Жанр: Классика
Что делать?
...лько
рычала и уже без всяких наступательных намерений, а так только, для
собственного употребления; потом лечь не легла, но села и сидела одна, и
молчала, и ворчала, потом и ворчать перестала, а все молчала, наконец,
крикнула:
- Матрена! разбуди барина, вели ко мне придти.
Матрена, в ожидании распоряжений не смевшая уйти ни в полпивную {55},
ни куда, исполнила приказ, Павел Константиныч явился.
- Ступай к хозяйке, скажи, что дочь по твоей воле вышла за этого черта.
Скажи: я против жены был. Скажи: нам в угоду сделал, потому что видел, не
было вашего желания. Скажи: моя жена была одна виновата, я вашу волю
исполнял. Скажи: я сам их и свел. Понял, что ли?
- Понял, Марья Алексевна; это ты очень умно рассуждаешь.
- Ну, ступай же! Хоть обедает, все равно вызови, подними от стола.
Покуда не знает.
Справедливость слов Павла Константиныча была так осязательна, что
хозяйка поверила бы им, если б он и не обладал даром убедительной
благоговейности изложения. А убедительность этого дара была так велика, что
хозяйка простила бы Павла Контстантиныча, если б и не было осязательных
доказательств, что он постоянно действовал против жены и нарочно свел
Верочку с Лопуховым, чтобы отвратить неблагородную женитьбу Михаила Иваныча.
- Как же они повенчались? - Павел Константиныч не пожалел приданого; дал 5
000 Лопухову деньгами, свадьбу и обзаведенье сделал все на свой счет. Через
него они и записочками передавались; у его сослуживца на квартире, у
столоначальника Филантьева, - женатого человека, ваше превосходительство,
потому что хоть я и маленький человек, но девическая честь дочери, ваше
превосходительство, мне дорога; имели при мне свиданья, и хоть наши деньги
не такие, чтобы мальчишке в таких летах учителей брать, но якобы предлог
дал, ваше превосходительство, и т. д. Неблагонамеренность жены Павел
Константиныч изобличал в самых черных порицаниях.
Как было не убедиться и не помиловать Павла Константиныча? А главное -
великая, неожиданная радость! Радость смягчает сердце. Хозяйка начала свою
отпустительную речь очень длинным пояснением гнусности мыслей и поступков
Марьи Алексевны и сначала требовала, чтобы Павел Константиныч прогнал жену
от себя; но он умолял, да и она сама сказала это больше для блезиру {56},
чем для дела; наконец, резолюция вышла такая. что Павел Константиныч
остается управляющим, квартира на улицу отнимается, и переводится он на
задний двор с тем, чтобы жена его не смела и показываться в тех местах
первого двора, на которые может упасть взгляд хозяйки, и обязана выходить на
улицу не иначе, как воротами дальними от хозяйкиных окон. Из 20 р. в месяц
прибавки к жалованью 15 р, отнимаются, а 5 р. оставляются в вознаграждение
как усердия управляющего к воле хозяйки, так и его расходов по свадьбе
дочери.
У Марьи Алексевны было в мыслях несколько проектов о том, как поступить
с Лопуховым, когда он явится вечером. Самый чувствительный состоял в том,
чтобы спрятать на кухне двух дворников, - они бросятся на Лопухова по
данному сигналу и исколотят его. Самый патетический состоял в том, чтобы
торжественно провозгласить устами своими и Павла Константиныча родительское
проклятие ослушной дочери и ему, разбойнику, с объяснением, что оно сильно,
- даже земля, как известно, не принимает праха проклятых родителями. Но это
были точно такие же мечты, как у хозяйки мысль развести Павла Константиныча
с женою; такие проекты, как всякая поэзия, служат, собственно, не для
практики, а для отрады сердцу, ложась основанием для бесконечных размышлений
наедине и для иных изъяснений в беседах будущности, что, дескать, я вот что
могла (или, смотря по полу лица: мог) сделать и хотела (хотел), да по своей
доброте пожалела (пожалел).
Проекты побить Лопухова и проклясть дочь были идеальною стороною мыслей
и чувств Марьи Алексевны. Реальная сторона ее ума и души имела направление
не столь возвышенное и более практическое - разница, неизбежная по слабости
всякого человеческого существа. Когда Марья Алексевна опомнилась у ворот
Пажеского корпуса, постигла, что дочь действительно исчезла, вышла замуж и
ушла от нее, этот факт явился ее сознанию в форме следующего мысленного
восклицания: "обокрала!" И всю дорогу она продолжала восклицать мысленно, а
иногда и вслух: "обокрала!" Поэтому, задержавшись лишь на несколько минут
сообщением скорби своей Феде и Матрене по человеческой слабости, - всякий
человек увлекается выражением чувств до того, что забывает в порыве души
житейские интересы минуты, - Марья Алексевна пробежала в комнату Верочки,
бросилась в ящики туалета, в гардероб, окинула все торопливым взглядом, -
нет, кажется, все цело! - и потом принялась поверять это успокоительное
впечатление подробным пересмотром. Оказалось, что, действительно, все вещи и
платья остались у нее, кроме пары простеньких золотых серег да старого
кисейного платья, да старого пальто, в которых Верочка пошла из дому. По
этому вопросу реального направления Марья Алексевна ждала, что Верочка даст
Лопухову список своих вещей, чтобы требовать их, и твердо решилась из
золотых и других таких вещей не давать ничего, из платьев дать четыре,
которые попроще, и дать несколько белья, которое побольше изношено: ничего
не дать нельзя, благородное приличие не дозволяет, а Марья Алексевна всегда
строго соблюдала благородное приличие.
Другой вопрос реальной жизни был: отношение к хозяйке; мы уже видели,
что Марье Алексевне удалось разрешить его удачно.
Теперь третий вопрос: что делать с мерзавкою и подлецом; с дочерью и
непрошенным зятем? Проклясть? - это не трудно, но годится только, как десерт
к чему-нибудь существенному. Существенное возможно только одно: подать
просьбу, начать дело, отдать под суд {57}. Сначала, в волнении чувств, Марья
Алексевна смотрела на это решение вопроса идеально, и с идеальной точки
зрения оно представлялось очень привлекательным. Но по мере того, как
успокоивалась кровь от утомления бурею, дело стало обнаруживаться в другом
виде. Никто не знал лучше Марьи Алексевны, что дела ведутся деньгами и
деньгами, а такие дела, как обольщавшие ее своею идеальною прелестью,
ведутся большими и большими деньгами и тянутся очень долго и, вытянув много
денег, кончаются совершенно ничем.
Что же делать? В конце концов выходило, что предстоят только два
занятия: поругаться с Лопуховым до последней степени удовольствия и отстоять
от его требований верочкины вещи, а средством к тому употребить угрозу
подачею жалобы. Но поругаться надобно очень сильно, в полную сласть.
Не удалось и поругаться. Пришел Лопухов и начал в том слоге, что мы с
Верочкою просим вас, Марья Алексевна и Павел Константиныч, извинить нас, что
без вашего согласия...
Марья Алексевна на этом слове закричала: "Я прокляну ее, негодницу!"
Но вместо слово "негодницу", успело выговориться только "него...",
потому что Лопухов сказал очень громко: "Вашей брани я слушать не стану, я
пришел говорить о деле. Вы сердитесь и не можете говорить спокойно, так мы
поговорим одни, с Павлом Константинычем, а вы, Марья Алексевна, пришлите
Федю или Матрену позвать нас, когда успокоитесь", и, говоря это, уже вел
Павла Константиныча из зала в его кабинет, а говорил так громко, что
перекричать его не было возможности, а потому и пришлось остановиться в
своей речи.
Довел он Павла Константиныча до дверей зала, тут остановился, обернулся
и сказал:
- А то, Марья Алексевна, теперь же и с вами буду говорить; только ведь
о деле надобно говорить спокойно.
Она, было, опять готовилась закричать,но он опять перебил:
- Ну, не можете говорить спокойно, так мы уходим.
- Да ты зачем уходишь, дурак? - прокричала Марья Алексевна.
- Да он меня ведет.
- А если Павлу Константинычу было бы тоже не угодно говорить
хладнокровно, так и я уйду, пожалуй, - мне все равно. Только зачем же вы,
Павел Константиныч, позволяете называть себя такими именами? Марья Алексевна
дел не знает, она, верно, думает, что с нами можно бог знает что сделать, а
вы чиновник, вы деловой порядок должны знать. Вы скажите ей, что теперь она
с Верочкой ничего не сделает, а со мной и того меньше.
"Знает, подлец, что с ним ничего не сделаешь", - подумала Марья
Алексевна и сказала Лопухову, что в первую минуту она погорячилась, как
мать, а теперь может говорить хладнокровно.
Лопухов возвратился с Павлом Константинычем, сели; Лопухов попросил ее
слушать, пока он доскажет то, что начнет, а ее речь будет впереди, и начал
говорить, сильно возвышая голос, когда она пробовала перебивать его, и
благополучно довел до конца свою речь, которая состояла в том, что
развенчать их нельзя, потому дело со (Сторешниковым - дело пропащее, как вы
сами знаете, стало быть, и утруждать себя вам будет напрасно, а впрочем, как
хотите: коли лишние деньги есть, то даже советую попробовать; да что, и
огорчаться-то не из чего, потому что ведь Верочка никогда не хотела идти за
Сторешникова, стало быть, это дело всегда было несбыточное, как вы и сами
видели, Марья Алексевна, а девушку, во всяком случае, надобно отдавать
замуж, а это дело вообще убыточное для родителей: надобно приданое, да и
свадьба, сама по себе, много денег стоит, а главное, приданое; стало быть,
еще надобно вам, Марья Алексевна и Павел Константиныч, благодарить дочь, что
она вышла замуж без всяких убытков для вас! Вот он так говорил, и прочее, в
этом роде, и говорил он обстоятельно битых полчаса.
Когда он кончил, то Марья Алексевна видела, что с таким разбойником
нечего говорить, и потому прямо стала говорить о чувствах, что она была
огорчена, собственно, тем, что Верочка вышла замуж, не испросивши согласия
родительского, потому что это для материнского сердца очень больно; ну, а
когда дело пошло о материнских чувствах и огорчениях, то, натурально,
разговор стал представлять для обеих сторон более только тот интерес, что,
дескать, нельзя же не говорить и об этом, так приличие требует;
удовлетворили приличию, поговорили, - Марья Алексевна, что она, как любящая
мать, была огорчена, - Лопухов, что она, как любящая мать, может и не
огорчаться; когда же исполнили меру приличия надлежащею длиною рассуждений о
чувствах, перешли к другому пункту, требуемому приличием, что мы всегда
желали своей дочери счастья, - с одной стороны, а с другой стороны
отвечалось, что это, конечно, вещь несомненная; когда разговор был доведен
до приличной длины и по этому пункту, стали прощаться, тоже с объяснениями
такой длины, какая требуется благородным приличием, и результатом всего
оказалось, что Лопухов, понимая расстройство материнского сердца, не просит
Марью Алексевну теперь же дать дочери позволения видеться с нею, потому что
теперь это, быть может, было бы еще тяжело для материнского сердца, а что
вот Марья Алексевна будет слышать, что Верочка живет счастливо, в чем,
конечно, всегда и состояло единственное желание Марьи Алексевны, и тогда
материнское сердце ее совершенно успокоится, стало быть, тогда она будет в
состоянии видеться с дочерью, не огорчаясь.
Так на том и порешили и расстались миролюбиво.
- Ну, разбойник! - сказала Марья Алексевна, проводив зятя.
Ночью даже приснился ей сон такого рода, что сидит она под окном и
видит: по улице едет карета, самая отличная, и останавливается эта карета, и
выходит из кареты пышная дама, и мужчина с дамой, и входят они к ней в
комнату, и дама говорит: посмотрите, мамаша, как меня муж наряжает! и дама
эта - Верочка. И смотрит Марья Алексевна, материя на платье у Верочки самая
дорогая, и Верочка говорит: "одна материя 500 целковых стоит, и это для нас,
мамаша, пустяки: у меня таких платьев целая дюжина; а вот, мамаша, это
дороже стоит, - вот, на пальцы посмотрите! - Смотрит Марья Алексевна на
пальцы Верочке, а на пальцах перстни с крупными брильянтами! - этот
перстень, мамаша, стоит 2 000 р., а этот, мамаша, дороже - 4 000 р., а вот
на грудь посмотрите, мамаша, эта брошка еще дороже: она стоит 1О 000 р.! А
мужчина говорит, и этот мужчина Дмитрий Сергеич: "это все для нас еще
пустяки, милая маменька, Марья Алексевна! а настоящая-то важность вот у меня
в кармане: вот, милая маменька, посмотрите, бумажник, какой толстый и набит
все одними 100-рублевыми бумажками, и этот бумажник я вам, мамаша, дарю,
потому что и это для нас пустяки! а вот этого бумажника, который еще толще,
милая маменька, я вам не подарю, потому что в нем бумажек нет, а в нем все
банковые билеты да векселя, и каждый билет и вексель дороже стоит, чем весь
бумажник, который я вам подарил, милая маменька, Марья Алексевна!" - Умели
вы, милый сын, Дмитрий Сергеич, составить счастье моей дочери и всего нашего
семейства; только откуда же, милый сын, вы такое богатство получили? - "Я,
милая мамаша, пошел по откупной части! {58}"
И, проснувшись, Марья Алексевна думает про себя: "истинно, ему бы по
откупной части идти".
Похвальное слово Марье Алексевне
Вы перестаете быть важным действующим лицом в жизни Верочки, Марья
Алексевна, и, расставаясь с вами, автор этого рассказа просит вас не
сетовать на то, что вы отпускаетесь со сцены с развязкою, несколько
невыгодной для вас. Не думайте, что вы через то лишились уважения. Вы
остались одураченною, но это нисколько не роняет нашего мнения о вашем уме,
Марья Алексевна: ваша ошибка не свидетельствует против вас. Вы встретились с
людьми, которых не привыкли встречать прежде, и не грех вам было обмануться
в них, судя по прежним вашим опытам. Вся ваша прежняя жизнь привела вас к
заключению, что люди делятся на два разряда - дураков и плутов: "кто не
дурак, тот плут, непременно плут, думали вы, а не плутом может быть только
дурак". Этот взгляд был очень верен, Марья Алексевна, до недавнего времени
был совершенно верен, Марья Алексевна. Вы встречали, Марья Алексевна, людей,
которые говорили очень хорошо, и вы видели, что все эти люди, без
исключения, - или хитрецы, морочащие людей хорошими словами, или взрослые
глупые ребята, не знающие жизни и не умеющие ни за что приняться. Потому вы,
Марья Алексевна, не верили хорошим словам, считали их за глупость или обман,
и вы были правы, Марья Алексевна. Ваш взгляд на людей уже совершенно
сформировался, когда вы встретили первую женщину, которая не была глупа и не
была плутовка; вам простительно было смутиться, остановиться в раздумье, не
знать, как думать о ней, как обращаться с нею. Ваш взгляд на людей уже
совершенно сформировался, когда вы встретили первого благородного человека,
который не был простодушным, жалким ребенком, знал жизнь не хуже вас, судил
о ней не менее верно, чем вы, умел делать дело не менее основательно, чем
вы: вам простительно было ошибиться и принять его за такого же пройдоху, как
вы. Эти ошибки, Марья Алексевна, не уменьшают моего уважения к вам как
женщине умной и дельной. Вы вывели вашего мужа из ничтожества, приобрели
себе обеспечение на старость лет, - это вещи хорошие, и для вас были вещами
очень трудными. Ваши средства были дурны, но ваша обстановка не давала вам
других средств. Ваши средства принадлежат вашей обстановке, а не вашей
личности, за них бесчестье не вам, - но честь вашему уму и силе вашего
характера.
Довольны ли вы, Марья Алексевна, признанием этих ваших достоинств?
Конечно, вы остались бы довольны и этим, потому что вы и не думали никогда
претендовать на то, что вы мила или добра; в минуту невольной откровенности
вы сами признавали, что вы человек злой и нечестный, и не считали злобы и
нечестности своей бесчестьем для себя, доказывая, что иною вы не могли быть
при обстоятельствах вашей жизни. Стало быть, вы не станете много
интересоваться тем, что к похвале вашему уму и силе вашего характера не
прибавлено похвалы вашим добродетелям, вы и не считаете себя имеющею их, и
не считаете достоинством, а скорее считаете принадлежностью глупости иметь
их. Стало быть, вы не стали бы требовать еще другой похвалы, кроме той,
прежней. Но я могу сказать в вашу честь еще одно: из всех людей, которых я
не люблю и с которыми не желал бы иметь дела, я все-таки охотнее буду иметь
дело с вами, чем с другими. Конечно, вы беспощадна там, где это нужно для
вашей выгоды. Но если вам нет выгоды делать кому-нибудь вред, вы не станете
делать его из каких-нибудь глупых страстишек; вы рассчитываете, что не стоит
вам терять время, труд, деньги без пользы. Вы, разумеется, рады были бы
изжарить на медленном огне вашу дочь и ее мужа, но вы умели обуздать
мстительное влечение, чтобы холодно рассудить о деле, и поняли, что изжарить
их не удалось бы вам; а ведь это великое достоинство, Марья Алексевна, уметь
понимать невозможность! Поняв ее, вы и не стали начинать процесса, который
не погубил бы людей, раздраживших вас; вы разочли, что те мелкие
неприятности, которые наделали бы им хлопотами по процессу, подвергали бы
саму вас гораздо большим хлопотам и убыткам, и потому вы не начали процесса.
Если нельзя победить врага, если нанесением ему мелочного урона сам делаешь
себе больше урона, то незачем начинать борьбы; поняв это, вы имеете здравый
смысл и мужество покоряться невозможности без напрасного деланья вреда себе
и другим, - это также великое достоинство, Марья Алексевна. Да, Марья
Алексевна, с вами еще можно иметь дело, потому что вы не хотите зла для зла
в убыток себе самой - это очень редкое, очень великое достоинство, Марья
Алексевна! Миллионы людей, Марья Алексевна, вреднее вас и себе и другим,
хотя не имеют того ужасного вида, какой имеете вы. Из тех, кто не хорош, вы
еще лучше других именно потому, что вы не безрассудны и не тупоумны. Я рад
был бы стереть вас с лица земли, но я уважаю вас: вы не портите никакого
дела; теперь вы занимаетесь дурными делами, потому что так требует ваша
обстановка, но дать вам другую обстановку, и вы с удовольствием станете
безвредны, даже полезны, потому что без денежного расчета вы не хотите
делать зла, а если вам выгодно, то можете делать что угодно, - стало быть,
даже и действовать честно и благородно, если так будет нужно. Вы способны к
этому, Марья Алексевна; не вы виноваты в том, что эта способность
бездействует в вас, что, вместо нее, действуют противоположные способности,
но она есть в вас, а этого нельзя сказать о всех. Дрянные люди не способны
ни к чему; вы только дурной человек, а не дрянный человек. Вы выше многих и
по нравственному масштабу.
- Довольны ли вы, Марья Алексевна?
- Что, батюшка мой, мне быть довольной-то? Обстоятельства-то мои
плоховаты?
- Это и прекрасно, Марья Алексевна.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Замужество и вторая любовь
Прошло три месяца после того, как Верочка вырвалась из подвала. Дела
Лопуховых шли хорошо. Он уже имел порядочные уроки, достал работу у
какого-то книгопродавца - перевод учебника географии. Вера Павловна также
имела два урока, хотя незавидных, но и не очень плохих. Вдвоем они получили
уже рублей 8О в месяц; на эти деньги нельзя жить иначе, как очень небогато,
но все-таки испытать им нужды не досталось, средства их понемногу
увеличивались, и они рассчитывали, что месяца еще через четыре или даже
скорее они могут уже обзавестись своим хозяйством (оно так и было потом).
Порядок их жизни устроился, конечно, не совсем в том виде, как
полушутя, полусерьезно устраивала его Вера Павловна в день своей
фантастической помолвки, но все-таки очень похоже на то. Старик и старуха, у
которых они поселились, много толковали между собою о том, как странно живут
молодые, - будто вовсе и не молодые, - даже не муж и жена, а так, точно не
знаю кто.
- Значит, как сам вижу и ты, Петровна, рассказываешь, на то похоже, как
бы сказать, она ему сестра была, али он ей брат.
- Нашел чему приравнять! Между братом да сестрой никакой церемонности
нет, а у них как? Он встанет, пальто наденет {59} и сидит, ждет, покуда
самовар принесешь. Сделает чай,кликнет ее, она тоже уж одета выходит. Какие
тут брат с сестрой? А ты так скажи: вот бывает тоже, что небогатые люди, по
бедности, живут два семейства в одной квартире, - вот этому можно
приравнять.
- И как это, Петровна, чтобы муж к жене войти не мог: значит, не одета,
нельзя. Это на что похоже?
- А ты то лучше скажи, как они вечером-то расходятся. Говорит: прощай,
миленький, спокойной ночи! Разойдутся, оба по своим комнатам сидят, книжки
читают, он тоже пишет. Ты слушай, что раз было. Легла она спать, лежит,
читает книжку; только слышу через перегородку-то, - на меня тоже что-то сна
не было, - слышу, встает. Только, что же ты думаешь? Слышу, перед зеркалом
стала, значит, волоса пригладить. Ну, вот как есть, точно к гостям выйти
собирается. Слышу, пошла. Ну, и я в коридор вышла, стала на стул, гляжу в
его-то комнату через стекло. Слышу, подошла. - "Можно войти, миленький?" А
он: "Сейчас, Верочка, минуточку погоди". - Лежал тоже. Платьишко натянул,
пальто: ну, думаю, галстук подвязывать станет: нет, галстука не подвязал,
оправился, говорит: "Теперь можно, Верочка". "Я, говорит, вот в этой книжке
не понимаю, ты растолкуй". Он сказал. "Ну, говорит, извини, миленький, что я
тебя побеспокоила". А он говорит: "Ничего, Верочка, я так лежал, ты не
помешала". Ну, она и ушла.
- Так и ушла?
- Так и ушла.
- И он ничего?
- И он ничего. Да ты не тому дивись, что ушла, а ты тому дивись:
оделась, пошла; он говорит: погоди; оделся, тогда говорит: войди. Ты про это
говори: какое это заведенье?
- А вот что, Петровна: это секта такая, значит; потому что есть всякие
секты.
- Оно похоже на то. Смотри, что верно твое слово.
Другой разговор.
- Данилыч, а ведь я ее спросила про ихнее заведенье. Вы, говорю, не
рассердитесь, что я вас спрошу: вы какой веры будете? - Обыкновенно какой,
русской, говорит. - А супружник ваш? - Тоже, говорит, русской. - А секты
никакой не изволите содержать? - Никакой, говорит: а вам почему так
вздумалось? - Да вот почему, сударыня, барыней ли, барышней ли, не знаю, как
вас назвать: вы с муженьком-то живете ли? - засмеялась; живем, говорит.
- Засмеялась?
- Засмеялась: живем, говорит. Так отчего же у вас заведенье такое, что
вы неодетая не видите его, точно вы с ним не живете? - Да это, говорит, для
того, что зачем же растрепанной показываться? а секты тут никакой нет. - Так
что же такое? говорю. - А для того, говорит, что так-то любви больше, и
размолвок нет.
- А это точно, Петровна, что на правду похоже. Значит, всегда в своем
виде.
- Да она еще какое слово сказала: ежели, говорит, я не хочу, чтобы
другие меня в безобразии видели, так мужа-то я больше люблю, значит, к
нему-то и вовсе не приходится не умывшись на глаза лезть.
- А и это на правду похоже, Петровна: отчего же на чужих-то жен
зарятся? Оттого, что их в наряде видят, а свою в безобразии. Так в писании
говорится, в притчах Соломоних {60}. Премудрейший царь был.
Хорошо шла жизнь Лопуховых. Вера Павловна была всегда весела. Но
однажды, - это было месяцев через пять после свадьбы, - Дмитрий Сергеич,
возвратившись с урока, нашел жену в каком-то особенном настроении духа: в ее
глазах сияла и гордость, и радость. Тут Дмитрий Сергеич припомнил, что уже
несколько дней можно было замечать в ней признаки приятной тревоги,
улыбающегося раздумья, нежной гордости.
- Друг мой, у тебя есть какое-то веселье: что же ты не поделишься со
мною?
- Кажется, есть, мой милый, но погоди еще немного: скажу тебе тогда,
когда это будет верно. Надобно подождать еще несколько дней. А это будет мне
большая радость. Да и ты будешь рад, я знаю; и Кирсанову, и Мерцаловым
понравится.
- Но что же такое?
- А ты забыл, мой миленький, наш уговор: не расспрашивать? Скажу, когда
будет верно.
Прошло еще с неделю.
- Мой миленький, стану рассказывать тебе свою радость. Только ты мне
посоветуй, ты ведь все это знаешь. Видишь, мне уж давно хотелось что-нибудь
делать. Я и придумала, что надо з завести швейную; ведь это хорошо?
- Ну, мой друг, у нас был уговор, чтоб я не целовал твоих рук, да ведь
то говорилось вообще, а на такой случай уговора не было. Давайте руку, Вера
Павловна.
- После, мой миленький, когда удастся сделать.
- Когда удастся сделать, тогда и не мне дашь целовать руку, тогда и
Кирсанов, и Алексей Петрович, и все поцелуют. А теперь пока я один. И
намерение стоит этого.
- Насилие? Я закричу.
- А кричи.
- Миленький мой, я застыжусь и не скажу ничего. Будто уж это такая
важность!
- А вот какая важность, мой друг: мы все говорим и ничего не делаем. А
ты позже нас всех стала думать об этом, и раньше всех решилась приняться за
дело.
Верочка припала головою к груди мужа, спряталась :
- Милый мой, ты захвалил меня.
Муж поцеловал ее голову:
- Умная головка.
- Миленький мой, перестань. Вот тебе и сказать нельзя; видишь, какой
ты.
- Перестану: говори, моя добрая.
- Не смей так называть.
- Ну, злая.
- Ах, какой ты! Все мешаешь. Ты слушай, сиди смирно. Ведь тут, мне
кажется, главное то, чтобы с самого начала, когда выбираешь немногих, делать
осмотрительно, чтобы это были в самом деле люди честные, хорошие, не
легкомысленные, не шатки
...Поділитися у соцмережах
