Жанр: Классика
Остров Сахалин
...сили к чему-нибудь другому, и он их не понял. На
карте нашего Крашенинникова [Крашенинников Степан Петрович (1711-1755) -
путешественник, академик, сподвижник М.В. Ломоносова, участник второй
Камчатской экспедиции.] (1752 г.) на западной берегу Сахалина показана река
Чуха. Не имеет ли эта Чуха чего-нибудь общего с Чоко? Кстати сказать,
Лаперуз пишет, что, рисуя остров и называя его Чоко, гиляк нарисовал и
речку. Чоко переводится словом "мы".
10 Тут кстати привести одно наблюдение Невельского: туземцы проводят
обыкновенно между берегами черту для того, чтобы показать, что от берега к
берегу можно проплыть на лодке, то есть что существует между берегами
пролив.
11 Крузенштерн Иван Федорович (1770-1846) - выдающийся русский
мореплаватель и общественный деятель, адмирал, почетный член Петербургской
Академии наук, член-учредитель Русского географического общества. В 1802 г.
был назначен начальником первой русской кругосветной экспедиции 1803-1806
гг., исследовавшей Сахалин, Камчатку, Курильские острова и Японию. В
1809-1812 гг. опубликовал трехтомный труд "Путешествие вокруг света в 1803,
4, 5 и 1806 годах на кораблях "Надежда" и "Нева"". В 1823-1826 гг.
опубликовал 2-томный "Атлас Южного моря", содержащий историко-географический
анализ разнообразных русских и иностранных географических исследований.
12 То обстоятельство, что трое серьезных исследователей, точно
сговорившись, повторили одну и ту же ошибку, говорит уже само за себя. Если
они не открыли входа в Амур, то потому, что имели в своем распоряжении самые
скудные средства для исследования, а главное, - как гениальные люди,
подозревали и почти угадывали другую правду и должны были считаться с ней.
Что перешеек и полуостров Сахалин - не мифы, а существовали когда-то на
самом деле, в настоящее время уже доказано.
Обстоятельная история исследования Сахалина имеется в книге А.М.
Никольского "Остров Сахалин и его фауна позвоночных животных". В этой же
книге можно найти и довольно подробный указатель литературы, относящейся к
Сахалину.
13 ...если бы не заступничество самого государя... - Чехов имел в виду
нападки на Невельского министра иностранных дел и канцлера Нессельроде; в
черновике Чехова есть заметка: "...и неизвестно, к чему бы еще повела
мудрость судей [вроде Нессельроде]".
14 Подробности в его книге: "Подвиги русских морских офицеров на
крайнем Востоке России. 1849-1855 гг."
15 Жена Невельского, Екатерина Ивановна, когда ехала из России к мужу,
сделала верхом 1100 верст в 23 дня, будучи больною, по топким болотам и
диким гористым тайгам и ледникам охотского тракта. Самый даровитый
сподвижник Невельского, Н.К. Бошняк, открывший Императорскую гавань, когда
ему было еще только 20 лет, "мечтатель и дитя", - так называет его один из
сослуживцев, - рассказывает в своих записках: "На транспорте "Байкал" мы все
вместе перешли в Аян и там пересели на слабый барк "Шелехов". Когда барк
стал тонуть, никто не мог уговорить г-жу Невельскую первую съехать на берег.
"Командир и офицеры съезжают последними, - говорила она, - и я съеду с барка
тогда, когда ни одной женщины и ребенка не останется на судне". Так она и
поступила. Между тем барк уже лежал на боку..." Дальше Бошняк пишет, что,
часто находясь в обществе г-жи Невельской, он с товарищами не слыхал ни
одной жалобы или упрека, - напротив, всегда замечалось в ней спокойное и
гордое сознание того горького, но высокого положения, которое предназначило
ей провидение. Она проводила зиму обыкновенно одна, так как мужчины были в
командировках, в комнатах с 5o тепла. Когда в 1852 г. из Камчатки не пришли
суда с провиантом, то все находились в более чем отчаянном положении. Для
грудных детей не было молока, больным не было свежей пищи, и несколько
человек умерло от цинги. Невельская отдала свою единственную корову во
всеобщее распоряжение; все, что было свежего, поступало в общую пользу.
Обращалась она с туземцами просто и с таким вниманием, что это замечалось
даже неотесанными дикарями, А ей было тогда только 19 лет (Лейт. Бошняк.
Экспедиция в Приамурском крае. - "Морской сборник", 1859, 11). Об ее
трогательном обращении с гиляками упоминает и ее муж в своих записках.
"Екатерина Ивановна, - пишет он, - усаживала их (гиляков) в кружок на пол,
около большой чашки с кашей или чаем, в единственной бывшей во флигеле у нас
комнате, служившей и залом, и гостиной, и столовой. Они, наслаждаясь
подобным угощением, весьма часто трепали хозяйку по плечу, посылая ее то за
тамчи (табак), то за чаем".
16 "Nouvel Atlas de la Chine, de la Tartaire, Chinoise et de Thibei".
1737.
17 Японец, землемер Мамиа Ринзо, в 1808 г. путешествуя в лодке вдоль
западного берега, побывал на Татарском берегу у самого устья Амура и не раз
плавал с острова на материк и обратно. Он первый доказал, что Сахалин
остров. Наш натуралист Ф. Шмидт отзывается с большою похвалой об его карте,
находя, что она "особенно замечательна, так как, очевидно, основана на
самостоятельных съемках".
18 О назначении этой бухты в настоящем и будущем см. К. Скальковского
"Русская торговля в Тихом океане", стр. 75.
Краткая география. - Прибытие в Северный Сахалин. - Пожар. - Пристань.
- В Слободке. - Обед у г. Л. - Знакомства. - Ген. Кононович. - Приезд
генерал-губернатора. - Обед и иллюминация.
Сахалин лежит в Охотском море, загораживая собою от океана почти тысячу
верст восточного берега Сибири и вход в устье Амура. Он имеет форму,
удлиненную с севера на юг, и фигурою, по мнению одного из авторов,
напоминает стерлядь. Географическое положение его определяется так: от 45o
54' до 54o 53' с.ш. и от 141o 40' до 144o 53' в.д. Северная часть Сахалина,
через которую проходит линия вечно промерзлой почвы, по своему положению
соответствует Рязанской губ, а южная - Крыму. Длина острова 900
верст; наибольшая его ширина равняется 125, и наименьшая 25 верстам. Он
вдвое больше Греции и в полтора раза больше Дании.
Прежнее деление его на северный, средний и южный неудобно в
практическом отношении, и теперь делят только на северный и южный. Верхняя
треть острова по своим климатическим и почвенным условиям совершенно
непригодна для поселения и потому в счет не идет; средняя треть называется
Северным Сахалином, а нижняя - Южным; строго определенной границы между
двумя последними не существует. Ссыльные в настоящее время живут в Северном,
по реке Дуйке и по реке Тыми; Дуйка впадает в Татарский пролив, а Тымь - в
Охотское море, и обе реки на карте встречаются своими верховьями. Живут
также и по западному побережью, на небольшом пространстве вверх и вниз от
устья Дуйки. В административном отношении Северный Сахалин делится на два
округа: Александровский и Тымовский.
Переночевавши в де-Кастри, мы на другой день, 10 июля, в полдень пошли
поперек Татарского пролива к устью Дуйки, где находится Александровский
пост. Погода и в этот раз была тихая, ясная, какая здесь бывает очень редко.
По совершенно гладкому морю, пуская вверх фонтаны, гуляли парочками киты, и
это прекрасное, оригинальное зрелище развлекало нас на всем пути. Но
настроение духа, признаюсь, было невеселое, и чем ближе к Сахалину, тем
хуже. Я был непокоен. Офицер, сопровождавший солдат, узнав, зачем я еду на
Сахалин, очень удивился и стал уверять меня, что я не имею никакого права
подходить близко к каторге и колонии, так как я не состою на государственной
службе. Конечно, я знал, что он не прав, но все же от слов его становилось
мне жутко, и я боялся, что и на Сахалине, пожалуй, я встречу точно такой же
взгляд.
Когда в девятом часу бросали якорь, на берегу В пяти местах большими
кострами горела сахалинская тайга. Сквозь потемки и дым, стлавшийся по морю,
я не видел пристани и построек и мог только разглядеть тусклые постовые
огоньки, из которых два были красные. Страшная картина, грубо скроенная из
потемок, силуэтов гор, дыма, пламени и огненных искр, казалась
фантастическою. На левом плане горят чудовищные костры, выше них - горы,
из-за гор поднимается высоко к небу багровое зарево от дальних пожаров;
похоже, как будто горит весь Сахалин. Вправо темною тяжелою массой выдается
в море мыс Жонкьер, похожий на крымский Аю-Даг; на вершине его ярко светится
маяк, а внизу, в воде, между нами и берегом стоят три остроконечных рифа"Три
брата". И все в дыму, как в аду.
К пароходу подошел катер, таща за собою на буксире баржу. Это привезли
каторжных для разгрузки парохода. Слышались татарский говор и брань.
- Не пускать их на пароход! - раздался крик с борта. - Не пускать! Они
ночью весь пароход обокрадут!
- Тут в Александровске еще ничего, - сказал мне механик, заметив, какое
тяжелое впечатление произвел на меня берег, - а вот вы увидите Дуэ! Там
берег совсем отвесный, с темными ущельями и с угольными пластами... мрачный
берег! Бывало, мы возили на "Байкале" в Дуэ по 200-300 каторжных, так я
видел, как многие из них при взгляде на берег плакали.
- Не они, а мы тут каторжные, - сказал с раздражением командир. -
Теперь здесь тихо, но посмотрели бы вы осенью: ветер, пурга, холод, волны
валяют через борт, - хоть пропадай!
Я остался ночевать на пароходе. Рано утром, часов в пять, меня шумно
разбудили: "Скорее, скорее! Катер в последний раз уходит к берегу! Сейчас
снимаемся!" Через минуту я уже сидел в катере, а рядом со мной молодой
чиновник с сердитым заспанным лицом. Катер засвистел, и мы пошли к берегу,
таща за собой две баржи с каторжными. Изморенные ночною работой и
бессонницей, арестанты были вялы и угрюмы; все время молчали. Лица их были
покрыты росой. Мне припоминается теперь несколько кавказцев с резкими
чертами и в меховых шапках, надвинутых до бровей.
- Позвольте познакомиться, - сказал мне чиновник, - коллежский
регистратор Д {1}.
Это был мой первый сахалинский знакомый, поэт, автор обличительного
стихотворения "Сахалино", которое начиналось так: "Скажи-ка, доктор, ведь
недаром..." Потом он часто бывал у меня и гулял со мной по Александровску и
его окрестностям, рассказывая мне анекдоты или без конца читая стихи
собственного сочинения. В длинные зимние ночи он пишет либеральные повести,
но при случае любит дать понять, что он коллежский регистратор и занимает
должность Х класса; когда одна баба, придя к нему по делу, назвала его
господином Д., то он обиделся и сердито крикнул ей: "Я тебе не господин Д.,
а ваше благородие!" По пути к берегу я расспрашивал его насчет сахалинской
жизни, как и что, а он зловеще вздыхал и говорил: "А вот вы увидите!" Солнце
стояло уже высоко. То, что было вчера мрачно и темно и так пугало
воображение, теперь утопало в блеске раннего утра; толстый, неуклюжий
Жонкьер с маяком, "Три брата" и высокие крутые берега, которые видны на
десятки верст по обе стороны, прозрачный туман на горах и дым от пожара
давали при блеске солнца и моря картину недурную.
Гавани здесь нет и берега опасны, о чем внушительно свидетельствует
шведский пароход "Atlas", потерпевший крушение незадолго до моего приезда и
лежащий теперь на берегу. Пароходы останавливаются обыкновенно в версте от
берега и редко ближе. Пристань есть, но только для катеров и барж. Это
большой, в несколько сажен сруб, выдающийся в море в виде буквы Т; толстые
лиственные сваи, крепко вбитые в дно морское, образуют ящики, которые
доверху наполнены камнями; настилка из досок, по ней вдоль всей пристани
проложены рельсы для вагонеток. На широком конце Т стоит хорошенький домик -
контора пристани - и тут же высокая черная мачта. Сооружение солидное, но
недолговечное. Во время хорошего шторма, как говорят, волна иногда хватает
до окон домика и брызги долетают даже до мачтовой реи, причем дрожит вся
пристань.
Возле пристани по берегу, по-видимому без дела, бродило с полсотни
каторжных: одни в халатах, другие в куртках или пиджаках из серого сукна.
При моем появлении вся полсотня сняла шапки - такой чести до сих пор,
вероятно, не удостаивался еще ни один литератор. На берегу стояла чья-то
лошадь, запряженная в безрессорную линейку. Каторжные взвалили мой багаж на
линейку, человек с черною бородой, в пиджаке и в рубахе навыпуск, сел на
козлы. Мы поехали.
- Куда прикажете, ваше высокоблагородие? - спросил он, оборачиваясь и
снимая шапку.
Я спросил, не отдается ли тут где-нибудь внаймы квартира, хотя бы в
одну комнату.
- Точно так, ваше высокоблагородие, отдается.
Две версты от пристани до Александровского поста я ехал по
превосходному шоссе. В сравнении с сибирскими дорогами это чистенькое,
гладкое шоссе, с канавами и фонарями, кажется просто роскошью. Рядом с ним
проложена рельсовая дорога. Но природа по пути поражает своею бедностью.
Вверху на горах и холмах, окружающих Александровскую долину, по которой
протекает Дуйка, обгорелые пни, или торчат, как иглы дикобраза, стволы
лиственниц, высушенных ветром и пожарами, а внизу по долине кочки и кислые
злаки - остатки недавно бывшего здесь непроходимого болота. Свежий разрез
земли в канавах обнажает во всем ее убожестве болотную перегорелую почву с
полувершковым слоем плохого чернозема. Ни сосны, ни дуба, ни клена - одна
только лиственница, тощая, жалкая, точно огрызенная, которая служит здесь не
украшением лесов и парков, как у нас в России, а признаком дурной,
болотистой почвы и сурового климата.
Александровский пост, или, короче, Александровск, представляет из себя
небольшой благообразный городок сибирского типа, тысячи на три жителей. В
нем нет ни одной каменной постройки, а все сделано из дерева, главным
образом из лиственницы: и церковь, и дома, и тротуары. Здесь резиденция
начальника острова, центр сахалинской цивилизации. Тюрьма находится близ
главной улицы, но по внешнему виду она мало отличается от военной казармы, и
потому Александровск совсем не носит того мрачного острожного характера,
какой я ожидал встретить.
Возница привез меня в Александровскую слободку, предместье поста, к
крестьянину из ссыльных П. Мне показали квартиру. Небольшой дворик, мощенный
по-сибирски бревнами, кругом навесы; в доме пять просторных, чистых комнат,
кухня, но ни следа мебели. Хозяйка, молодая бабенка, принесла стол, потом
минут через пять табурет.
- Эта квартира у нас ходила с дровами 22 рубля, а без дров 15, -
сказала она.
А когда час спустя вносила самовар, сказала со вздохом:
- Заехали в эту пропасть!
Она девушкой пришла сюда с матерью за отцом-каторжным, который до сих
пор еще не отбыл своего срока; теперь она замужем за крестьянином из
ссыльных, мрачным стариком, которого я мельком видел, проходя по двору; он
был болен чем-то, лежал на дворе под навесом и кряхтел.
- Теперь у нас в Тамбовской губернии, чай, жнут, - сказал" хозяйка, - а
тут глаза бы мои не глядели.
И в самом деле неинтересно глядеть: в окно видны грядки с капустною
рассадой, около них безобразные канавы, вдали маячит тощая, засыхающая
лиственница. Охая и держась за бока, вошел хозяин и стал мне жаловаться на
неурожаи, холодный климат, нехорошую землю. Он благополучно отбыл каторгу и
поселение, имел теперь два дома, лошадей и коров, держал много работников и
сам ничего не делал, был женат на молоденькой, а главное, давно уже имел
право переселиться на материк - и все-таки жаловался.
В полдень я ходил по слободке. На краю слободки стоит хорошенький домик
с палисадником и с медною дощечкой на дверях, а возле домика в одном с ним
дворе лавочка. Я зашел купить себе чего-нибудь поесть. "Торговое дело" и
"Торгово-комиссионный склад" - так называется эта скромная лавочка в
сохранившихся у меня печатном и рукописном прейскурантах - принадлежит
ссыльнопоселенцу Л. {2}, бывшему гвардейскому офицеру, осужденному лет 12
тому назад Петербургским окружным судом за убийство. Он уже отбыл каторгу и
занимается теперь торговлей, исполняет также разные поручения по дорожной и
иным частям, получая за это жалованье старшего надзирателя. Жена его
свободная, из дворянок, служит фельдшерицей в тюремной больнице. В лавочке
продаются и звездочки к погонам, и рахат-лукум, и пилы поперечные, и серпы,
и "шляпы дамские, летние, самые модные, лучших фасонов от 4 р. 50 к. до 12
р. за штуку". Пока я разговаривал с приказчиком, в лавочку вошел сам хозяин
в шелковой жакетке и в цветном галстуке. Мы познакомились.
- Не будете ли добры отобедать у меня? - предложил он.
Я согласился, и мы пошли в дом. Обстановка у него комфортабельная.
Венская мебель, цветы, американский аристон и гнутое кресло, на котором Л.
качается после обеда. Кроме хозяйки, я застал в столовой еще четырех гостей,
чиновников. Один из них, старик без усов и с седыми бакенами, похожий лицом
на драматурга Ибсена {3}, оказался младшим врачом местного лазарета, другой,
тоже старик, отрекомендовался штаб-офицером оренбургского казачьего войска.
С первых же слов этот офицер произвел на меня впечатление очень доброго
человека и большого патриота. Он кроток и добродушно рассудителен, но когда
говорят о политике. то выходит из себя и с неподдельным пафосом начинает
говорить о могуществе России и с презрением о немцах и англичанах, которых
отродясь не видел. Про него рассказывают, что когда он, идучи морем на
Сахалин, захотел в Сингапуре купить своей жене шелковый платок и ему
предложили разменять русские деньги на доллары, то он будто бы обиделся и
сказал: "Вот еще, стану я менять наши православные деньги на какие-то
эфиопские!" И платок не был куплен.
За обедом подавали суп, цыплят и мороженое. Было и вино.
- Когда приблизительно идет здесь последний снег? - спросил я.
- В мае, - ответил Л.
- Неправда, в июне, - сказал доктор, похожий на Ибсена.
- Я знаю поселенца, - сказал Л., - у которого калифорнская пшеница дала
сам-22.
И опять возражение со стороны доктора:
- Неправда. Ничего ваш Сахалин не дает. Проклятая земля.
- Позвольте, однако, - сказал один из чиновников, - в 82 году пшеница
уродилась сам-40. Я это отлично знаю.
- Не верьте, - сказал мне доктор. - Это вам очки втирают.
За обедом же была рассказана такая легенда: когда русские заняли остров
и затем стали обижать гиляков, то гиляцкий шаман проклял Сахалин и
предсказал, что из него не выйдет никакого толку.
- Так оно и вышло, - вздохнул доктор.
После обеда Л. играл на аристоне. Доктор пригласил меня переехать к
нему, и в тот же день вечером я поселился на главной улице поста, в одном из
домов, ближайших к присутственным местам. С этого вечера началось мое
посвящение в сахалинские тайны. Доктор рассказал мне, что незадолго до моего
приезда, во время медицинского осмотра скота на морской пристани, у него
произошло крупное недоразумение с начальником острова и что будто бы даже в
конце концов генерал замахнулся на него палкой; на другой же день он был
уволен по прошению, которого не подавал. Доктор показал мне целую кипу
бумаг, написанных им, как он говорил, в защиту правды и из человеколюбия.
Это были копии с прошений, жалоб, рапортов и... доносов {4}.
- А генералу не понравится, что вы у меня остановились, - сказал доктор
и значительно подмигнул глазом.
На другой день я был с визитом у начальника острова В.О. Кононовича
{5}. Несмотря на усталость и недосуг, генерал принял меня чрезвычайно
любезно и беседовал со мною около часа. Он образован, начитан и, кроме того,
обладает большою практическою опытностью, так как до своего назначения на
Сахалин в продолжение 18 лет заведовал каторгой на Каре; он красиво говорит
и красиво пишет и производит впечатление человека искреннего, проникнутого
гуманными стремлениями. Я не могу забыть о том удовольствии, какое
доставляли мне беседы с ним, и как приятно в первое время поражало постоянно
высказываемое им отвращение к телесным наказаниям. Ж. Кеннан {6} в своей
известной книге отзывается о нем восторженно.
Узнав, что я намерен пробыть на Сахалине несколько месяцев, генерал
предупредил меня, что жить здесь тяжело и скучно.
- Отсюда все бегут, - сказал он, - и каторжные, и поселенцы, и
чиновники. Мне еще не хочется бежать, но я уже чувствую утомление от
мозговой работы, которой требуется здесь так много, благодаря, главным
образом, разбросанности дела.
Он обещал мне полное содействие, но просил обождать: на Сахалине
готовились к встрече генерал-губернатора, и все были заняты.
- А я рад, что вы остановились у нашего врага, - сказал он, прощаясь со
мной. - Вы будете знать наши слабые стороны.
До приезда генерал-губернатора я жил в Александровске, в квартире
доктора. Жизнь была не совсем обыкновенная. Когда я просыпался утром, самые
разнообразные звуки напоминали мне, где я. Мимо открытых окон по улице, не
спеша, с мерным звоном проходили кандальные; против нашей квартиры в военной
казарме солдаты-музыканты разучивали к встрече генерал-губернатора свои
марши, и при этом флейта играла из одной пьесы, тромбон из другой, фагот из
третьей, и получался невообразимый хаос. А в комнатах у нас неугомонно
свистали канарейки, и мой хозяин-док гор ходил из угла в угол и,
перелистывая на ходу законы, мыслил вслух:
- Если на основании статьи такой-то я подам прошение туда-то, и т.д.
Или же он вместе со своим сыном садился писать какую-нибудь кляузу.
Выйдешь на улицу, тут жарко. Жалуются даже на засуху, и офицеры ходят в
кителях, а это бывает не каждое лето. Движение на улицах здесь гораздо
значительнее, чем в наших уездных городах, и это легко объяснить
приготовлениями к встрече начальника края, главным же образом -
преобладанием в здешнем населении рабочего возраста, который большую часть
дня проводит вне дома. К тому же здесь на небольшом пространстве
сгруппированы: тюрьма более чем на тысячу и военные казармы на 500 человек.
Спешно строят мост через Дуйку, воздвигают арки, чистят, красят, подметают,
маршируют. По улицам носятся тройки и пары с колокольчиками - это готовят
для генерал-губернатора лошадей. Такая спешка, что работают даже в
праздники.
Вот по улице, направляясь к полицейскому управлению, идет толпа
гиляков, здешних аборигенов, и на них сердито лают смирные сахалинские
дворняжки, которые лают почему-то на одних только гиляков. Вот другая
группа: кандальные каторжные в шапках и без шапок, звеня цепями, тащат
тяжелую тачку с песком, сзади к тачке цепляются мальчишки, по сторонам
плетутся конвойные с потными красными лицами и с ружьями на плечах. Высыпав
песок на площадке перед домом генерала, кандальные возвращаются тою же
дорогой назад, и звон кандалов слышится непрерывно. Каторжный в халате с
бубновым тузом ходит из двора во двор и продает ягоду голубику. Когда идешь
по улице, сидящие встают и все встречные снимают шапки.
Каторжные и поселенцы, за немногими исключениями, ходят по улицам
свободно, без кандалов и без конвоя, и встречаются на каждом шагу толпами и
в одиночку. Они во дворе и в доме, потому что они кучера, сторожа, повара,
кухарки и няньки. Такая близость в первое время с непривычки смущает и
приводит в недоумение. Идешь мимо какой-нибудь постройки, тут каторжные с
топорами, пилами и молотками. А ну, думаешь, размахнется и трахнет! Или
придешь к знакомому и, не заставши дома, сядешь писать ему записку. а сзади
в это время стоит и ждет его слуга - каторжный с ножом, которым он только
что чистил в кухне картофель. Или, бывало, рано утром, часа в четыре,
просыпаешься от какого-то шороха, смотришь - к постели на цыпочках, чуть
дыша, крадется каторжный. Что такое? Зачем? "Сапожки почистить, ваше
высокоблагородие". Скоро я пригляделся и привык. Привыкают все, даже женщины
и дети. Здешние дамы бывают совершенно покойны, когда отпускают своих детей
гулять с няньками бессрочнокаторжными.
Один корреспондент пишет, что вначале он трусил чуть не каждого куста,
а при встречах на дороге и тропинках с арестантом ощупывал под пальто
револьвер, потом успокоился, придя к заключению, что "каторга в общем -
стадо баранов, трусливых, ленивых, полуголодных и заискивающих". Чтобы
думать, что русские арестанты не убивают и не грабят встречного только из
трусости и лени, надо быть очень плохого мнения о человеке вообще или не
знать человека.
Приамурский генерал-губернатор барон А.Н. Корф прибыл на Сахалин 19
июля, на военном судне "Бобр". На площади, между домом начальника острова и
церковью, он был встречен почетным караулом, чиновниками и толпою поселенцев
и каторжных. Играла та самая музыка, о которой я только что говорил.
Благообразный старик, бывший каторжный, разбогатевший на Сахалине, по
фамилии Потемкин, поднес ему хлеб-соль на серебряном блюде местного изделия.
На площади же стоял мой хозяин-доктор в черном фраке и в картузе и держал в
руках прошение. Я в первый раз видел сахалинскую толпу, и от меня не
укрылась ее печальная особенность: она состояла из мужчин и женщин рабочего
возраста, были старики и дети, но совершенно отсутствовали юноши. Казалось,
будто возраста от 13 до 20 лет на Сахалине вовсе не существует. И я невольно
задал себе вопрос: не значит
...Закладка в соц.сетях
