Жанр: Классика
Моя жизнь
...ьян, то всей пятерней
делал мне под козырек. По вечерам он ужинал, и сквозь дощатую перегородку
мне слышно было, как он крякал и вздыхал, выпивая рюмку за рюмкой.
- Мамаша! - звал он вполголоса.
- Ну? - отзывалась Карповна, любившая без памяти своего приемыша. -
Что, сынок?
- Я вам, мамаша, могу снисхождение сделать. В сей земной жизни буду вас
питать на старости лет в юдоли, а когда помрете, на свой счет похороню.
Сказал - и верно.
Вставал я каждый день, до восхода солнца, ложился рано. Ели мы, маляры,
очень много и спали крепко, и только почему-то по ночам сильно билось
сердце. С товарищами я не ссорился. Брань, отчаянные клятвы и пожелания
вроде того, например, чтобы лопнули глаза или схватила холера, не
прекращались весь день, но тем не менее все-таки жили .мы между собою
дружно. Ребята подозревали во мне религиозного сектанта и добродушно
подшучивали надо мною, говоря, что от меня даже родной отец отказался, и тут
же рассказывали, что сами они редко заглядывают в храм божий и что многие из
них по десяти лет на духу не бывали, и такое свое беспутство оправдывали
тем, что маляр среди людей все равно, что галка среди птиц.
Ребята уважали меня и относились ко мне с почтением; им, очевидное
нравилось, что я не пью, не курю и веду тихую, степенную жизнь. Их только
неприятно шокировало, что .я не участвую в краже олифы и вместе с ними не
хожу к заказчикам просить на чай. Кража хозяйской олифы и краски была у
маляров в обычае и не считалась кражей, и замечательно, что даже такой
справедливый человек, как Редька, уходя с работы, всякий раз уносил с собою
немножко белил и олифы. А просить на чай не стыдились даже почтенные
старики, имевшие в Макарихе собственные дома, и было досадно и стыдно, когда
ребята гурьбой поздравляли какое-нибудь ничтожество с первоначатием или
окончанием и, получив от него гривенник, униженно благодарили. С заказчиками
они держали себя, как лукавые царедворцы, и мне почти каждый день
вспоминался шекспировский Полоний.
- А, должно быть, дождь будет, - говорил заказчик, глядя на небо. -
Будет, беспременно будет! - соглашались маляры.
- Впрочем, облака не дождевые. Пожалуй, не будет дождя.
- Не будет, ваше высокородие! Верно, не будет.
Заглазно они относились к заказчикам вообще иронически, и когда,
например, видели барина, сидящего на балконе с газетой, то замечали:
- Газету читает, а есть небось нечего.
Дома у своих я не бывал. Возвращаясь с работы, я часто находил у себя
записки, короткие и тревожные, в которых сестра писала мне об отце: то он
был за обедом как-то особенно задумчив и ничего не ел, то пошатнулся, то
заперся у себя и долго не выходил. Такие известия волновали меня, я не мог
спать и, случалось даже, ходил ночь по Большой Дворянской мимо нашего дома,
вглядываясь в темные окна и стараясь угадать, все ли дома благополучно. По
воскресеньям приходила ко мне сестра, но украдкой, будто не ко мне, а к
няньке. И если входила ко мне, то очень бледная, с заплаканными глазами, и
тотчас же начинала плакать.
- Наш отец не перенесет этого! - говорила она. - Если, не дай бог, с
ним случится что-нибудь, то тебя всю жизнь будет мучить совесть. Это ужасно,
Мисаил? Именем нашей матери умоляю тебя: исправься!
- Сестра, дорогая моя, - говорил я, - как исправляться, если я убежден,
что поступаю по совести? Пойми!
- Я знаю, что по совести, но, может быть, это можно как-нибудь иначе,
чтобы никого не огорчать.
- Ох, батюшки! - вздыхала за дверью старуха. - Пропала твоя головушка!
Быть беде, родимые мои, быть беде!
В одно из воскресений ко мне неожиданно явился доктор Благово. Он был в
кителе поверх шелковой рубахи и в высоких лакированных сапогах.
- А я к вам! - начал он, крепко, по-студенчески, пожимая мне руку. -
Каждый день слышу про вас и все собираюсь к вам потолковать, как говорится,
по душам. В городе страшная скука, нет ни одной живой души, не с кем слово
сказать. Жарко, мать пречистая! - продолжал он, снимая китель и оставаясь в
одной шелковой рубахе. - Голубчик, позвольте с вами поговорить!
Мне самому было скучно и давно уже хотелось отбыть в обществе не
маляров. Я искренно обрадовался ему.
- Начну с того, - сказал он, садясь на мою постель, - что я вам
сочувствую от всей души и глубоко уважаю эту вашу жизнь. Здесь в городе вас
не понимают, да и некому понимать, так как, сами знаете, здесь, за весьма
малыми исключениями, все гоголевские свиные рыла. Но я тогда же на пикнике
сразу угадал вас. Вы - благородная душа, честный, возвышенный человек!
Уважаю вас и считаю за великую честь пожать вашу руку! - продолжал он
восторженно. - Чтобы изменить так резко круто свою жизнь, как сделали это
вы, нужно было решить сложный душевный процесс, и, чтобы продолжать теперь
эту жизнь и постоянно находиться на высоте своих убеждений, вы должны изо
дня в день напряженно работать и умом и сердцем. Теперь, для начала нашей
беседы, скажите, не находите ли вы, что если бы силу воли, это напряжение,
всю эту потенцию, вы затратили на что-нибудь другое, например, на то, чтобы
сделаться со временем великим ученым или художником, то ваша жизнь
захватывала бы шире и глубже и была бы продуктивнее во всех отношениях?
Мы разговорились, и когда у нас зашла речь о физическом труде, то я
выразил такую мысль: нужно, чтобы сильные не порабощали слабых, чтобы
меньшинство не было для большинства паразитом или насосом, высасывающим из
него хронически лучшие соки, то есть нужно, чтобы все без исключения - и
сильные и слабые, богатые и бедные, равномерно участвовали в борьбе за
существование, каждый сам за себя, а в этом отношении нет лучшего
нивелирующего средства, как физический труд в качестве общей, для всех
обязательной повинности.
- Стало быть, по-вашему, физическим трудом должны заниматься все без
исключения? - спросил доктор.
- Да.
- А не находите ли вы, что если все, в том числе и лучшие люди,
мыслители и великие ученые, участвуя в борьбе за существование каждый сам за
себя, станут тратить время на битье щебня и окраску крыш, то это может
угрожать прогрессу серьезною опасностью?
- В чем же опасность? - спросил я. - Ведь прогресс - в делах любви, в
исполнении нравственного закона. Если вы никого не порабощаете, никому не в
тягость, то какого вам нужно еще прогресса?
- Но позвольте! - вдруг вспылил Благово, вставая. - Но позвольте! Если
улитка в своей раковине занимается личным самосовершенствованием и
ковыряется в нравственном законе, то вы это называете прогрессом?
- Почему же - ковыряется? - обиделся я. - Если вы не заставляете своих
ближних кормить вас, одевать, возить, защищать вас от врагов, то в жизни,
которая вся построена на рабстве, разве это не прогресс? По-моему, это
прогресс самый настоящий, и пожалуй, единственно возможный и нужный для
человека.
- Пределы общечеловеческого, мирового прогресса в бесконечности, и
говорить о каком-то "возможном" прогрессе, ограниченном нашими нуждами или
временными воззрениями, это, извините, даже странно.
- Если пределы прогресса в бесконечности, как вы говорите, то, значит,
цели его неопределенны, - сказал я. - Жить и не знать определенно, для чего
живешь?
- Пусть! Но это "не знать" не так скучно, как ваше "знать". Я иду по
лестнице, которая называется прогрессом, цивилизацией, культурой, иду и иду,
не зная определенно, куда иду, но, право, ради одной этой чудесной лестницы
стоит жить; а вы знаете, ради чего живете, - ради того, чтобы одни не
порабощали других, чтобы художник и тот, кто растирает для него краски,
обедали одинаково. Но ведь это мещанская, кухонная, серая сторона жизни, и
для нее одной жить - неужели не противно? Если одни насекомые порабощают
других, то и черт с ними, пусть съедают друг друга! Не о них нам надо
думать, - ведь они все равно помрут и сгниют, как ни спасайте их от рабства,
- надо думать о том великом иксе, который ожидает все человечество в
отдаленном будущем.
Благово спорил со мною горячо, но в то же время было заметно, что его
волнует какая-то посторонняя мысль.
- Должно быть, ваша сестра не придет, - сказал он, посмотрев на часы. -
Вчера она была у наших и говорила, что будет у вас. Вы все толкуете -
рабство, рабство... - продолжал он. - Но ведь это вопрос частный, и все
такие вопросы решаются человечеством постепенно, само собой.
Заговорили о постепенности. Я сказал, что вопрос - делать добро или
зло, каждый решает сам за себя, не дожидаясь, когда человечество подойдет к
решению этого вопроса путем постепенного развития. К тому же постепенность -
палка о двух концах. Рядом с процессом постепенного развития идей гуманных
наблюдается и постепенный рост идей иного рода. Крепостного права нет, зато
растет капитализм. И в самый разгар освободительных идей, так же как во
времена Батыя, большинство кормит, одевает и защищает меньшинство, оставаясь
само голодным, раздетым и беззащитным. Такой порядок прекрасно уживается с
какими угодно веяниями и течениями, потому что искусство порабощения тоже
культивируется постепенно. Мы уже не дерем на конюшне наших лакеев, но мы
придаем рабству утонченные формы, по крайней мере умеем находить для него
оправдание в каждом отдельном случае. У нас идеи - идеями, но если бы
теперь, в конце XIX века, можно было взвалить на рабочих еще также наши
самые неприятные физиологические отправления, то мы взвалили бы и потом,
конечно, говорили бы в свое оправдание, что если, мол, лучшие люди,
мыслители и великие ученые станут тратить свое золотое время на эти
отправления, то прогрессу может угрожать серьезная опасность.
Но вот пришла и сестра. Увидев доктора, она засуетилась, встревожилась
и тотчас же заговорила о том, что ей пора домой, к отцу.
- Клеопатра Алексеевна, - сказал Благово убедительно, прижимая обе руки
к сердцу, - что станется с нашим батюшкой, если вы проведете со мною и
братом каких-нибудь полчаса?
Он был простосердечен и умел сообщать свое оживление другим. Моя
сестра, подумав минуту, рассмеялась и повеселела вдруг, внезапно, как тогда
на пикнике. Мы пошли в поле и, расположившись на траве, продолжали наш
разговор и смотрели на город, где все окна, обращенные на запад, казались
ярко-золотыми оттого, что заходило солнце.
После этого, всякий раз когда приходила ко мне сестра, являлся и
Благово, и оба здоровались с таким видом, как будто встреча их у меня была
нечаянной. Сестра слушала, как я и доктор спорили, и в это время выражение у
нее было радостно восторженное, умиленное и пытливое, и мне казалось, что
перед ее глазами открывался мало-помалу иной мир, какого она раньше не
видала даже во сне и какой старалась угадать теперь. Без доктора она была
тиха и грустна, и если теперь иногда плакала, сидя на моей постели, то уже
по причинам, о которых не говорила.
В августе Редька приказал нам собираться на линию. Дня за два перед
тем, как нас "погнали" за город, ко мне пришел отец. Он сел и не спеша, не
глядя на меня, вытер свое красное лицо, потом достал из кармана наш
городской "Вестник" и медленно, с ударением на каждом слове, прочел о том,
что мой сверстник, сын управляющего конторою Государственного банка,
назначен начальником отделения в казенной палате.
- А теперь взгляни на себя, - сказал он, складывая газету, - нищий,
оборванец, негодяй! Даже мещане и крестьяне получают образование, чтобы
стать людьми, а ты, Полознев, имеющий знатных, благородных предков,
стремишься в грязь! Но я пришел сюда не для того, чтобы разговаривать с
тобою; на тебя я уже махнул рукой, - продолжал он придушенным голосом,
вставая. - Я пришел затем, чтобы узнать: где твоя сестра, негодяй? Она ушла
из дому после обеда, и вот уже восьмой час, а ее нет. Она стала часто
уходить, не говоря мне, она уже менее почтительна, - и я вижу тут твое злое,
подлое влияние. Где она?
В руках у него был знакомый мне зонтик, и я уже растерялся и вытянулся,
как школьник, ожидая, что отец начнет бить меня, но он заметил взгляд мой,
брошенный на зонтик, и, вероятно, это сдержало его.
- Живи, как хочешь! - сказал он. - Я лишаю тебя моего благословения!
- Батюшки-светы, - бормотала за дверью нянька. - Бедная, несчастная
твоя головушка! Ох, чует мое сердце, чует!
Я работал на линии. Весь август непрерывно шли дожди, было сыро и
холодно; с полей не свозили хлеба, и в больших хозяйствах, где косили
машинами, пшеница лежала не в копнах, а в кучах, и я помню, как эти
печальные кучи с каждым днем становились все темнее, и зерно прорастало в
них. Работать было трудно: ливень портил все, что мы успевали сделать. Жить
и спать в станционных зданиях нам не позволялось, и ютились мы в грязных,
сырых землянках, где летом жила "чугунка" и по ночам я не мог спать от
холода и оттого, что по лицу и по рукам ползали мокрицы. А когда работали
около мостов, то по вечерам приходила к нам гурьбой "чугунка" только затем,
чтобы бить маляров, - для нас это был род спорта. Нас били, выкрадывали у
нас кисти и, чтобы раздразнить нас и вызвать на драку, портили нашу работу,
например, вымазывали будки зеленою краской. В довершение всех наших бед
Редька стал платить крайне неисправно. Все малярные работы на участке были
сданы подрядчику, этот сдал другому, и уже этот сдал Редьке, выговорив себе
процентов двадцать. Работа сама по себе была невыгодна, а тут еще дожди:
время пропадало даром, мы не работали, а Редька был обязан платить ребятам
поденно. Голодные маляры едва не били его, обзывали жуликом, кровопийцей,
Иудой-христопродавцем, а он, бедняга, вздыхал, в отчаянии воздевал к небу
руки и то и дело ходил к госпоже Чепраковой за деньгами.
Наступила дождливая, грязная, темная осень. Наступила безработица, и я
дня по три сидел дома без дела или же исполнял разные не малярные работы,
например, таскал землю для черного наката, получая за это по двугривенному в
день. Доктор Благово уехал в Петербург. Сестра не приходила ко мне. Редька
лежал у себя дома больной, со дня надень ожидая смерти.
И настроение было осеннее. Быть может, оттого, что, ставши рабочим, я
уже видел нашу городскую жизнь только с ее изнанки, почти каждый день мне
приходилось делать открытии, приводившие меня просто в отчаяние. Те мои
сограждане, о которых раньше я не был никакого мнения или которые с внешней
стороны представлялись вполне порядочными, теперь оказывались людьми
низкими, жестокими, способными на всякую гадость. Нас, простых людей,
обманывали, обсчитывали, заставляли по целым часам дожидаться в холодных
сенях или в кухне, нас оскорбляли и обращались с нами крайне грубо. Осенью в
нашем клубе я оклеивал обоями читальню и две комнаты; мне заплатили по семи
копеек за кусок, но приказали расписаться - по двенадцати, и когда я
отказался исполнить это, то благообразный господин в золотых очках, должно
быть один из старшин клуба, сказал мне:
- Если ты, мерзавец, будешь еще много разговаривать, то я тебе всю
морду побью.
И когда лакей шепнул ему, что я сын архитектора Полознева, то он
сконфузился, покраснел, но тотчас же оправился и сказал:
- А черт с ним!
В лавках нам, рабочим, сбывали тухлое мясо, леглую муку и спитой чай; в
церкви нас толкала полиция, в больницах нас обирали фельдшера и сиделки, и,
если мы по бедности не давали им взяток, то нас в отместку кормили из
грязной посуды; на почте самый маленький чиновник считал себя вправе
обращаться с нами, как с животными, и кричать грубо и нагло: "Обожди! Куда
лезешь?" Даже дворовые собаки - и те относились к нам недружелюбно и
бросались на нас с какою-то особенною злобой. Но, главное, что больше всего
поражало меня в моем новом положении, это совершенное отсутствие
справедливости, именно то самое, что у народа определяется словами: "Бога
забыли". Редкий день обходился без мошенничества. Мошенничали и купцы,
продававшие нам олифу, и подрядчики, и ребята, и сами заказчики. Само собою,
ни о каких наших правах не могло быть и речи, и свои заработанные деньги мы
должны были всякий раз выпрашивать как милостыню, стоя у черного крыльца без
шапок.
Я оклеивал в клубе одну из комнат, смежных с читальней: вечером, когда
я уже собирался уходить, в эту комнату вошла дочь инженера Должикова с
пачкой книг в руках.
Я поклонился ей.
- А, здравствуйте! - сказала она, тотчас же узнав меня и протягивая
руку. - Очень рада вас видеть.
Она улыбалась и осматривала с любопытством и с недоумением мою блузу,
ведро с клейстером, обои, растянутые на полу; я смутился, и ей тоже стало
неловко.
- Вы извините, что я на вас смотрю так, - сказала она. - Мне много
говорили о вас. Особенно доктор Благово, - он просто влюблен в вас. И с
сестрой вашей я уже познакомилась; милая, симпатичная девушка, но я никак не
могла убедить ее, что в вашем опрощении нет ничего ужасного. Напротив, вы
теперь самый интересный человек в городе.
Она опять поглядела на ведро с клейстером, на обои и продолжала:
- Я просила доктора Благово познакомить меня с вами поближе, но,
очевидно, он забыл или не успел. Как бы ни было, мы все-таки знакомы, и если
бы вы пожаловали ко мне как-нибудь запросто, то я была бы чрезвычайно
обязана. Мне так хочется поговорить! Я простой человек, - сказала она,
протягивая мне руку, - и, надеюсь, у меня вы будете без стеснения. Отца нет,
он в Петербурге.
Она ушла в читальню, шурша платьем, а я, придя домой, долго не мог
уснуть.
В эту же невеселую осень какая-то добрая душа, очевидно желая хотя
немного облегчить мое существование, изредка присылала мне то чаю и лимонов,
те печений, то жареных рябчиков. Карповна говорила, что приносил это всякий
раз солдат, а от кого - неизвестно; и солдат расспрашивал, здоров ли я,
каждый ли день я обедаю и есть ли у меня теплое платье. Когда наступили
морозы, мне таким же образом, в мое отсутствие, с солдатом прислали мягкий
вязаный шарф, от которого шел нежный, едва уловимый запах духов, и я угадал,
кто была моя добрая фея. От шарфа пахло ландышами, любимыми духами Анюты
Благово.
К зиме набралось больше работы, стало веселей. Редька опять ожил, и мы
вместе работали в кладбищенской церкви, где шпаклевали иконостас для
позолоты. Это была работа чистая, покойная и, как говорили наши, спорая. В
один день можно было много сработать, и притом время бежало быстро,
незаметно. Ни брани, ни смеха, ни громких разговоров. Само место обязывало к
тишине и благочинию и располагало к тихим, серьезным мыслям. Погруженные в
работу, мы стояли или сидели неподвижно, как статуи; была тишина мертвая,
какая подобает кладбищу, так что если падал инструмент или трещал огонь в
лампадке, то звуки эти раздавались гулко и резко - и мы оглядывались. После
долгой тишины слышалось гуденье, точно летели пчелы: это у притвора, не
торопясь, вполголоса, отпевали младенца; или живописец, писавший на куполе
голубя и вокруг него звезды, начинал тихо посвистывать и, спохватившись,
тотчас же умолкал; или Редька, отвечая своим мыслям, говорил со вздохом:
"Все может быть! Все может быть!"; или над нашими головами раздавался
медленный заунывный звон, и маляры замечали, что это, должно быть, богатого
покойника несут...
Дни проводил я в этой тишине, в церковных сумерках, а в длинные вечера
играл на бильярде или ходил в театр на галерею в своей новой триковой паре,
которую я купил себе на заработанные деньги. У Ажогиных уже начались
спектакли и концерты; декорации писал теперь один Редька. Он рассказывал мнеVIII
Как-то, вернувшись от Марии Викторовны поздно вечером, я застал у себя
в комнате молодого околоточного в новом мундире; он сидел за моим столом и
перелистывал книгу.
- Наконец-то! - сказал он, вставая и потягиваясь. - Я к вам уже в
третий раз, прихожу. Губернатор приказал, чтобы вы пришли к нему завтра
ровно в девять часов утра. Непременно.
Он взял с меня подписку, что я в точности исполню приказ его
превосходительства, и ушел. Это позднее посещение околоточного и неожиданное
приглашение к губернатору подействовали на меня самым угнетающим образом. У
меня с раннего детства остался страх перед жандармами, полицейскими,
судейскими, и теперь меня томило беспокойство, будто я в самом деле был
виноват в чем-то. И я никак не мог уснуть. Нянька и Прокофий тоже были
взволнованы и не спали. К тому же еще у няньки болело ухо, она стонала и
несколько раз принималась плакать от боли. Услышав, что я не сплю, Прокофий
осторожно вошел ко мне с лампочкой и сел у стола.
- Вам бы перцовки выпить... - сказал он подумав. - В сей юдоли как
выпьешь, оно и ничего. И ежели бы мамаше влить в ухо перцовки, то большая
польза.
В третьем часу он собрался в бойню за мясом. Я знал, что мне уже не
уснуть до утра, и, чтобы как-нибудь скоротать время до девяти часов, я
отправился вместе с ним. Мы шли с фонарем, а его мальчик Николка, лет
тринадцати, с синими пятнами на лице от ознобов, по выражению - совершенный
разбойник, ехал за нами в санях, хриплым голосом понукая лошадь.
- Вас у губернатора, должно, наказывать будут, - говорил мне дорогой
Прокофий. - Есть губернаторская наука, есть архимандритская наука, есть
офицерская наука, есть докторская наука, и для каждого звания есть своя
наука. А вы не держитесь своей науки, и этого вам нельзя дозволить.
Бойня находилась за кладбищем, и раньше я видел ее только издали. Это
были три мрачных сарая, окруженные серым забором, от которых, когда дул с их
стороны ветер, летом в жаркие дни несло удушливою вонью. Теперь, войдя во
двор, в потемках, я не видел сараев; мне все попадались лошади и сани,
пустые и уже нагруженные мясом; ходили люди с фонарями и отвратительно
бранились. Бранились и Прокофий и Николка так же гадко, и в воздухе стоял
непрерывный гул от брани, кашля и лошадиного ржанья.
Пахло трупами и навозом. Таяло, снег уже перемешался с грязью, и мне в
потемках казалось, что я хожу по лужам крови.
Набравши полные сани мяса, мы отправились на рынок в мясную лавку.
Стало светать. Пошли одна за другою кухарки с корзинами и пожилые дамы в
салопах. Прокофий с топором в руке, в белом обрызганном кровью фартуке,
страшно клялся, крестился на церковь, кричал громко на весь рынок, уверяя,
что он отдает мясо по своей цене и даже себе в убыток. Он обвешивал,
обсчитывал, кухарки видели это, но, оглушенные его криком, не протестовали,
а только обзывали его катом. Поднимая и опуская свой страшный топор, он
принимал картинные позы и всякий раз со свирепым выражением издавал звук
"гек!", и я боялся, как бы в самом деле он отрубил кому-нибудь голову или
руку.
Я пробыл в мясной лавке все утро, и когда, наконец, пошел к
губернатору, то от моей шубы пахло мясом и кровью. Душевное состояние у меня
было такое, будто я, по чьему-то приказанию, шел с рогатиной на медведя. Я
помню высокую лестницу с полосатым ковром и молодого чиновника во фраке со
светлыми пуговицами, который молча, двумя руками, указал мне на дверь и
побежал доложить. Я вошел в зал, в котором обстановка была роскошна, но
холодна и безвкусна, и особенно неприятно резали глаза высокие и узкие
зеркала в простенках и ярко-желтые портьеры на окнах; видно было, что
губернаторы менялись, а обстановка оставалась все та же. Молодой чиновник
опять указал мне двумя руками на дверь, и я направился к большому зеленому
столу, за которым стоял военный генерал с Владимиром на шее.
- Господин Полознев, я просил вас явиться, - начал он, держа в руке
какое-то письмо и раскрывая рот широко и кругло, как буква о, - я просил вас
явиться, чтобы объявить вам следующее. Ваш уважаемый батюшка письменно и
устно обращался к губернскому предводителю дворянства, прося его вызвать вас
и поставить вам на вид все несоответствие поведения вашего со званием
дворянина, которое вы имеете честь носить. Его превосходительство Александр
Павлович, справедливо полагая, что поведение ваше может служить соблазном, и
находя, что тут одного убеждения с его стороны было бы недостаточно, а
необходимо серьезное административное вмешательство, представил мне вот в
этом письме свои соображения относительно вас, которые я разделяю.
Он говорил это тихо, почтительно, стоя прямо, точно я был его
начальником, и глядя на меня совсем не строго. Лицо у него было дряблое,
поношенное, все в морщинах, под глазами отвисали мешки, волоса он красил, и
вообще по наружности нельзя было определить, сколько ему лет - сорок или
шестьдесят.
- Надеюсь, - продолжал он, - что вы оцените деликатность почтенного
Александра Павловича, который обратился ко мне не официально, а частным
образом. Я также пригласил вас неофициально и говорю с вами не как
губернатор, а как искренний почитатель вашего родителя. Итак, прошу вас -
или изменить ваше поведение и вернуться к обязанностям, приличным вашему
званию, или же, во избежание соблазна, переселиться в другое место, где вас
не знают и где вы можете заниматься, чем вам угодно. В противном же случае я
должен буду принять крайние меры.
Он с полминуты простоял молча, с открытым ртом, глядя на меня.
- Вы вегетарианец?
...Закладка в соц.сетях
