Жанр: Классика
Статьи, рассказы, наброски
... вам повесить я
послал Колю, вешали же вы. По словесному приказу без номера.
Итак, он не ушел. Тогда я вспугнул его криком. Все встали. Прибежала
фельдшерица, будили Ивана Васильевича. Я не хотел начать следующее дня, но
мне не дали угробить себя. Связали полотном, из рук вырвали стекло,
забинтовали. С тех пор я в номере двадцать седьмом. После снадобья я стал
засыпать и слышал, как фельдшерица говорила в коридоре:
- Безнадежен.
Это верно. У меня нет надежды. Напрасно в жгучей тоске в сумерки я жду
сна - старую знакомую комнату и мирный свет лучистых глаз. Ничего этого нет
и никогда не будет.
Не тает бремя. И в ночь покорно жду, что придет знакомый всадник с
незрячими глазами и скажет мне хрипло:
- Я не могу оставить эскадрон. Да, я безнадежен. Он замучит меня.
"Накануне" (литературное приложение),
32 октября 1922 г.
Михаил Булгаков. Налет
(В волшебном фонаре)
Собр. Соч. в 10 т. Т. 1, М.: Голос, 1995.
OCR Гуцев В.Н.
Разорвало черную кашу метели косым бледным огнем, и сразу из тучи
вывалились длинные, темные лошадиные морды.
Храп. Потом ударило огнем второй раз, Абрам упал в глубокий снег под
натиском бесформенной морды и страшной лошадиной груди, покатился, не
выпуская из рук... Стоптанный и смятый, поднялся в жемчужных, рассыпавшихся
мухами столбах.
Холода он не почувствовал. Наоборот, по всему телу прошел очень сухой
жар, и этот жар уступил место поту до ступней ног. Тогда же Абрам
почувствовал, что это обозначает смертельный страх.
Вьюга и он - жаркий страх - залепили ему глаза, так что несколько
мгновений он совсем ничего не видел. Черным и холодным косо мело, и проплыли
перед глазами огненные кольца.
- Тильки стрельни... стрельни, сучья кровь, - сказал сверху голос, и
Абрам понял, что это - голос с лошади.
Тогда он вспомнил почему-то огонь в черной печечке, недописанную
акварель на стене - зимний день, дом, чай и тепло. Понял, что случилось
именно то нелепое и страшное, что мерещилось, когда Абрам, пугливо и
настороженно стоя на посту, представлял себе, глядя в вертящуюся метель.
Стрельни? О нет, стрелять он не думал. Абрам уронил винтовку в снег и
судорожно вздохнул. Стрелять было бесполезно, морды коней торчали в
поредевшем столбе метели, чернела недалеко сторожевая будка, и серой грудой
тряпья казались сваленные в груду щиты. Совсем близко показался темный
бесформенный второй часовой Стрельцов в остром башлыке, а третий, Щукин,
пропал.
- Якого полку? - сипло спросил голос.
Абрам вздохнул, взвел глаза кверху, стремясь, вероятно, глянуть на
минутку на небо, но сверху сыпало черным и холодным, винт свивался ввысь -
неба там не было никакого.
- Ну, ты мне заговоришь! - сказало тоже с высоты, но с другой стороны,
и Абрам чутко тотчас услыхал сквозь гудение вьюги большую сдержанную злобу.
Абрам не успел заслониться. Черное и твердое мелькнуло перед лицом, как
птица, затем яростная обжигающая боль раздробила ему челюсти, мозг и зубы, и
показалось, что в огне треснула вся голова.
- А... а-га-а, - судорожно выговорил Абрам, хрустя костяной кашей во
рту и давясь соленой кровью.
Тут же мгновенно вспыхнул Стрельцов - бледно-голубым и растерзанным - в
конусе электрического фонарика и еще совершенно явственно означился третий -
часовой Щукин, лежавший, свернувшись, в сугробе,
- Якого?!-- взвизгнула метель. Абрам, зная, что второй удар будет еще
страшнее первого, задохнувшись, ответил:
- Караульного полка. Стрельцов погас, потом вновь вспыхнул. Мушки
метели неслись беззлобным роем, прыгали, кувыркались в ярком конусе света.
- Тю! Жида взяли! - резнул голос в темноте за фонарем, а фонарь
повернулся, потушил Стрельцова и в самые глаза Абраму впился большим
выпуклым глазом. Зрачок в нем сверкал. Абрам увидел кровь на своих руках,
ногу в стремени и черное острое дуло из деревянной кобуры.
- Жид, жид! - радостно пробурчал ураган за спиной.
- И другой? - жадно откликнулся бас.
Слышало только левое ухо Абрама, правое было мертво, как мертва щека и
мозг. Рукой Абрам вытер липкую густую кровь с губ, причем огненная боль
прошла по левой щеке в грудь и сердце. Фонарь погасил половину Абрама, а
всего Стрельцова показал в кругу света. Рука с седла сбила папаху с головы
Стрельцова, и прядь волос на нем стала дыбом.
Стрельцов качнул головой открыл рот и неожиданно сказал слабо в порохе
метели:
- У-у, бандитье. Язви вашу душу.
Свет прыгнул вверх, потом в ноги Абраму. Глухо ударили Стрельцова.
Затем опять наехала морда.
Оба - Абрам и Стрельцов - стояли рядом у высоченной груды щитов все в
том же голубоватом сиянии фонарика, а в упор перед ними метались,
спешиваясь, люди в серых шинелях. В конус попадала то винтовка с рукой, то
красный хвост с галуном и кистью на папахе, то бренчащий, зажеванный, в
беловатой пене мундштук.
Светились два огня - белый на станции, холодный и высокий, и низенький,
похороненный в снегу на той стороне за полотном. Мело все реже, все жиже, и
не гудело, и не шарахало, высыпая в лицо и за шею сухие, холодные тучи,
летела ровно и плавно в конусе слабеющая метель.
Стрельцов стоял с лицом, залепленным красной маской, - его били долго и
тяжко за дерзость, размолотив всю голову. От ударов он остервенел, стал
совершенно нечувствительным и, глядя одним глазом, зрячим и ненавистным, а
другим - зрячим багровым, опираясь вывернутыми руками на штабель, сипя и
харкая кровью, говорил:
- Ух... бандитье... У, мать вашу... Всех половят, всех расстреляют, -
всех.
Иногда вскакивала в конус фигура с черным костлявым пистолетом в руке и
била рукояткою Стрельцова. Он тогда ослабевал, рычал, и ноги его отползали
от штабеля, и удерживался он только руками.
- Скорейше!
- Скорей!
Со стороны высокого белого станционного огня донесся веером залп и
пропал:
- Ну, бей, бей же скорей! - сипло вскрикнул Стрельцов,- нечего людей
мучить зря.
Стрельцов стоял в одной рубахе и желтых стеганых штанах; шинели и сапог
на нем не было, и размотавшиеся пятнистые портянки ползли за ним, когда
отползали от щитов. Абрам же был в своей гадкой шинели и в валенках. Никто
на них не польстился, и золотистая солома мирно глядела из правого
разорванного носа также, как и всегда.
Лицо у Абрама было никем никогда не виданное.
- Жид смеется! - удивилась тьма за конусом.
- Он мне посмеется, - ответил бас.
У Абрама сами собой не щекотно и не больно вытекали из глаз слезы, а
рот был разодран, словно он улыбнулся чему-то, да так и остался.
Расстегнутая шинель распахнулась, и руками он почему-то держался за канты
своих черных штанов, молчал и смотрел на выпуклый глаз с ослепляющим
зрачком.
"Так вот все и кончилось, - думал он, - как я и полагал. Акварели не
увижу ни в коем случае больше, ни огня. И ничего не случится. Нечего ждать -
конец".
- А ну, - подстерегала тьма. Сдвинулся конус, глаз перешел влево и
прямо в темноте, против часовых в дырочках винтовок притаился этот самый
черный конец. Тут Абрам разом ослабел и стал оползать - ноги поехали.
Поэтому сверкнувшего конца он совсем не почувствовал.
Винтом унесло метель по полотну, и в час все изменилось. Перестало
сыпать сверху и с боков. Далеко, над снежными полями разорвало тучи, их
сносило, и в прорези временами выглядывал край венца на золотой луне. Тогда
на поле ложился жидко-молочный коварный отсвет, и рельсы струились вдаль, а
груда щитов становилась черной и уродливой. Высокий огонь на станции
ослабел, а желтоватый, низенький, был неизменен. Его первым увидал Абрам,
приподняв веки, и очень долго, как прикованный, смотрел на него. Огонь был
неизменен, но веки Абрама то открывались, то закрывались, и поэтому
чудилось, что тот огонь мигает и щурится.
Мысли у Абрама были странные, тяжелые, необъяснимые и вялые - о том,
почему он не сошел с ума, об удивительном чуде и о желтом огне...
Ноги он волочил, как перебитые, работая локтями по снегу, тянул
простреленную грудь и полз к Стрельцову очень долго: минут пять - пять
шагов. Когда дополз, рукой ощупал его, убедился, что Стрельцов холодный,
занесенный снегом, и стал отползать. Стал на колени, потом покачался,
напрягся и встал на ноги, зажал грудь обеими руками. Прошел немного,
свалился и опять пополз к полотну, никогда не теряя из виду желтый огонь.
- Кто же это, Господи? Кто? - женщина спросила в испуге, цепляясь за
скобу двери. - Одна я, ей-богу, ребенок больной. Идите себе на станцию,
идите.
- Пусти меня, пусти. Я ранен, - настойчиво повторял Абрам, но голос его
был сух, тонок и певуч. Руками он хватался за дверь, но рука не слушалась и
соскакивала, и Абрам больше всего боялся, что женщина закроет дверь. - Ранен
я, слышите, - повторил он.
- Ой, лишенько, - ответила женщина и приоткрыла дверь.
Абрам на коленях вполз в черные сенцы. У женщины провалились в кругах
глаза, и она смотрела на ползущего, а Абрам смотрел вперед на желтый огонь и
видел его совсем близко. Он шипел в трехлинейной лампочке.
Вполне ночь расцвела уже под самое утро. Студеная и вся усеянная
звездами. Крестами, кустами, квадратами - звезды сидели над погребенной
землей, и в самой высшей точке и далеко за молчащими лесами на горизонте.
Холод, мороз и радужный венец на склоне неба, у луны.
В сторожке у полотна был душный мир, и огонек, по-прежнему неутомимый и
желтый, горел скупо, с шипением.
Сторожиха бессонно сидела на лавке у стола, глядела мимо огня на печь,
где под грудой тряпья и бараньим тулупом с шипением жило тело Абрама.
Жар ходил волнами от мозга к ногам, потом возвращался в грудь и
стремился задуть ледяную свечку, сидящую в сердце. Она ритмически сжималась
и расширялась, отсчитывая секунды, и выбивала их ровно и тихо. Абрам свечки
не слыхал, он слышал ровное шипение огня в трехлинейном стекле, причем ему
казалось, что огонь живет в его голове, и этому огню Абрам рассказывал про
винт метели, про дробящую боль в скулах и мозгу, про Стрельцова, занесенного
снегом. Абрам хотел Стрельцова вынуть из сугроба и вытащить на печь, но тот
был тяжелый и грузный, как вбитый в землю кол. Абрам хотел мучительный
желтый огонь в мозгу вынуть и выбросить, но огонь упорно сидел и выжигал
все, что было внутри оглохшей головы. Ледяная стрелка в сердце делала
перебой, и часы жизни начинали идти странным образом, наоборот, - холод
вместо жара шел от головы к ногам, свечка перемещалась в голову, а желтый
огонь в сердце, и сломанное тело Абрама колотило мелкой дрожью в терции,
вперебой и нелад со стуком жизни, и уже мало было бараньего меха, и хотелось
доверху заложить мехами всю сторожку, съежиться и лечь на раскаленные
кирпичи.
Прошли годы. И случилось столь же радостное, сколь и неестественное
событие: в клуб привезли дрова.
Конечно, они были сырые, но и сырые дрова загораются - загорелись и
эти. Устье печки изрыгало уродливых огненных чертей, жар выплывал и танцевал
на засохшей елочной гирлянде, на лентах портрета, выхватывая край бороды, на
полу и на лице Брони. Броня сидела на корточках у самого устья, глядела в
пламя, охватив колени руками, и бурочные мохнатые сапоги торчали носами и
нагревались от огненного черта. Голова Брони была маково-красной от
неизменной повязки, стянутой в лихой узел.
Остальные сидели на дырявых стульях полукругом и слушали, как
повествовал Грузный. Як басом рассказал про атаки, про студеные ночи, про
жгучую войну. Получилось так, что Як был храбрый и неунывающий человек. И
действительно, он был храбрый. Когда он кончил, плюнул в серое, перетянутое
в талии ведро и выпустил клуб паршивого дыма от гнилого, дешевого табаку.
- Теперь Абрам, - сказала Броня, - сущий профессор. Он тоже может
рассказать что-нибудь интересненькое. Ваша очередь, Абрам, - она говорила с
запинкой, потому что Абрам - единственный, недавний, приезжий человек
получал от нее в разговоре вы.
Маленький, взъерошенный, как воробей, вылез из заднего ряда и попал в
пламя во всей своей красоте. На нем была куртка на вате, как некогда носили
лабазники, и замечательные на всем рабфаке и вряд ли в целом мире не
единственные штаны: коричневые, со странным зеленоватым отливом, широкие
сверху и узкие внизу. Правое ухо башмака они почему-то никогда не закрывали
и покоились сверху, позволяя каждому видеть полосу серого Абрамова чулка.
Обладатель брюк был глух и поэтому на лице всегда сохранял вежливую
конфузливую улыбку, в нужных случаях руку щитком прикладывал к левому уху.
- Ваша очередь, Абрам, - распорядилась Броня громко, как все говорили с
ним, - вы, вероятно, не воевали, так вы расскажите что-нибудь вообще.
Взъерошенный воробей поглядел в печь и, сдерживая голос, чтобы не
говорить громче, чем надо, стал рассказывать. В конце концов он увлекся и,
обращаясь к пламени и к маковой Брониной повязке, рассказывал страстно. Он
хотел вложить в рассказ все: и винт метели, и внезапные лошадиные морды, и
какой бывает бесформенный страшный страх, когда умираешь, а надежды нет.
Говорил в третьем лице про двух часовых караульного полка, говорил,
жалостливо поднимая брови, как недострелили одного из них и он пополз прямо,
все время на желтый огонь, про бабу-сторожиху, про госпиталь, в котором врач
ручался, что часовой ни за что не выживет, и как этот часовой выжил... Абрам
левую руку держал в кармане куртки, а правой указывал в печь на огонь, как
будто бы там огонь и рисовал ему эту картину. Когда кончил, то посмотрел в
печку с ужасом и сказал:
- Вот так.
Все помолчали.
Як снисходительно посмотрел на коричневые штаны и сказал:
- Бывало... Отчего ж... Это бывало на Украине... А это с кем произошло?
Воробей помолчал и ответил серьезно:
- Это со мной произошло.
Потом помолчал и добавил:
- Ну, я пойду в библиотеку.
И ушел, по своему обыкновению прихрамывая.
Все головы повернулись ему вслед, и все долго смотрели, не отрываясь,
на коричневые штаны, пока ноги Абрама не пересекли весь большой зал и не
скрылись в дверях.
М.Б.
"Гудок", 25 декабря 1923
Михаил Булгаков. Необыкновенные приключения доктора
Собр. Соч. в 10 т. Т. 1, М.: Голос, 1995.
OCR Гуцев В.Н.
Доктор N, мой друг, пропал. По одной версии его убили, по другой - он
утонул во время посадки в Новороссийске, по третьей - он жив и здоров и
находится в Буэнос-Айресе.
Как бы там ни было, чемодан, содержавший в себе 3 ночных сорочки,
бритвенную кисточку, карманную рецептуру доктора Рабова (изд. 1916 г.), две
пары носков, фотографию профессора Мечникова, окаменевшую французскую булку,
роман "Марья Лусьева за границей", 6 порошков пирамидона по 0,3 и записную
книжку доктора, попал в руки его сестры.
Сестра послала записную книжку по почте мне вместе с письмом,
начинавшимся словами: "Вы литератор и его друг, напечатайте, т. к. это
интересно"... (Дальше женские рассуждения на тему "О пользе чтения",
пересыпанные пятнами от слез.)
Я не нахожу, чтоб это было особенно интересно - некоторые места
совершенно нельзя разобрать (у доктора N отвратительный почерк), тем не
менее печатаю бессвязные записки из книжки доктора без всяких изменений,
лишь разбив их на главы и переименовав их.
Само собой, что гонорар я отправлю доктору N в Буэнос-Айрес, как только
получу точные сведения, что он действительно там.
I. БЕЗ ЗАГЛАВИЯ - ПРОСТО ВОПЛЬ
За что ты гонишь меня, судьба?! Почему я не родился сто лет тому назад?
Или еще лучше: через сто лет. А еще лучше, если б я совсем не родился.
Сегодня один тип мне сказал: "Зато вам будет что порассказать вашим внукам!"
Болван такой! Как будто единственная мечта у меня - это под старость
рассказывать внукам всякий вздор о том, как я висел на заборе!..
И притом не только внуков, но даже и детей у меня не будет, потому что,
если так будет продолжаться, меня, несомненно, убьют в самом ближайшем
времени...
К черту внуков. Моя специальность - бактериология. Моя любовь - зеленая
лампа и книги в моем кабинете. Я с детства ненавидел Фенимора Купера,
Шерлока Холмса, тигров и ружейные выстрелы, Наполеона, войны и всякого рода
молодецкие подвиги матроса Кошки.
У меня нет к этому склонности. У меня склонность к бактериологии.
А между тем...
Погасла зеленая лампа. "Химиотерапия спириллезных заболеваний" валяется
на полу. Стреляют в переулке. Меня мобилизовала пятая по счету власть.
II. ЙОД СПАСЕТ ЖИЗНЬ
Вечер... декабря.
Пятую власть выкинули, а я чуть жизни не лишился... К пяти часам дня
все спуталось. Мороз. На восточной окраине пулеметы стрекотали. Это -
"ихние". На западной пулеметы - "наши". Бегут какие-то с винтовками. Вообще
- вздор. Извозчики едут. Слышу, говорят: "Новая власть тут..."
"Ваша часть (какая, к черту, она моя!!) на Владимирской". Бегу по
Владимирской и ничего не понимаю. Суматоха какая-то. Спрашиваю всех, где
"моя" часть... Но все летят, и никто не отвечает. И вдруг вижу - какие-то с
красными хвостами на шапках пересекают улицу и кричат:
- Держи его! Держи!
Я оглянулся - кого это?
Оказывается -меня!
Тут только я сообразил, что надо было делать - просто-напросто бежать
домой! И я кинулся бежать. Какое счастье, что догадался юркнуть в переулок.
А там сад. Забор. Я на забор.
Те кричат:
- Стой!
Но как я ни неопытен во всех этих войнах, а понял инстинктом, что
стоять вовсе не следует. И через забор. Вслед: трах! трах! И вот откуда-то
злобный, взъерошенный белый пес ко мне. Ухватился за шинель, рвет вдребезги.
Я свесился с забора. Одной рукой держусь, в другой банка с йодом (200 gr.)
Великолепный германский йод. Размышлять некогда. Сзади топот. Погубит меня
пес. Размахнулся и ударил его банкой по голове. Пес моментально окрасился в
рыжий цвет, взвыл и исчез. Я через сад. Калитка. Переулок. Тишина. Домой...
...До сих пор не могу отдышаться!
...Ночью стреляли из пушек на юге, но чьи это - уж не знаю. Безумно
йода жаль.
III. НОЧЬ СО 2 НА 3
Происходит что-то неописуемое... Новую власть тоже выгнали. Хуже нее
ничего на свете не может быть. Слава Богу. Слава Богу. Слава...
Меня мобилизовали вчера. Нет, позавчера. Я сутки провел на обледеневшем
мосту. Ночью 15 градусов ниже нуля (по Реомюру) с ветром. В пролетах
свистело всю ночь. Город горел огнями на том берегу. Слободка на этом. Мы
были посредине. Потом все побежали в город. Я никогда не видел такой давки.
Конные. Пешие. И пушки ехали, и кухни. На кухне сестра милосердия. Мне
сказали, что меня заберут в Галицию. Только тогда я догадался бежать. Все
ставни были закрыты, все подъезды были заколочены. Я бежал у церкви с
пухлыми белыми колоннами. Мне стреляли вслед. Но не попали. Я спрятался во
дворе под навесом и просидел там два часа. Когда луна скрылась, вышел. По
мертвым улицам бежал домой. Ни одного человека не встретил. Когда бежал,
размышлял о своей судьбе. Она смеется надо мной. Я - доктор, готовлю
диссертацию, ночью сидел, как крыса, притаившись, в чужом дворе! Временами я
жалею, что я не писатель. Но, впрочем, кто поверит! Я убежден, что, попадись
эти мои заметки кому-нибудь в руки, он подумает, что я все это выдумал.
Под утро стреляли из пушек.
IV. ИТАЛЬЯНСКАЯ ГАРМОШКА
15 февраля.
Сегодня пришел конный полк, занял весь квартал. Вечером ко мне на прием
явился один из 2-го эскадрона (эмфизема). Играл в приемной, ожидая очереди,
на большой итальянской гармонии. Великолепно играет этот эмфизематик ("На
сопках Маньчжурии"), но пациенты были страшно смущены, и выслушивать
совершенно невозможно. Я приял его вне очереди. Моя квартира ему очень
понравилась. Хочет переселяться ко мне со взводным. Спрашивает, есть ли у
меня граммофон...
Эмфизематику лекарство в аптеке сделали в двадцать минут и даром. Это
замечательно, честное слово!
17 февраля.
Спал сегодня ночью - граммофон внизу сломался.
Достал бумажки с 18 печатями о том, что меня нельзя уплотнить, и
наклеил на парадной двери, на двери кабинета и в столовой.
21 февр. Меня уплотнили...
22 февр.
...И мобилизовали.
...марта
Конный полк ушел воевать с каким-то атаманом. За полком на подводе ехал
граммофон и играл "Вы просите песен". Какое все-таки приятное изобретение.
Из пушек стреляли под утро...
Артиллерийская подготовка и сапоги
Кончено. Меня увозят..................................................
...Из пушек...........................................................
...и .................................................................
VIII. ХАНКАЛЬСКОЕ УЩЕЛЬЕ
Сентябрь.
Временами мне кажется, что все это сон. Бог грозный наворотил горы. В
ущельях плывут туманы. В прорезях гор грозовые тучи. И бурно плещет по
камням
...мутный вал.
Злой чечен ползет на берег,
Точит свой кинжал.
Узун-Хаджи в Чечен-ауле. Аул растянулся на плоскости на фоне синеватой
дымки гор. В плоском Ханкальском ущелье пылят по дорогам арбы, двуколки.
Кизляро-гребенские казаки стали на левом фланге, гусары на правом. На
вытоптанных кукурузных полях батареи. Бьют шрапнелью по Узуну. Чеченцы как
черти дерутся с "белыми чертями". У речонки, на берегу которой валяется
разбухший труп лошади, на двуколке треплется красно-крестный флаг. Сюда
волокут ко мне окровавленных казаков, и они умирают у меня на руках.
Грозовая туча ушла за горы. Льет жгучее солнце, и я жадно глотаю
смрадную воду из манерки. Мечутся две сестры, поднимают бессильные
свесившиеся головы на соломе двуколок, перевязывают белыми бинтами, поят
водой.
Пулеметы гремят дружно целой стаей.
Чеченцы шпарят из аула. Бьются отчаянно. Но ничего не выйдет. Возьмут
аул и зажгут. Где ж им с двумя паршивыми трехдюймовками устоять против трех
батарей кубанской пехоты...
С гортанными воплями понесся их лихой конный полк вытоптанными,
выжженными кукурузными пространствами. Ударил с фланга в терских казачков.
Те чуть теку не дали. Но подсыпали кубанцы, опять застрочили пулеметы и
загнали наездников за кукурузные поля на плато, где видны в бинокль
обреченные сакли.
Ночь.
Все тише, тише стрельба. Гуще сумрак, таинственнее тени. Потом
бархатный полог и бескрайний звездный океан. Ручей сердито плещет. Фыркают
лошади, а на правой стороне в кубанских батальонах горят, мигая, костры. Чем
черней, тем страшней и тоскливей на душе. Наш костер трещит. Дымом то на
меня потянет, то в сторону отнесет. Лица казаков в трепетном свете
изменчивые, странные. Вырываются из тьмы, опять ныряют в темную бездну. А
ночь нарастает безграничная, черная, ползучая. Шалит, пугает. Ущелье
длинное. В ночных бархатах - неизвестность. Тыла нет. И начинает казаться,
что оживает за спиной дубовая роща. Может, там уже ползут, припадая к
росистой траве, тени в черкесках. Ползут, ползут... И глазом не успеешь
моргнуть: вылетят бешеные тени, распаленные ненавистью, с воем, с визгом
и... аминь!
Тьфу, черт возьми!
- Поручиться нельзя, - философски отвечает на кой-какие дилетантские
мои соображения относительно непорочности и каверзности этой ночи сидящий у
костра Терского 3-го конного казачок, - заскочуть с хлангу. Бывало.
Ах, типун на язык! "С хлангу"! Господи Боже мой! Что же это такое!
Навоз жуют лошади, дула винтовок в огненных отблесках. "Поручиться нельзя"!
Туманы в тьме. Узун-Хаджи в роковом ауле...
Да что я, Лермонтов, что ли! Это, кажется, по его специальности? При
чем здесь я!!
Заваливаюсь на брезент, съеживаюсь в шинели и начинаю глядеть в
бархатный купол с алмазными брызгами. И тотчас взвивается надо мной
мутно-белая птица тоски. Встает зеленая лампа, круг света на глянцеватых
листах, стены кабинета... Все полетело верхним концом вниз и к чертовой
матери! За тысячи верст на брезенте, в страшной ночи. В Ханкальском
ущелье...
Но все-таки наступает сон. Но какой? То лампа под абажуром, то
гигантский темный абажур ночи и в нем пляшущий огонь костра. То тихий скрип
пера, то треск огненных кукурузных стеблей. Вдруг утонешь в мутноватой
сонной мгле, но вздрогнешь и вскинешься. Загремели шашки, взвыли гортанные
голоса, засверкали кинжалы, газыри с серебряными головками... Ах!.. Напали!
...Да нет! Это чудится... Все тихо. Пофыркивают лошади, рядами лежат
черные бурки - спят истомленные казаки. И золой покрываются угли, и холодом
тянет сверху. Встает бледный далекий рассвет.
Усталость нечеловеческая. Уж и на чеченцев наплевать. Век не поднимешь
- свинец. Пропадает из глаз умирающий костер... Наскочат с "хлангу", как кур
зарежут. Ну и зарежут. Какая разница...
Противный этот Лермонтов. Всегда терпеть не мог. Хаджи. Узун. В красном
переплете в одном томе. На переплете золотой офицер с незрячими глазами и
эполеты крылышками. "Тебя я, вольный сын эфира". Склянка-то с эфиром лопнула
на солнце... Мягче, мягче, глуше, темней. Сон.
IX. ДЫМ И ПУХ
Утро.
Готово дело. С плато поднялись клубы черного дыма. Терцы поскакали за
кукурузные пространства. Опять взвыл пулемет, но очень скоро перестал.
Взяли Чечен-аул...
И вот мы на плато. Огненные столбы взлетают к небу. Пылают белые
домики, заборы, трещат деревья. По кривым уличкам метет пламенная вьюга,
отдельные дымки свивают в одну тучу, и ее тихо относит на задний план к
декорации оперы "Демон".
Пухом полна земля и воздух. Лихие гребенские станичники проносятся
вихр
...Закладка в соц.сетях
