Жанр: Классика
Изабелла баварская
...разделенная по корпорациям, каждая из которых несла свое знамя. Народ радостно
приветствовал победителей, забыв о том, что он не ел ничего вчера и ему нечего
будет есть завтра.
Наконец кортеж приблизился к королеве, герцогу и их свите, сидевшим верхом
на лошадях. Буржуа, несший золотые ключи на серебряном блюде, подошел к герцогу
и преклонил перед ним колено.
- Монсеньер, - сказал де Л'Иль-Адан, коснувшись ключей кончиком обнаженной
шпаги, - вот ключи от вашего города: город ждал вашего прибытия, чтобы вручить
их вам.
- Дайте мне их, сир де Л'Иль-Адан, - сказал герцог, - ибо, по всей
справедливости, вам принадлежит право коснуться их раньше меня.
Л'Иль-Адан соскочил с коня и, взяв ключи с блюда, почтительно протянул их
герцогу, и тот прицепил их к луке седла, рядом с боевым оружием. Многие сочли
это вызовом со стороны человека, - который входил в город не для войны, а для
мира, что, однако, не охладило всеобщего энтузиазма, - так велика была радость
от встречи с королевой и герцогом.
Тут к герцогу подошел какой-то горожанин и протянул ему два голубых
бархатных камзола: один для него, другой для его племянника графа Филиппа де
Сен-Поль (Граф де Сен-Поль был сыном герцога Брабантского, убитого в сражении
при Азенкуре.).
- Благодарю вас, - сказал герцог, - это очень любезно: вы предугадали мое
желание вернуться в ваш город одетым в цвета королевы.
И, сбросив с себя свое платье, он переоделся в голубой камзол, приказав
своему племяннику поступить так же. Со всех сторон раздались радостные крики:
- Да здравствует Бургундия! Да здравствует королева!
Грянула музыка, и толпа, разделившись надвое, образовала живую изгородь,
освободив проход для королевы и герцога. А сир де Жиак, увидев среди
приближенных королевы Изабеллы свою жену, покинул предписанное ему этикетом
место и, подстегиваемый нетерпением, занял место подле нее. Кортеж двинулся в
путь.
Всюду, где бы он ни проходил, его встречали восторженными криками, в них
звучала надежда; из всех окон, словно благоуханная снежная лавина, обрушивались
на проходивших охапки цветов, цветы устлали всю мостовую под копытами лошади, на
которой восседала королева. Все будто опьянели от счастья, безумцем должен был
быть тот, кто вздумал бы сказать, когда кругом все ликовало, что совсем еще
недавно на этих улицах, засыпанных свежими цветами, звенящих от радостных
возгласов, совершались убийства, лилась кровь и корчилась агония.
Кортеж остановился перед зданием дворца Сен-Поль. Король уже ждал, стоя на
верхней ступеньке крыльца. Королева и герцог спешились и поднялись по лестнице.
Король и королева обнялись: народ возликовал, словно все разногласия потонули в
этом поцелуе. Но он забыл, что со времен Иуды и Христа понятия поцелуй и
предательство сопутствуют одно другому.
Герцог преклонил перед королем колено, но тот сам помог герцогу подняться.
- Кузен мой герцог Бургундский, - сказал король, - забудем прошлое; наши
разногласия навлекли на страну столько бед, но мы надеемся, благодарение богу,
если вы нам в этом поможете, найти для их врачевания надежное, доброе средство.
- Государь, - отвечал герцог, - то, что я делал, я делал для блага Франции
и дабы не посрамить чести вашего величества; те, кто говорил вам противное, были
гораздо больше вашими врагами, нежели моими.
И, сказав так, герцог поцеловал руку короля, тот повернулся и вошел в
двери замка Сен-Поль, королева, герцог, весь их двор последовали за королем:
все, что сверкало золотом, оказалось внутри дворца, народ же остался на улице, и
двое стражников, поставленных у дверей дворца, воздвигли вскоре стальной барьер,
который всегда разделяет принца и подданных, королевское и народное. Велика
важность! Народ был ослеплен, он не заметил, что ему не было адресовано ни
одного слова и ничего не обещано. Он стал расходиться, продолжая кричать: "Да
здравствует король! Да здравствует Бургундия! " Только к вечеру обнаружилось,
что он еще более страдает от голода, чем накануне.
На следующий день, как обычно, то там, то сям стали скопляться группы
людей. Поскольку не предвиделось ни праздника, ни праздничного шествия, народ
направился к дворцу Сен-Поль, теперь уже не для того, чтобы восславлять короля и
Бургундию, а чтобы потребовать хлеба.
На балконе показался герцог Жан; он уверил, что делает все, чтобы Париж
перестал страдать от голода и нищеты, но добавил: это стоит большого труда, ведь
Арманьяки опустошили все окрестности столицы.
Народ признал справедливость его доводов и потребовал, чтобы ему выдали
всех пленников Бастилии, ибо те, кого там стерегут, могут откупиться золотом, а
народ хочет распорядиться ими по-своему.
Герцог ответил обезумевшим от голода людям, что все будет сделано согласно
их желанию. В результате вместо хлеба, которого не было, народу выделили паек из
семи пленников. Вот их имена: мессир Ангерран де Мариньи, мученик и потомок
мученика; мессир Гектор де Шартр, отец архиепископа Реймского, и богатый
горожанин Жан Таранн, - история забыла имена четырех остальных (Ювенал, Ангерран
де Монтреле.). Народ перерезал им глотки и на время затих. Таким образом герцог
избавился от семерых врагов и выиграл один день - все складывалось к его выгоде.
На следующий день снова собрания, снова крики - и еще "паек" из пленников;
однако на этот раз больше хотели хлеба, чем крови: четырех несчастных, к их
великому удивлению, отвели в тюрьму Шатле и передали прево, затем толпа
отправилась грабить дворец Бурбонов, там она нашла знамя, на котором был вышит
дракон - лишнее доказательство сговора Арманьяков и англичан, поэтому знамя
понесли показать герцогу, затем, изодрав его, проволокли по грязи с криками:
"Смерть Арманьякам! Смерть англичанам! " Но убивать никого не стали.
Между тем герцог видел, что бунт, точно прилив, все ближе пододвигается к
нему: он в страхе подумал, что народ, долгое время клевавший на ложную приманку,
теперь разберется, в чем дело. И вот ночью он вызвал к себе нескольких именитых
граждан города Парижа, и те пообещали, что, если он решится восстановить порядок
и поставить все на свои места, они придут ему на помощь. Обнадеженный герцог
стал спокойно ждать следующего дня.
На следующий день из всех глоток вырвался лишь один-единственный крик,
выражавший общую нужду: "Хлеба! Хлеба! "
Герцог вышел на балкон и хотел говорить. Его голос покрыли вопли. Тогда
он, безоружный, с непокрытой головой, спустился в толпу, изголодавшуюся,
отчаявшуюся, и, пожимая протянутые к нему руки, стал пригоршнями раздавать
золото. Толпа сомкнулась вокруг него, она то сжимала его своими кольцами, то
накатывала волнами, такая же страшная в своей любви - любви льва, как в своей
ярости - ярости тигра. Герцог почувствовал, что если он не противопоставит этой
страшной силе мощь слова, то он погиб, - и герцог начал говорить, но опять его
голос потерялся в шуме, как вдруг он заметил человека, который, по всей
видимости, оказывал влияние на толпу, и воззвал к нему. Тот взобрался на тумбу и
крикнул: "Тише! Герцог хочет говорить. Давайте послушаем". Толпа повиновалась,
умолкла. На герцоге был бархатный, расшитый золотом камзол и дорогая цепь на
шее, а тот человек был бос и одет только в темно-красный кафтан и старую красную
шапчонку. Однако он добился того, о чем тщетно просил могущественный герцог Жан
Бургундский.
Другие его приказания были также выполнены без промедления. Когда настала
тишина, он сказал:
- Отступите.
Толпа раздвинулась, и герцог, до крови кусая губы от стыда, - ведь ему
пришлось прибегнуть к услугам простолюдина, - поднялся на крыльцо, ругая себя за
то, что спустился с него. Человек, отдававший приказания, встал рядом с ним,
обвел глазами толпу, дабы удостовериться, что она готова слушать, и сказал
принцу:
- Теперь говорите, мой герцог, вас слушают.
С этими словами он, словно верный пес, лег у ног герцога.
Тем временем кое-кто из сеньоров, находившихся во дворце Сен-Поль, вышли
наружу и стали позади герцога, готовые в нужную минуту оказать ему поддержку.
Герцог сделал знак рукой, человек в красном кафтане властно протянул: "Ш-ш-ш! ",
прозвучавшее как грозный рык, и герцог заговорил.
- Друзья мои, - сказал он, - вы просите у меня хлеба. Я не могу дать вам
хлеба. Его едва хватает для королевского стола, королю и королеве. Вы б не
бегали без толку по улицам Парижа, а лучше пошли бы да и взяли приступом Маркуси
и Монтери, где укрылись дофинцы (Так стали называть сторонников дофина после
смерти графа Арманьякского.), в этих городах много припасов, вы прогоните оттуда
врагов короля, которые сняли весь урожай, вплоть до самых ворот Сен-Жак, а вам
мешают сделать то же.
- Лучшего и желать не надо, - отвечала толпа, - дайте нам только вождей.
- Сир де Коэн, сир де Рюп, - сказал, полуобернувшись, герцог, обращаясь к
рыцарям, стоявшим позади, - вы хотите иметь армию? Я вам даю ее.
- Да, монсеньер, - ответили те, выступая вперед.
- Друзья мои, - продолжал герцог, обращаясь к толпе и указывая на тех,
кого мы только что назвали, - хотите вы, чтобы вашими вождями были эти славные
рыцари? Вот они, берите.
- Они ли, кто другой, - лишь бы шли впереди.
- Тогда, господа, на лошадей, - сказал герцог, - да поживее, - добавил он
вполголоса.
Герцог собирался уже войти в дом, но тут человек, лежавший у его ног,
поднялся и протянул ему руку; герцог пожал ее, так же как пожимал и другие
протянутые к нему руки: ведь он был кое-чем обязан этому человеку.
- Как тебя зовут? - спросил он.
- Каплюш, - отвечал мужчина, стаскивая свободной рукой красную шапку.
- А какого ты звания? - продолжал герцог.
- Я в звании палача города Парижа.
Герцог побледнел как полотно и, отдернув руку, словно от раскаленного
железа, отступил назад. Жан Бургундский перед лицом всего Парижа сам выбрал это
крыльцо постаментом сговора - сговора самого могущественного принца
христианского мира с палачом.
- Палач, - глухим, дрожащим голосом произнес герцог, - отправляйся в
Шатле, там для тебя найдется работа.
Мэтр Каплюш по привычке беспрекословно повиновался приказу.
- Благодарю, монсеньер, - сказал он. Затем, спустившись с крыльца, громко
добавил: - Герцог - благородный принц, но он не возгордился, он любит свой
бедный народ.
- Л'Иль-Адан, - сказал герцог, протягивая руку в направлении, в каком
удалялся мэтр Каплюш, - следуйте за этим человеком: или я лишусь руки, или он
головы.
В тот же день сеньоры де Коэн, де Рюп и мессир Голтье Райар с пушками и
орудиями для осады вышли из города Парижа. Они без всяких усилий увели с собой
десять тысяч человек - самых смелых из взбунтовавшегося простонародья. Ворота
Парижа закрылись за ними, и вечером через все улицы протянули цепи, словно
перегораживали реки. Представители корпораций вместе со стрелками несли ночной
дозор, и впервые за последние два месяца ночь прошла спокойно: никто не призывал
ни убивать, ни жечь.
А Каплюш тем временем направился к Шатле, мечтая о расправе, которую он
учинит завтра, и о чести, которую ему, как всегда, окажет двор, если будет
присутствовать при казни; от такого поручения, оттого, что руку ему пожала столь
высокая особа, гордость распирала его. Каплюш надулся от важности, видно было,
что он доволен собой, он шел, рассекая в различных направлениях правой рукой
воздух, словно репетируя сцену, в коей завтра ему предстоит сыграть столь
значительную роль.
Так он дошел до дверей Шатле, стукнул в них один раз: быстрота, с какой
привратник открыл двери, свидетельствовала о том, что тот, кто стучит,
пользуется особой привилегией, а именно - не ждать, и что привратник знает об
этом.
Семья тюремщика ужинала, он предложил Каплюшу отужинать вместе с ними, и
тот согласился с видом благодушной снисходительности: еще бы, ведь ему пожимал
руку первый вассал фрунцузской короны. Поэтому он поставил у дверей свою
огромную шпагу и сел на почетное место.
- Мэтр Ришар, - спустя минуту спросил Каплюш, - кого из самых важных
сеньоров вы содержите в вашем заведении?
- Ей-богу, мессир, - отвечал Ришар, - я тут совсем недавно, моего
предшественника и его жену убили Бургундцы, когда брали Шатле. Я хорошо знаю
вкус похлебки, которой я кормлю моих пленников, но я не знаю, кто ее ест.
- А много их?
- Сто двадцать.
- Ну что ж, мэтр Ришар, завтра их будет сто девятнадцать.
- Как так? Уж не взбунтовалось ли опять население? - живо спросил
тюремщик, испугавшись, что его постигнет участь его предшественника. - Если б я
знал, кого надо выдать, я приготовил бы его заранее.
- Нет, нет, - остановил тюремщика Каплюш, - вы не поняли меня, население
топает сейчас к Маркуси и Монтери, так что к Шатле оно повернуто спиной. Не о
бунте речь, а об исполнении приговора.
- А вы знаете это наверняка?
- Это вы меня спрашиваете! - смеясь, воскликнул Каплюш.
- Да что я, ведь вы получили приказ от прево.
- Нет, берите выше. Приказ исходит от самого герцога Бургундского.
- От герцога?
- Да, - сказал Каплюш, перевернув стул на задней ножке и небрежно
раскачиваясь на нем, - да, от герцога Бургундского. Он пожал мне руку - часу еще
не прошло - и сказал мне: "Каплюш, друг мой, сделай одолжение, беги в тюрьму
Шатле и жди там моих указаний". А я ему говорю: "Монсеньер, можете рассчитывать
на меня, клянусь животом". Так что яснее ясного: завтра унесут ногами вперед
какого-нибудь знатного Арманьяка, а перед этим герцог хочет поглядеть на хорошую
работу, - это он и возложил на меня. А иначе приказ был бы от прево, и тогда его
получил бы мой подручный Горжю.
Не успел он кончить, как раздались два удара молотком в наружную дверь;
тюремщик попросил у Каплюша разрешения взять лампу, Каплюш согласно кивнул, и
тюремщик вышел, оставив семью и гостя в полной темноте.
По истечении десяти минут он вернулся, тщательно закрыл за собой дверь
комнаты, но не прошел к своему месту, а остановился у дверей и с каким-то
странным удивлением взглянул на гостя.
- Мэтр Каплюш, - сказал он, - пойдемте со мной.
- Отлично, - отвечал тот, допивая вино из своего стакана и прищелкивая
языком, как человек, только тогда по-настоящему оценивший друга, когда пришло
время с ним расстаться. - Отлично, мне все ясно.
Мэтр Каплюш поднялся и, взяв шпагу, оставленную им у дверей, проследовал
за тюремщиком.
Они сделали всего несколько шагов по сырому коридору и очутились у
лестницы, настолько узкой, что на ум невольно приходила мысль: архитектор,
мастеривший ее, понимал, что лестница в государственной тюрьме - лишь дополнение
к ней. Каплюш спускался с ловкостью человека, которому дорога хорошо известна,
он напевал мотивчик любимой песенки и, останавливаясь на каждой площадке, в то
время как привратник неумолимо следовал впереди, приговаривал: "Ах ты черт. Ведь
какой высокий вельможа". Так они спустились примерно на шестьдесят ступенек.
Тут привратник открыл низкую дверцу, такую низкую, что Каплюш - а он был
совсем не высок - вынужден был нагнуться, чтобы проникнуть в камеру,
находившуюся за этой дверью. Проходя, он отметил, как прочна и надежна дверь:
дубовая, в четыре больших пальца толщиной и вдобавок обита железом. Он
одобрительно, с видом знатока, кивал головой. Темница была пуста.
Каплюшу достаточно было беглого взгляда, чтобы убедиться в этом, но он
решил, что тот, за кем он послан, либо на допросе, либо его пытают; он поставил
шпагу в угол и стал спокойно ждать заключенного.
- Пришли, - проговорил тюремщик.
- Хорошо, - кратко ответил мэтр Каплюш.
Ришар собирался было уйти с лампой в руке, но мэтр Каплюш попросил
оставить лампу ему. Тюремщику не было приказано оставлять Каплюша без света, и
он исполнил просьбу. Едва Каплюш заполучил лампу, как тотчас начал исследовать
камеру; он был настолько поглощен этим занятием, что не услышал, как дважды
повернули ключ в замочной скважине и тяжелый засов опустился.
В соломе, служившей постелью, он нашел то, что искал: камень, которым
узник пользовался как подушкой.
Мэтр Каплюш положил камень посреди камеры, пододвинул к нему старую
деревянную скамеечку, на нее поставил фонарь, потом взял шпагу, камень смочил
остатками уже гнилой воды, которую он нашел в кувшине с отколотыми краями; сев
на пол и зажав между коленями камень, он с важным видом стал точить об него
шпагу, - ведь от частого употребления в последние дни она слегка притупилась;
Каплюш прерывал свою работу лишь для того, чтобы проверить, проведя большим
пальцем по лезвию, достаточно ли остра шпага, и затем с новым пылом принимался
за работу.
Он был так поглощен столь приятной заботой, что не заметил, как дверь
открылась и снова закрылась и к нему подошел человек, глядя на него с
неподдельным изумлением. Наконец вошедший прервал молчание.
- Черт возьми, мэтр Каплюш, - сказал он, - странным делом вы заняты.
- А, это ты, Горжю, - сказал Каплюш и вскинул на гостя глаза, но тотчас
вновь опустил их на камень, приковывавший все его внимание. - О чем ты?
- Я говорю, меня прямо поражает, что вас занимают сейчас такие мелочи.
- Естественно, сын мой, - отвечал Каплюш, - ничего не делается без души, а
в нашем деле она так же нужна, как в любом другом. Эта шпага затупилась, оно,
конечно, неважно во время мятежа, главное - убить, а сколько раз ты за это
берешься - все равно; но служба, которую ей предстоит нести, несравненна с той,
что она несла весь этот месяц, и тут уж не надо жалеть стараний, иначе уронишь
свою честь.
У Горжю был теперь мало сказать - изумленный, а какой-то дурацкий вид. Он
молча смотрел на своего учителя, а тот, казалось, тем усерднее работал, чем
ближе был его конец.
Спустя некоторое время мэтр Каплюш вновь вскинул глаза на Горжю.
- Ты, стало быть, не знаешь, - сказал он, - что завтра состоится казнь?
- Как же, как же, - отвечал Горжю, - знаю.
- Тогда, - сказал Каплюш, вновь принимаясь за работу, - чего же ты
удивляешься?
- А вам известно, - в свою очередь, поинтересовался Горжю, - кого казнят?
- Нет, - ответил Каплюш, не прерывая работы, - меня это не касается, если
только речь не идет о каком-нибудь горбуне, о чем меня должны уведомить: ведь
нужно приготовиться заранее, поскольку тут есть свои трудности.
- Нет, мэтр, - отвечал Горжю, - у осужденного такая же шея, как и у вас и
у меня, и мне немного не по себе, потому что у меня рука еще не так набита, как
у вас.
- Что, что?
- Я говорю, что я назначен палачом только сегодня вечером, и было бы очень
досадно, если бы я сразу дал осечку...
- Ты - палач? ! - воскликнул Каплюш, выронив шпагу из рук.
- Ах, боже мой! Ну да, четверть часа назад прево позвал меня и облек меня
этим званием.
Тут Горжю вытащил из кармана пергамент и показал его Каплюшу; Каплюш не
умел читать, но узнал французский герб и печать прево, мысленно сравнив этот
документ с выданным ему, он убедился, что они одинаковы.
- О! - удрученно протянул он, - в канун публичной казни такое оскорбление!
- Но, мэтр Каплюш, тут уж ничего не поделаешь.
- Это почему же?
- Потому что не можете же вы казнить самого себя, такого еще не бывало.
До мэтра Каплюша стал понемногу доходить смысл происходящего. Он удивленно
посмотрел на своего подручного, волосы дыбом стали у него на голове, у корней
волос выступил пот и заструился по впалым щекам.
- Так это я! - вскричал он.
- Да, мэтр, - ответил Горжю.
- А ты! ..
- Да, мэтр.
- Кто же отдал этот приказ?
- Герцог Бургундский.
- Быть того не может! Всего час назад он держал мою руку в своей.
- И тем не менее это так, - сказал Горжю. - Теперь он будет держать в
своих руках вашу голову.
Каплюш медленно поднялся, и шатаясь, точно пьяный, направился прямо к
двери; он схватил своими громадными ручищами замок и дважды повернул его, так
что он соскочил бы с петель, не будь они такими прочными.
Горжю не спускал с него глаз; на его грубом, жестком лице появилось
необычное для него выражение интереса.
Когда мэтр Каплюш понял тщету своих усилий, он вернулся на прежнее место,
подобрал свою шпагу и, положив ее на камень, в последний раз прошелся по ней, -
теперь она была в порядке.
- Не довольно ли? - сказал Горжю.
- Чем острее, тем лучше, раз она предназначена для меня, - глухо произнес
Каплюш.
В эту минуту в камеру вошел прево Парижа Во де Бар в сопровождении
священника и, чтобы соблюсти законность, приступил к допросу. Мэтр Каплюш
признался в восьмидесяти шести убийствах, помимо тех, которые он совершил,
исполняя служебный долг, среди убитых примерно треть были женщины и дети.
Спустя час прево ушел, с Каплюшем остался священник и подручный палача,
ставший палачом.
На следующий день уже в четыре часа утра вся большая улица Сен-Дени, улица
Бобов и площадь Пилори были запружены народом, из окон всех домов торчали
головы; казалось, стены бойни близ Шатле и стена кладбища Невинноубиенных у
рынка рухнут под тяжестью облепивших их людей. Казнь была назначена на семь
часов.
В половине седьмого по толпе прошло движение, словно пробежал
электрический ток; из глоток людей, находившихся близ Шатле, вырвался мощный
крик, возвестивший тем, кто находились близ площади Пилори, что осужденный
двинулся в путь. Он добился от Горжю, от которого зависела эта последняя
милость, чтобы его не везли ни на осле, ни в повозке; мэтр Каплюш твердым шагом
шествовал между священником и новоиспеченным палачом, на ходу помахивая рукой и
выкрикивая приветствия тем, кого он узнавал в толпе. Наконец он ступил на
площадь Пилори, вошел в круг диаметром в двадцать шагов, образованный группой
стрелков, посреди которого у кучи песка возвышалась плаха. Круг разомкнулся,
чтобы пропустить его, и вновь сомкнулся за ним. Для тех, кто находился поодаль и
не мог видеть за головами соседей, были поставлены скамьи и стулья; головы
людей, возвышавшиеся одна над другой, образовали как бы воронку цирка, верхней
ступенью которого были крыши домов.
Каплюш смело шагнул к плахе, удостоверился, что она не покривилась,
пододвинул ее к груде песку, от которой она, как ему казалось, далеко отстояла,
и вновь проверил лезвие шпаги; затем, закончив все приготовления, стал на колени
и тихо прошептал молитву, священник поднес к его губам крест.
Горжю стоял подле него, опираясь на его длинную шпагу. Часы пробили первый
удар; мэтр Каплюш громким голосом испросил благословения у бога и положил голову
на плаху.
Все затаили дыхание, толпа была недвижна, казалось, каждый прирос к месту,
лишь одни глаза оставались живыми.
Вдруг, словно молния, сверкнуло лезвие шпаги, часы пробили седьмой удар, и
шпага Горжю опустилась, голова скатилась на песок и обагрила его кровью.
Тело, отделившееся от головы, отвратительно дернулось и стало сползать на
руках и коленях; из артерий перерезанного горла, словно вода из отверстий в
фонтане, брызнула кровь.
Стотысячная толпа испустила громкий крик - к людям вернулось дыхание.
* ГЛАВА XXIII
Политические надежды герцога Бургундского оправдались: город Париж устал,
жизнь, которую он вел последнее время, измучила его; он вдруг разом избавился от
всех напастей, и то, что должно было случиться само собой, люди приписали
герцогу, его строгости, а в особенности его расправе с Каплюшем - этим главным
возмутителем народа. Сразу же после его смерти порядок был восстановлен, повсюду
славословили герцога Бургундского, но тут на все еще кровоточащий город
обрушилось новое несчастье: чума - бесплотная и ненасытная сестра гражданской
войны.
Вспыхнула ужасная эпидемия. Голод, нищета, мертвецы, забытые на улицах,
политические страсти, заставлявшие кипеть кровь в жилах, - вот те адские голоса,
что позвали ее. Народ, уже начавший успокаиваться, сам пришедший в ужас от
потрясших его толчков, увидел в этом новом биче карающую десницу, - им овладела
странная лихорадка. Вместо того чтобы сидеть дома и стараться спастись от
болезни, пораженные чумой выскакивали на улицу, бежали как оглашенные и кричали,
что их пожирает адский огонь; бороздя во всех направлениях толпу, которая в
ужасе рассыпалась, пропуская их, они бросались - кто в колодцы, кто в реку. И во
второй раз мертвых оказалось больше, чем могил, а умирающих - больше, чем
священников. Люди, почувствовавшие первые симптомы болезни, силой останавливали
на улицах стариков, и исповедовались им. Знатных вельмож эпидемия щадила не
больше, чем простой люд; от нее погибли принц д'Оранж и сеньор де Пуа; один из
братьев Фоссез, направлявшийся ко двору герцога, почувствовал приближение
болезни, уже ступив на крыльцо дворца Сен-Поль, - решив продолжать свой путь, он
поднялся на шесть ступенек, но тут остановился, побледнел, волосы у него на
голове зашевелились и ноги стали подгибаться. Он успел только скрестить руки на
груди да проговорить: "Господи, сжалься надо мной" и упал замертво. Герцог
Бретонский, герцоги Анжуйский и Алансонский укрылись в Корбее, сир де Жиак и его
жена - в замке Крей, пожалованном им герцогом Бургундским.
Порой за окнами дворца Сен-Поль, словно тени, проходили герцог и королева;
они бросали взгляд на улицу, где разыгрывались сцены отчаяния, но помочь ничем
не могли и оставались во дворце; говорили, что у короля начался новый приступ
безумия. А в это время Генрих Английский во главе огромной армии осадил Руан.
Город испустил стон, который, прежде чем достичь ушей герцога Бургундского,
потерялся в стенаниях Парижа; но то был стон целого города. И хотя никто на него
не отозвался, руанцы тем не менее плотнее закрыли двери и поклялись сражаться до
последнего.
Тем временем дофинцы, предводительствуемые неутомимым Танги, маршалом де
Рие и Барбазаном, слывшим в народе бесстрашным, овладев городом Туром, который
именем герцога защищали Гийом де Ромнель и Шарль де Лаб, выслали несколько
вооруженных групп к воротам Парижа.
Таким образом, слева у герцога Жана были дофинцы - враги Бургундии, справа
- англичане, враги Франции, а спереди и сзади - чума, страшный враг всех и вся.
Зажатый в тиски, герцог стал подумывать о переговорах с дофином, дабы
препоручить ему, королю и королеве защиту Парижа, а самому отправиться на помощь
Руану.
Следствием сего явилось
...Закладка в соц.сетях
