чтобы она не могла его видеть.
Впрочем, неподалеку от Лидии висело зеркало, и она заметила, как муж
вытирает платком лоб, а быть может и глаза.
Господин де Маранд, несомненно, догадался, что его волнение независимо от
вызвавшей его причины унижает его в глазах жены; придав своему лицу беззаботное
выражение и через силу улыбнувшись, он снова сел в кресло.
Помолчав немного, он ласково продолжал:
- А теперь, мадам, после того как я имел честь высказать вам свое мнение о
монсеньоре Колетти и господине Жане Робере, мне остается просить вас сказать,
что думаете вы о господине Лоредане де Вальженезе.
Госпожа де Маранд посмотрела на мужа с некоторым удивлением.
- Я думаю о нем то же, что и все, - отвечала она.
- Скажите, что думают все.
- Однако господин де Вальженез...
Она замолчала, будто не смея продолжать.
- Простите, сударь, - молвила она наконец, - но мне кажется, у вас против
господина де Вальженеза предубеждение.
- Предубеждение? У меня? Храни меня Бог! Нет, я просто хочу знать, что о
нем говорят... Вы ведь, должно быть, знаете, что говорят о господине де
Вальженезе?
- Он богат, известен, близок ко двору: этого более чем достаточно для
того, чтобы о нем говорили гадости.
- И вы знаете эти гадости?
- Отчасти.
- Ну что же, я вам помогу... Поговорим прежде всего о его богатстве.
- Оно неоспоримо.
- Разумеется, если иметь в виду лишь факт его существования. Однако вопрос
этот кажется весьма спорным, если принимать во внимание, каким образом оно было
приобретено.
- Разве отец господина де Вальженеза не унаследовал состояние от старшего
брата?
- Да. Однако по поводу этого наследства ходят разные слухи; говорят,
например, что завещание исчезло сразу после смерти старшего брата, а умер он от
апоплексического удара в тот момент, когда этого меньше всего ждали. У него был
сын...
Вы что- нибудь об этом слышали, мадам?
- Очень смутно: мой отец и господин де Вальженез принадлежали к разным
кругам.
- Ваш отец был честный человек, мадам... Итак, существовал сын,
очаровательный молодой человек, а наследники, те самые, которых теперь обвиняют
- когда я говорю обвиняют, я, разумеется, говорю не об официальном обвинении в
суде присяжных, - выгнали его из отцовского дома. Общеизвестно, что он был сыном
маркиза де Вальженеза, племянником графа и, следовательно, приходился кузеном
господину Лоредану де Вальженезу и мадемуазель Сюзанне. Молодой человек,
привыкший жить на широкую ногу, оказался без средств и, как говорят, пустил себе
пулю в лоб.
- Темная история!
- Да, однако она не огорчила, а, напротив, обрадовала семейство
Вальженезов. Пока молодой человек был жив, завещание могло обнаружиться и
настоящий наследник вместе с ним.
Но раз он умер, вряд ли завещание всплывет само по себе. Вот что касается
наследства. Что же до успеха господина де Вальженеза, могу поручиться, что под
успехом вы подразумеваете любовные интрижки.
- Разве это не так называется? - улыбнулась г-жа де Маранд.
- Что касается успехов, похоже, ими он обязан светским женщинам. Когда же
он обращается к девушкам из народа, то, несмотря на заботливое участие, которое
оказывает в этих случаях своему брату мадемуазель Сюзанна де Вальженез, молодой
человек вынужден порой применять насилие.
- Ах, сударь, что вы такое говорите!
- То же, о чем монсеньор Колетти рассказал бы вам, вероятно, лучше меня,
потому что если господин де Вальженез хорошо принят при дворе, то это благодаря
Церкви.
- И вы утверждаете, сударь, - спросила г-жа де Маранд, заинтересованная
выдвинутыми обвинениями, - что мадемуазель Сюзанна де Вальженез помогает брату в
его любовных похождениях?
- О, это не тайна! И действительно, кому известно, что мадемуазель Сюзанна
питает нежную дружбу к брату, отдают ей за это должное. Мадемуазель Сюзанна
отличается от брата тем, что любит жить среди своих родных и все или почти все
ее удовольствия заключены для нее в родном доме.
- Ах, сударь, неужели вы верите подобной клевете?
- Я, мадам, не верю ничему, кроме курса ренты, да и то если он опубликован
в Мониторе. Ну и еще, пожалуй, в то, что господин де Вальженез самодоволен и
болтлив. В этом отношении он напоминает улитку: пачкает репутации, от которых не
успел вкусить!
- О, вы не любите господина де Вальженеза! - заметила г-жа де Маранд.
- Нет, признаться... Уж не любите ли его случайно вы, мадам?
- Я? Вы спрашиваете, люблю ли я господина Лоредана?
- Господи! Да я спросил вас об этом просто так; возможно, я неудачно
выразился. Я знаю, что в полном смысле этого слова вы не любите никого. Мне
следовало бы задать вопрос иначе:
Вам нравится господин Лоредан?
- Он мне безразличен.
- Неужели?
- Я вам об этом торжественно заявляю. Но я бы не хотела, чтобы с ним
случилось несчастье, которого он не заслужил.
- Да кому это нужно? ! Уверяю вас, мадам, с моей стороны господину де
Вальженезу могут грозить лишь заслуженные несчастья.
- Да какие же несчастья может заслужить господин де Вальженез и как эти
несчастья могли бы грозить ему с вашей стороны?
- Ничего хитрого в этом нет! Вот, например, нынче вечером господин де
Вальженез весьма настойчиво за вами ухаживал...
- За мной?
- За вами, мадам... Ничего неподобающего в этом не было, ведь все
происходило в вашем доме, и свидетели могли принять стремление господина де
Вальженеза неотступно следовать за вами за любезность, возможно несколько
преувеличенную, однако вполне простительную по отношению к хозяйке дома. Однако
вы будете появляться на других вечерах, вы будете встречать господина де
Вальженеза в свете. И если он несколько вечеров кряду будет вести себя с вами
так, как он это делал здесь, вы окажетесь скомпрометированы... Ах, Боже мой! Я не
хочу вас пугать, мадам. Но в тот день, когда ваше имя будет опорочено, господин
де Вальженез умрет.
Госпожа де Маранд вскрикнула.
- Ах, сударь, кто-то умрет из-за меня! ... Убит! Да я буду корить себя всю
оставшуюся жизнь.
- Да кто вам говорит, что именно ради вас и из-за вас я убью господина де
Лоредана?
- Вы, сударь.
- Я ни словом об этом не обмолвился. Если бы я убил господина Лоредана
ради вас или из-за вас, вы были бы скомпрометированы не меньше, чем при его
жизни. Нет, я его убью по поводу... закона о печати или последнего смотра
национальной гвардии, как убил господина де Бедмара.
- Господина де Бедмара? - смертельно побледнев, вскрикнула Лидия.
- И что же? - продолжал г-н де Маранд. - Разве кто-нибудь когда-нибудь
узнал, что это сделано ради вас и из-за вас?
- Вы убили господина де Бедмара? - повторила г-жа де Маранд.
- Да. Так вы этого не знали?
- О Боже!
- Должен вам признаться, что я некоторое время колебался. Вы знаете, а
может быть и не знаете, что у меня были основания презирать господина де
Бедмара: у меня был случай убедиться в том, что он вел себя не как порядочный
человек. И вот мне написали (один мой итальянский корреспондент), что двадцатого
ноября тысяча восемьсот двадцать четвертого года господин де Бедмар будет в
Ливорно. Я вспомнил, что в Ливорно меня ждет важное дело. Я прибыл туда
девятнадцатого ноября. Господин де Бедмар приехал вслед за мной. Не знаю уж, как
это произошло, но мы в одно время оказались в ливорнском порту, и когда я
собирался отплывать, между нами завязался пустячный разговор по поводу одного
комиссионера. Спор наш обострился, господин де Бедмар меня оскорбил, и я
потребовал удовлетворения, оставив, однако, по привычке выбор оружия за
противником. Он имел неосторожность выбрать пистолет, оружие жестокое, которое
не щадит никого. Не откладывая, мы договорились, что сойдемся у сыроварен в
Пизе.
Когда мы пришли на место, секунданты отмерили двадцать шагов; мы
подбросили в воздух луидор, чтобы узнать, кто будет стрелять первым: судьба была
к нему милостива. Он выстрелил... чуть ниже, чем следовало бы, пуля угодила мне в
бедро.
- Вам? В бедро? ! - вскричала г-жа де Маранд.
- Да, но, к счастью, не задела кость.
- А я даже не знала, что вы были ранены!
- К чему было вас волновать? Ведь через две недели я был совершенно
здоров!
- Значит, несмотря на рану, сударь? ...
- ...я в него прицелился... В ту самую минуту, как я вам сказал, я усомнился в
том, что поступаю правильно: это был очень красивый молодой человек, похожий на
господина де Вальженеза. Тогда я себе сказал: Вполне вероятно, что у него, как и
у господина де Вальженеза, есть любящая мать, заботливая сестра! Я колебался...
Если бы я промахнулся, дуэль на том бы и закончилась, ведь я был ранен. Но я
вспомнил, что господин де Бедмар недостойно вел себя по отношению к одной
молодой особе; он навел пистолет на отца этой особы, который пришел требовать у
него объяснений полученного оскорбления; этот негодяй убил старика. Тогда я
прицелился ему в грудь, пуля пробила сердце, и он рухнул, не успев и охнуть.
- Сударь! - вскрикнула г-жа де Маранд. - Вы говорите, что мой отец...
- ...был убит на дуэли господином де Бедмаром, это правда. Как видите, я
имел все основания не щадить его, так же как в подобных обстоятельствах я не
пожалею и господина де Вальженеза.
Он поклонился с таким же невозмутимым видом, с каким вошел, и направился к
двери. Г-жа де Маранд провожала его испуганным взглядом.
- Ох! - вздохнула Лидия и уронила голову на подушку. - Да простит меня
Господь! Но иногда мне кажется, что этот человек меня любит... и я его тоже!
* XXIII
Суд присяжных департамента Сены
Аудиенция 27 апреля
ДЕЛО САРРАНТИ
Когда читатели узнали из уст самого Сальватора, что тот отправляется во
Дворец правосудия, чтобы присутствовать на последних заседаниях по делу
Сарранти, они, несомненно, поняли, что только необходимость следовать за г-ном
Марандом в спальню его жены заставила нас до времени отложить путешествие в
огромный и пугающий зал Дворца правосудия, где преступник получает заслуженное
наказание, как, впрочем, иногда в результате роковой ошибки оказывается, к
сожалению, осужден и невиновный.
По углам этого огромного зала были расставлены три статуи в ожидании
четвертой, которая, должно быть, так никогда и не появится. Это были статуи
Каласа, Лабарра и Лезюрка!
Около одиннадцати часов вечера, когда король Карл X проводил заседание
Совета, а сотни экипажей с грохотом мчались по улице Артуа к особняку Марандов,
подступы ко Дворцу правосудия представляли собой не менее любопытное зрелище,
чем спектакль на Итальянском бульваре.
И действительно, от площади Шатле (если двигаться с севера на юг) и до
площади Пон-Сен-Мишель, моста Менял, улицы Барийри, моста Сен-Мишель и всех
прилегающих улиц, а если идти с запада на восток, то от площади Дофины до моста
Сите, набережных Орлож, Дезе, Сите, Архиепископства, Орфевр, все пространство
заполонила толпа, такая плотная, неспокойная, ропщущая, что казалось, будто
старый остров Дворца стал плавучим островом и качался посреди Сены, из последних
сил пытаясь противостоять урагану, который гнал его в открытое море!
Особенно роднил эту толпу с бушующим океаном поднимавшийся рев; глухой и
протяжный, пугающе монотонный, он отдавался эхом в соседних улицах и
устремлялся, подобно взъярившейся волне, ввысь, к сводам старого дворца святого
Людовика.
В этот вечер или, вернее, этой ночью (время уже было позднее) завершалось
слушание по делу Сарранти, занимавшее (и вполне заслуженно) все умы, с тех пор
как в Мониторе был опубликован обвинительный акт.
Пусть же не удивляются читатели, что процесс, обещавший занять
достойнейшее место в анналах криминальной полиции, привлек к себе внимание всех
парижан, а в зале заседаний набилось гораздо больше народу, чем он мог вместить.
Дабы избежать давки, а может быть - как знать? - и беспорядков, которые могли бы
произойти вследствие такого наплыва людей, господин председатель счел
необходимым заранее раздать входные билеты желающим или по крайней мере части из
них. Даже адвокаты получили ограниченное количество таких билетов на каждый день
заседаний.
Оказалось просто немыслимо удовлетворить бесчисленные запросы и тех, и
других: со времени опубликования обвинительного акта к господину председателю
обратилось с просьбами более десяти тысяч человек. Дипломаты, члены обеих палат,
знать, духовенство, офицерский корпус, финансисты - все искали этой милости,
однако не многим удалось ее добиться.
И вот зал заседаний был забит до отказа, зрители оказались тесно прижаты
друг к другу и будто слились в единое целое; время от времени в дверях или в
коридоре раздавался жалобный крик несчастного, попавшего в давку. Публика
затопила не только балкон и многочисленные лестницы, которые вели к
разнообразным входным дверям, но и, как мы уже сказали, нескончаемая цепь из
непривилегированных зрителей, как гигантская змея, обвивала хвостом площадь ПонСен-Мишель,
а головой упиралась в площадь Шатле.
Несколько скамеек было нарочно отведено для адвокатов; однако вскоре их
захватили дамы, которые не смогли найти свободных мест на приготовленных в зале
скамьях напротив скамьи для защиты.
Слушания начались всего два дня назад, и хотя до сих пор вина г-на
Сарранти не была доказана, во Дворце поговаривали (а в толпе охотно повторяли),
что вот-вот должен быть вынесен приговор.
Этой минуты с нетерпением ожидали - мы, во всяком случае, говорим о тех,
кто не мог присутствовать в зале заседаний, - хотя было уже одиннадцать часов и
в толпе пробежал слух, ложный или верный, что получено категорическое приказание
вынести приговор не откладывая, из зала суда не доходило никаких вестей, и даже
самые покорные начинали терять терпение: жандармы, шнырявшие там и сям в толпе,
не могли унять ропот.
Зато те, кто участвовал в судебном разбирательстве, следили за ходом
заседания со всевозраставшим интересом; оно продолжалось уже тринадцать часов
(началось заседание в десять утра), но время не притупило ни внимания одних, ни
любопытства других.
Помимо интереса, который вызывал обвиняемый у каждого из зрителей, это
захватывающее разбирательство становилось все более любопытным благодаря
замечательному таланту председателя суда, а также энергии и прекрасному вкусу
адвоката, защищавшего г-на Сарранти.
Председатель суда не имел себе равных. С присущим ему умом он умел
привнести в серьезные и тягостные разбирательства оживление и четкость, говорил
просто и ясно, отличался возвышенными чувствами, строго соблюдал приличия и был
известен непредвзятостью суждений.. Заметим, между прочим, что мы придаем
огромное значение щепетильной беспристрастности, которую ставим в заслугу
господину председателю суда присяжных, как, впрочем, и его талант, ловкость и
чувство справедливости, оказывающие на ход разбирательства и даже на отношение
публики необычайное влияние. Трудно поверить, что один человек способен сообщить
заседаниям столько величия и достоинства, а это, в свою очередь, придает всем
заседаниям наших судов внушительный вид.
Торжественная атмосфера в этот вечер, с одной стороны, придавала заседанию
тот самый внушительный вид, о котором мы только что сказали, а с другой -
характер фантастический и мрачный; читатели без труда поймут нашу мысль, когда
мы в нескольких словах обрисуем обстановку, в которой проходило заседание.
Все или почти все из читателей видели зал заседаний в Парижском суде
присяжных. Он представляет собой огромный, вытянутый в длину прямоугольник,
мрачный, гулкий, высокий будто храм.
Мы говорим мрачный, хотя зал освещается через пять больших окон и две
застекленные двери, которые останутся у вас по левую руку, если вы войдете через
главный вход; зато противоположная правая стена слишком темна из-за того, что
через нее не проникает никакой свет (если не считать небольшой дверцы, через
которую входит и выходит обвиняемый), она темна, несмотря на голубые панно,
призванные оживить мрачную обстановку, и отбрасывает на противоположную стену
гораздо большую тень, нежели эта противоположная стена способна послать ей
света; возможно, Дворец правосудия впитал в себя чудовищную грязь, которой
преступление покрыло подступы ко дворцу; так или иначе, но когда входишь в зал,
на тебя невольно накатывает тяжелая волна необъяснимой грусти, ты содрогаешься
от отвращения, ты испытываешь то же, что чувствуешь, когда наступаешь в лесу на
клубок ужей.
Однако в тот вечер суд присяжных, вопреки обыкновению, сиял огнями, хотя
яркое освещение навевало, пожалуй, еще большую тоску, чем полумрак.
Вообразите, в самом деле, необъятную толпу, причудливо освещенную сотней
свечей; прикрытые абажурами, свечи эти придавали бледным лицам судей зловещий
вид и делали их похожими на инквизиторов, словно сошедших с полотен испанских
мастеров.
Входя в зал и окунаясь в эту освещенную полутьму или, точнее, в этот
мрачный полусвет, вы, сами того не желая, словно переносились на заседания
Совета десяти или инквизиции. На ум приходили все возможные геенны и
средневековые пытки, и вы невольно искали глазами в каком-нибудь углу потемнее
смертельно-бледное лицо палача.
В ту минуту, как мы с вами подходим поближе к трибуналу, господин
королевский прокурор готовится произнести обвинительную речь.
Он встал.
Это высокий господин, бледный, костлявый, сухой, словно пергамент, живой
труп (жизнь едва теплится в его голосе и взгляде), он застыл и, кажется, не
может пошевелить ни ногой, ни рукой. Да и голос-то его едва слышен, а блуждающий
взгляд ничего не выражает. Словом, человек этот будто воплощает собой самое
процедуру следствия, это обвинительная речь во плоти и крови, особенно во плоти!
Однако прежде чем дать слово главным действующим лицам нашей драмы,
расскажем, какие места они занимали в зале заседаний.
В глубине зала в самом центре круглого стола сидит председатель в
окружении судей, из которых состоит трибунал.
Слева от входящего или по правую руку от председателя под двумя высокими
окнами располагаются четырнадцать присяжных заседателей; именно четырнадцать, а
не двенадцать, потому что господин королевский прокурор, предвидя долгое
разбирательство, добился присоединения еще двух присяжных, а также одного
асессора.
В трибунале, опоясывающем кругообразный стол, находится честнейший г-н
Жерар, гражданский истец.
Он ничуть не изменился: все так же лысоват, у него те же серые, маленькие,
впалые, тусклые глазки, те же густые, с проседью брови, из которых торчат
отдельные жесткие волоски, похожие на кабанью щетину; брови срослись на
переносице и нависают над глазами, делая их почти невидимыми; нос у г-на Жерара
крючковатый, хищный и напоминает клюв стервятника; это физиономия труса и
подлеца, которая произвела на аббата Доминика неизгладимое впечатление, когда он
вошел в спальню умирающего.
Лицо человека, который требует у правосудия отмщения убийце, обыкновенно
преображается, даже если в обычной жизни оно некрасиво, и трогает публику,
пробуждает в ней интерес, тогда как обвиняемый всем своим видом вызывает
презрение и отвращение.
Однако в данном случае все было наоборот, и если бы у присутствовавших в
зале спросили, они, глядя на красивое и благородное лицо г-на Сарранти, на
просветленный облик аббата Доминика и сравнивая их с физиономией г-на Жерара,
единодушно сказали бы, что преступник и жертва поменялись ролями и тот, что
выдавал себя за жертву, и был на самом деле преступником. Не имея ни оснований,
ни доказательств для подобного утверждения, довольно было беглого взгляда, чтобы
вынести это безошибочное суждение.
Нам лишь осталось прибавить, что г-н Сарранти под охраной двух жандармов
переговаривался время от времени с сыном и адвокатом, облокачиваясь на барьер.
Теперь мы во всех подробностях описали обстановку, в которой проходило это
печально-торжественное заседание.
Как мы уже отмечали, дело слушалось уже третий день.
Заседание, на которое мы пригласили читателей, будет, очевидно, последним.
Расскажем вкратце о том, что происходило в первые два дня.
После предварительных формальностей был зачитан обвинительный акт, который
мы не приводим, однако те из наших читателей, что интересуются подобными
документами, смогут его найти в газетах того времени.
Из этого акта следовало, что г-н Гаэтано Сарранти, бывший военный, родом
из Аяччо, что на Корсике, сорока восьми лет, офицер Почетного легиона, обвинялся
в том, что в ночь с 20 на 21 августа 1820 года совершил кражу со взломом, в
результате чего из секретера у г-на Жерара исчезли триста тысяч франков, а также
убил служанку г-на Жерара и похитил или убил двоих его племянников - во всяком
случае, ни их следов, ни их трупов до сих пор не обнаружено.
Перечисленные выше преступления предусматривались статьями 293, 296, 302,
304, 345 и 354 Уголовного кодекса.
После того как был зачитан обвинительный акт, обвиняемого допросили по
форме, и он ответил ОТРИЦАТЕЛЬНО на все предложенные ему вопросы, причем
оставался невозмутим, и лишь однажды его лицо исказилось болью, когда он услышал
о том, что дети либо умерли, либо исчезли.
Адвокат г-на Жерара решил, что смутит г-на Сарранти, когда спросит, почему
тот столь поспешно покинул дом, в котором его принимали как дорогого гостя;
однако г-н Сарранти в ответ заметил только, что о заговоре, одним из
руководителей которого он являлся, стало известно полиции и согласно
инструкциям, полученным от императора, он должен был встретиться с г-ном
Лебастаром де Премоном, французским генералом на службе у Ранджет-Синга.
Затем он рассказал о том, как, следуя заранее намеченному плану, он вместе
с генералом вернулся в Европу и попытался, действуя в согласии с королем
Римским, похитить последнего из Шенбруннского дворца; однако, как он узнал после
своего ареста, план этот не удался, о чем он искренне сожалеет.
Итак, отвергая обвинение в краже и убийстве, г-н Сарранти сам сознавался в
оскорблении его величества, иными словами - уклонялся от эшафота, грозившего ему
расправой за уголовное преступление, но сам готов был положить голову на плаху
за преступление политическое.
Однако это не входило в намерения его судей. Господина Сарранти хотели
судить как гнусного вора, подлого убийцу, который жаждет завладеть обагренным
кровью наследством двух несчастных малюток, а вовсе не как политического
заговорщика, который, рискуя жизнью, мечтает заменить одну династию Другой и с
оружием в руках отстоять иную форму правления.
Председатель не дал г-ну Сарранти говорить, когда тот попытался дать свои
объяснения.
Дело в том, что речь г-на Сарранти захватила всех присутствовавших, а
вместе с ними и самого председателя, вопреки его воле.
Потом слово взял г-н Жерар.
Наши читатели помнят, с какими показаниями он выступил перед мэром Вири на
следующий день после преступления. Теперь он слово в слово повторял свое
свидетельство. И мы не станем пересказывать то, что уже известно читателю.
Первое заседание завершилось показаниями свидетелей обвинения -
нескончаемым панегириком г-ну Жерару, рядом с которым, если верить выступавшим,
святой Венсан де Поль был лишь ничтожным эгоистом.
Первым давал свидетельские показания мэр Вири. Читатель уже имел случай
познакомиться с этим славным малым. Его ввело в заблуждение смущение г-на
Жерара, когда тот рассказывал ему о случившейся трагедии: простак принял
оцепенение преступника за ужас жертвы. Потом были заслушаны показания четырех
или пяти крестьян, фермеров и землевладельцев из Вири; все они имели с г-ном
Жераром дела по сдаче земель в аренду, по продаже или покупке земли и
утверждали, что во всех сделках г-н Жерар проявлял себя как человек пунктуальный
и исключительно честный.
Кроме того, были заслушаны еще двадцать или двадцать пять свидетелей из
Ванвра или Ба-Медона, то есть все те, кто не раз имели случай убедиться (с тех
пор как он жил среди них)
в доброжелательности и щедрости г-на Жерара.
Несомненно, наши читатели помнят главу под названием Деревенский
благодетель и поймут, какое впечатление должен был произвести на судей рассказ о
добрых деяниях честнейшего г-на Жерара, особенно о последнем, едва не стоившем
ему жизни.
Когда г- на Сарранти спросили, что он думает обо всем вышесказанном, тот с
военной прямотой отвечал, что знает г-на Жерара за честного человека и что г-н
Жерар, должно быть, прост
...Закладка в соц.сетях
