Жанр: Классика
Собачье сердце
... Встречают, спрашивают - когда ж ты, говорят,
многоуважаемый, пропишешься?
- Ах, ты, господи, - уныло воскликнул Филипп Филиппович, -
встречаются, спрашивают... Воображаю, что вы им говорите. Ведь я же вам
запрещал шляться по лестницам.
- Что я, каторжный? - удивился человек, и сознание его правоты
загорелось у него даже в рубине. - Как это так "шляться"?! Довольно обидны
ваши слова. Я хожу, как все люди.
При этом он посучил лакированными ногами по паркету.
Филипп Филиппович умолк, глаза его ушли в сторону. "Надо все-таки
сдерживать себя", - подумал он. Подойдя к буфету, он одним духом выпил
стакан воды.
- Отлично-с, - поспокойнее заговорил он, - дело не в словах. Итак,
что говорит этот ваш прелестный домком?
- Что ж ему говорить... Да вы напрасно его прелестным ругаете. Он
интересы защищает.
- Чьи интересы, позвольте осведомиться?
- Известно чьи - трудового элемента.
Филипп Филиппович выкатил глаза.
- Почему же вы - труженик?
- Да уж известно - не нэпман.
- Ну, ладно. Итак, что же ему нужно в защитах вашего революционного
интереса?
- Известно что - прописать меня. Они говорят - где ж это видано, чтоб
человек проживал непрописанный в Москве. Это - раз. А самое главное
учетная карточка. Я дезертиром быть не желаю. Опять же - союз, биржа...
- Позвольте узнать, по чему я вас пропишу? По этой скатерти или по
своему паспорту? Ведь нужно все-таки считаться с положением. Не забывайте,
что вы... э... гм... Вы ведь, так сказать, - неожиданно явившееся
существо, лабораторное. - Филипп Филиппович говорил все менее уверенно.
Человек победоносно молчал.
- Отлично-с. Что же, в конце концов, нужно, чтобы вас прописать и
вообще устроить все по плану этого вашего домкома? Ведь у вас же нет ни
имени, ни фамилии.
- Это вы несправедливо. Имя я себе совершенно спокойно могу избрать.
Пропечатал в газете и шабаш.
- Как же вам угодно именоваться?
Человек поправил галстук и ответил:
- Полиграф Полиграфович.
- Не валяйте дурака, - хмуро отозвался Филипп Филиппович, - я с вами
серьезно говорю.
Язвительная усмешка искривила усишки человека.
- Что-то не пойму я, - заговорил он весело и осмысленно. - Мне по
матушке нельзя. Плевать - нельзя. А от вас только и слышу: "дурак, дурак".
Видно только профессорам разрешается ругаться в ресефесере.
Филипп Филиппович налился кровью и, наполняя стакан, разбил его.
Напившись из другого, подумал: "Еще немного, он меня учить станет и будет
совершенно прав. В руках не могу держать себя".
Он повернулся на стуле, преувеличенно вежливо склонил стан и с
железной твердостью произнес:
- Из-вините. У меня расстроены нервы. Ваше имя показалось мне
странным. Где вы, интересно знать, откопали себе такое?
- Домком посоветовал. По календарю искали - какое тебе, говорят? Я и
выбрал.
- Ни в каком календаре ничего подобного быть не может.
- Довольно удивительно, - человек усмехнулся, - когда у вас в
смотровой висит.
Филипп Филиппович, не вставая, закинулся к кнопке на обоях и на
звонок явилась Зина.
- Календарь из смотровой.
Протекла пауза. Когда Зина вернулась с календарем, Филипп Филиппович
спросил:
- Где?
- 4-го марта празднуется.
- Покажите... гм... черт... В печку его, Зина, сейчас же.
Зина, испуганно тараща глаза, ушла с календарем, а человек покачал
укоризненно головою.
- Фамилию позвольте узнать?
- Фамилию я согласен наследственную принять.
- Как? Наследственную? Именно?
- Шариков.
В кабинете перед столом стоял председатель домкома Швондер в кожаной
тужурке. Доктор Борменталь сидел в кресле. При этом на румяных от мороза
щеках доктора (он только что вернулся) было столь же растерянное
выражение, как и у Филиппа Филипповича, сидящего рядом.
- Как же писать? - Нетерпеливо спросил он.
- Что же, - заговорил Швондер, - дело несложное. Пишите
удостоверение, гражданин профессор. Что так, мол, и так, предъявитель сего
действительно Шариков Полиграф Полиграфович, гм... Зародившийся в вашей,
мол, квартире.
Борменталь недоуменно шевельнулся в кресле. Филипп Филиппович дернул
усом.
- Гм... Вот черт! Глупее ничего себе и представить нельзя. Ничего он
не зародился, а просто... Ну, одним словом...
- Это - ваше дело, - со спокойным злорадством вымолвил Швондер,
зародился или нет... В общем и целом ведь вы делали опыт, профессор! Вы и
создали гражданина Шарикова.
- И очень просто, - пролаял Шариков от книжного шкафа. Он вглядывался
в галстук, отражавшийся в зеркальной бездне.
- Я бы очень просил вас, - огрызнулся Филипп Филиппович, - не
вмешиваться в разговор. Вы напрасно говорите "и очень просто" - это очень
не просто.
- Как же мне не вмешиваться, - обидчиво забубнил Шариков.
Швондер немедленно его поддержал.
- Простите, профессор, гражданин Шариков совершенно прав. Это его
право - участвовать в обсуждении его собственной участи, в особенности
постольку, поскольку дело касается документов. Документ - самая важная
вещь на свете.
В этот момент оглушительный трезвон над ухом оборвал разговор. Филипп
Филиппович сказал в трубку: "да"... Покраснел и закричал:
- Прошу не отрывать меня по пустякам. Вам какое дело? - и он с силой
всадил трубку в рогульки.
Голубая радость разлилась по лицу Швондера.
Филипп Филиппович, багровея, прокричал:
- Одним словом, кончим это.
Он оторвал листок от блокнота и набросал несколько слов, затем
раздраженно прочитал вслух:
- "Сим удостоверяю"... Черт знает, что такое... гм... "Предъявитель
сего - человек, полученный при лабораторном опыте путем операции на
головном мозгу, нуждается в документах"... Черт! Да я вообще против
получения этих идиотских документов. Подпись - "профессор Преображенский".
- Довольно странно, профессор, - обиделся Швондер, - как это так вы
документы называете идиотскими? Я не могу допустить пребывания в доме
бездокументного жильца, да еще не взятого на воинский учет милицией. А
вдруг война с империалистическими хищниками?
- Я воевать не пойду никуда! - вдруг хмуро тявкнул Шариков в шкаф.
Швондер оторопел, но быстро оправился и учтиво заметил Шарикову:
- Вы, гражданин Шариков, говорите в высшей степени несознательно. На
воинский учет необходимо взяться.
- На учет возьмусь, а воевать - шиш с маслом, - неприязненно ответил
Шариков, поправляя бант.
Настала очередь Швондера смутиться. Преображенский злобно и тоскливо
переглянулся с Борменталем: "Не угодно ли - мораль". Борменталь
многозначительно кивнул головой.
- Я тяжко раненный при операции, - хмуро подвыл Шариков, - меня,
вишь, как отделали, - и он показал на голову. Поперек лба тянулся очень
свежий операционный шрам.
- Вы анархист-индивидуалист? - спросил Швондер, высоко поднимая
брови.
- Мне белый билет полагается, - ответил Шариков на это.
- Ну-с, хорошо-с, не важно пока, - ответил удивленный Швондер, - факт
в том, что мы удостоверение профессора отправим в милицию и нам выдадут
документ.
- Вот что, э... - внезапно перебил его Филипп Филиппович, очевидно
терзаемый какой-то думой, - нет ли у вас в доме свободной комнаты? Я
согласен ее купить.
Желтенькие искры появились в карих глазах Швондера.
- Нет, профессор, к величайшему сожалению. И не предвидится.
Филипп Филиппович сжал губы и ничего не сказал. Опять как оглашенный
загремел телефон. Филипп Филиппович, ничего не спрашивая, молча сбросил
трубку с рогулек так, что она, покрутившись немного, повисла на голубом
шнуре. Все вздрогнули. "Изнервничался старик", - подумал Борменталь, а
Швондер, сверкая глазами, поклонился и вышел.
Шариков, скрипя сапожным рантом, отправился за ним следом.
Профессор остался наедине с Борменталем. Немного помолчав, Филипп
Филиппович мелко потряс головой и заговорил.
- Это кошмар, честное слово. Вы видите? Клянусь вам, дорогой доктор,
я измучился за эти две недели больше, чем за последние 14 лет! Вот - тип,
я вам доложу...
В отдалении глухо треснуло стекло, затем вспорхнул заглушенный
женский визг и тотчас потух. Нечистая сила шарахнула по обоям в коридоре,
направляясь к смотровой, там чем-то грохнуло и мгновенно пролетело
обратно. Захлопали двери, и в кухне отозвался низкий крик Дарьи Петровны.
Затем завыл Шариков.
- Боже мой, еще что-то! - закричал Филипп Филиппович, бросаясь к
дверям
- Кот, - сообразил Борменталь и выскочил за ним вслед. Они понеслись
по коридору в переднюю, ворвались в нее, оттуда свернули в коридор к
уборной и ванной. Из кухни выскочила Зина и вплотную наскочила на Филиппа
Филипповича.
- Сколько раз я приказывал - котов чтобы не было, - в бешенстве
закричал Филипп Филиппович. - Где он?! Иван Арнольдович, успокойте, ради
бога, пациентов в приемной!
- В ванной, в ванной проклятый черт сидит, - задыхаясь, закричала
Зина.
Филипп Филиппович навалился на дверь ванной, но та не поддавалась.
- Открыть сию секунду!
В ответ в запертой ванной по стенам что-то запрыгало, обрушились
тазы, дикий голос Шарикова глухо проревел за дверью:
- Убью на месте...
Вода зашумела по трубам и полилась. Филипп Филиппович налег на дверь
и стал ее рвать. Распаренная Дарья Петровна с искаженным лицом появилась
на пороге кухни. Затем высокое стекло, выходящее под самым потолком ванной
в кухню, треснуло червиной трещиной и из него вывалились два осколка, а за
ними выпал громаднейших размеров кот в тигровых кольцах и с голубым бантом
на шее, похожий на городового. Он упал прямо на стол в длинное блюдо,
расколов его вдоль, с блюда на пол, затем повернулся на трех ногах, а
правой взмахнул, как будто в танце, и тотчас просочился в узкую щель на
черную лестницу. Щель расширилась, и кот сменился старушечьей физиономией
в платке. Юбка старухи, усеянная белым горохом, оказалась в кухне. Старуха
указательным и большим пальцем обтерла запавший рот, припухшими и колючими
глазами окинула кухню и произнесла с любопытством:
- О, господи Иисусе!
Бледный Филипп Филиппович пересек кухню и спросил старуху грозно:
- Что вам надо?
- Говорящую собачку любопытно поглядеть, - ответила старуха
заискивающе и перекрестилась.
Филипп Филиппович еще более побледнел, к старухе подошел вплотную и
шепнул удушливо:
- Сию секунду из кухни вон!
Старуха попятилась к дверям и заговорила, обидевшись:
- Что-то уж больно дерзко, господин профессор.
- Вон, я говорю! - Повторил Филипп Филиппович и глаза его сделались
круглыми, как у совы. Он собственноручно трахнул черной дверью за
старухой. - Дарья Петровна, я же просил вас.
- Филипп Филиппович, - в отчаяньи ответила Дарья Петровна, сжимая
обнаженные руки в кулаки, - что же я поделаю? Народ целые дни ломится,
хоть все бросай.
Вода в ванной ревела глухо и грозно, но голоса более не было слышно.
Вошел доктор Борменталь.
- Иван Арнольдович, убедительно прошу... Гм... Сколько там пациентов?
- Одиннадцать, - ответил Борменталь.
- Отпустите всех, сегодня принимать не буду.
Филипп Филиппович постучал костяшкой пальца в дверь и крикнул:
- Сию минуту извольте выйти! Зачем вы заперлись?
- Гу-гу! - Жалобно и тускло ответил голос Шарикова.
- Какого черта!.. Не слышу, закройте воду.
- Гау! Гау!..
- Да закройте воду! Что он сделал - не понимаю... - приходя в
исступление, вскричал Филипп Филиппович.
Зина и Дарья Петровна, открыв дверь, выглядывали из кухни. Филипп
Филиппович еще раз прогрохотал кулаком в дверь.
- Вот он! - Выкрикнула Дарья Петровна из кухни.
Филипп Филиппович ринулся туда. В разбитое окно под потолком
показалась и высунулась в кухню физиономия Полиграфа Полиграфовича. Она
была перекошена, глаза плаксивы, а вдоль носа тянулась, пламенея от свежей
крови, - царапина.
- Вы с ума сошли? - спросил Филипп Филиппович. - Почему вы не
выходите?
Шариков и сам в тоске и страхе оглянулся и ответил:
- Защелкнулся я.
- Откройте замок. Что ж, вы никогда замка не видели?
- Да не открывается, окаянный! - испуганно ответил Полиграф.
- Батюшки! Он предохранитель защелкнул! - вскричала Зина и всплеснула
руками.
- Там пуговка есть такая! - выкрикивал Филипп Филиппович, стараясь
перекричать воду, - нажмите ее книзу... Вниз нажимайте! Вниз!
Шариков пропал и через минуту вновь появился в окошке.
- Ни пса не видно, - в ужасе пролаял он в окно.
- Да лампу зажгите. Он взбесился!
- Котяра проклятый лампу раскокал, - ответил Шариков, - а я стал его,
подлеца, за ноги хватать, кран вывернул, а теперь найти не могу.
Все трое всплеснули руками и в таком положении застыли.
Минут через пять Борменталь, Зина и Дарья Петровна сидели рядышком на
мокром ковре, свернутом трубкою у подножия двери, и задними местами
прижимали его к щели под дверью, а швейцар Федор с зажженной венчальной
свечой Дарьи Петровны по деревянной лестнице лез в слуховое окно. Его зад
в крупной серой клетке мелькнул в воздухе и исчез в отверстии.
- Ду... Гу-гу! - что-то кричал Шариков сквозь рев воды.
Послышался голос Федора:
- Филипп Филиппович, все равно надо открывать, пусть разойдется,
отсосем из кухни.
- Открывайте! - сердито крикнул Филипп Филиппович.
Тройка поднялась с ковра, дверь из ванной нажали и тотчас волна
хлынула в коридорчик. В нем она разделилась на три потока: прямо в
противоположную уборную, направо - в кухню и налево в переднюю. Шлепая и
прыгая, Зина захлопнула в нее дверь. По щиколотку в воде вышел Федор,
почему-то улыбаясь. Он был как в клеенке - весь мокрый.
- Еле заткнул, напор большой, - пояснил он.
- Где этот? - спросил Филипп Филиппович и с проклятием поднял одну
ногу
- Боится выходить, - глупо усмехаясь, объяснил Федор.
- Бить будете, папаша? - донесся плаксивый голос Шарикова из ванной.
- Болван! - коротко отозвался Филипп Филиппович.
Зина и Дарья Петровна в подоткнутых до колен юбках, с голыми ногами,
и Шариков с швейцаром, босые, с закатанными штанами шваркали мокрыми
тряпками по полу кухни и отжимали их в грязные ведра и раковину.
Заброшенная плита гудела. Вода уходила через дверь на гулкую лестницу
прямо в пролет лестницы и падала в подвал.
Борменталь, вытянувшись на цыпочках, стоял в глубокой луже, на
паркете передней, и вел переговоры через чуть приоткрытую дверь на
цепочке.
- Не будет сегодня приема, профессор нездоров. Будьте добры отойти от
двери, у нас труба лопнула...
- А когда же прием? - добивался голос за дверью, - мне бы только на
минуточку...
- Не могу, - Борменталь переступил с носков на каблуки, - профессор
лежит и труба лопнула. Завтра прошу. Зина! Милая! Отсюда вытирайте, а то
она на парадную лестницу выльется.
- Тряпки не берут.
- Сейчас кружками вычерпаем, - отозвался Федор, - сейчас.
Звонки следовали один за другим и Борменталь уже подошвой стоял в
воде.
- Когда же операция? - приставал голос и пытался просунуться в щель.
- Труба лопнула...
- Я бы в калошах прошел...
Синеватые силуэты появились за дверью.
- Нельзя, прошу завтра.
- А я записан.
- Завтра. Катастрофа с водопроводом.
Федор у ног доктора ерзал в озере, скреб кружкой, а исцарапанный
Шариков придумал новый способ. Он скатал громадную тряпку в трубку, лег
животом в воду и погнал ее из передней обратно к уборной.
- Что ты, леший, по всей квартире гоняешь? - сердилась Дарья
Петровна, - выливай в раковину.
- Да что в раковину, - ловя руками мутную воду, отвечал Шариков, -
она на парадное вылезет.
Из коридора со скрежетом выехала скамеечка и на ней вытянулся,
балансируя, Филипп Филиппович в синих с полосками носках.
- Иван Арнольдович, бросьте вы отвечать. Идите в спальню, я вам туфли
дам.
- Ничего, Филипп Филиппович, какие пустяки.
- В калоши станьте.
- Да ничего. Все равно уже ноги мокрые.
- Ах, боже мой! - расстраивался Филипп Филиппович.
- До чего вредное животное! - отозвался вдруг Шариков и выехал на
корточках с суповой миской в руке.
Борменталь захлопнул дверь, не выдержал и засмеялся. Ноздри Филиппа
Филипповича раздулись, очки вспыхнули.
- Вы про кого говорите? - спросил он у Шарикова с высоты, - позвольте
узнать.
- Про кота я говорю. Такая сволочь, - ответил Шариков, бегая глазами.
- Знаете, Шариков, - переводя дух, отозвался Филипп Филиппович, - я
положительно не видал более наглого существа, чем вы.
Борменталь хихикнул.
- Вы, - продолжал Филипп Филиппович, - просто нахал. Как вы смеете
это говорить? Вы все это учинили и еще позволяете... Да нет! Это черт
знает что такое!
- Шариков, скажите мне, пожалуйста, - заговорил Борменталь, - сколько
времени вы еще будете гоняться за котами? Стыдитесь! Ведь это же
безобразие! Дикарь!
- Какой я дикарь? - хмуро отозвался Шариков, - ничего я не дикарь.
Его терпеть в квартире невозможно. Только и ищет - как бы что своровать.
Фарш слопал у Дарьи. Я его поучить хотел.
- Вас бы самого поучить! - ответил Филипп Филиппович, - вы поглядите
на свою физиономию в зеркале.
- Чуть глаза не лишил, - мрачно отозвался Шариков, трогая глаз мокрой
грязной рукой.
Когда черный от влаги паркет несколько подсох, все зеркала покрылись
банным налетом и звонки прекратились. Филипп Филиппович в сафьяновых
красных туфлях стоял в передней.
- Вот вам, Федор.
- Покорнейше благодарю.
- Переоденьтесь сейчас же. Да, вот что: выпейте у Дарьи Петровны
водки.
- Покорнейше благодарю, - Федор помялся, потом сказал. - Тут еще,
Филипп Филиппович. Я извиняюсь, уж прямо и совестно. Только - за стекло в
седьмой квартире... Гражданин Шариков камнями швырял...
- В кота? - спросил Филипп Филиппович, хмурясь, как облако.
- То-то, что в хозяина квартиры. Он уж в суд грозился подать.
- Черт!
- Кухарку Шариков ихнюю обнял, а тот его гнать стал. Ну, повздорили.
- Ради бога, вы мне всегда сообщайте сразу о таких вещах! Сколько
нужно?
- Полтора.
Филипп Филиппович извлек три блестящих полтинника и вручил Федору.
- Еще за такого мерзавца полтора целковых платить, - послышался в
дверях глухой голос, - да он сам...
Филипп Филиппович обернулся, закусил губу и молча нажал на Шарикова,
вытеснил его в приемную и запер его на ключ. Шариков изнутри тотчас
загрохотал кулаками в дверь.
- Не сметь! - явно больным голосом воскликнул Филипп Филиппович.
- Ну, уж это действительно, - многозначительно заметил Федор, -
такого наглого я в жизнь свою не видал.
Борменталь как из-под земли вырос.
- Филипп Филиппович, прошу вас, не волнуйтесь.
Энергичный эскулап отпер дверь в приемную и оттуда донесся его голос:
- Вы что? В кабаке, что ли?
- Это так... - добавил решительно Федор, - вот это так... Да по уху
бы еще...
- Ну, что вы, Федор, - печально буркнул Филипп Филиппович.
- Помилуйте, вас жалко, Филипп Филиппович.
7
- Нет, нет и нет! - настойчиво заговорил Борменталь, - извольте
заложить.
- Ну, что, ей-богу, - забурчал недовольно Шариков.
- Благодарю вас, доктор, - ласково сказал Филипп Филиппович, - а то
мне уже надоело делать замечания.
- Все равно не позволю есть, пока не заложите. Зина, примите майонез
у Шарикова.
- Как это так "примите"? - расстроился Шариков, - я сейчас заложу.
Левой рукой он заслонил блюдо от Зины, а правой запихнул салфетку за
воротник и стал похож на клиента в парикмахерской.
- И вилкой, пожалуйста, - добавил Борменталь.
Шариков длинно вздохнул и стал ловить куски осетрины в густом соусе.
- Я еще водочки выпью? - заявил он вопросительно.
- А не будет ли вам? - осведомился Борменталь, - вы последнее время
слишком налегаете на водку.
- Вам жалко? - осведомился Шариков и глянул исподлобья.
- Глупости говорите... - вмешался суровый Филипп Филиппович, но
Борменталь его перебил.
- Не беспокойтесь, Филипп Филиппович, я сам. Вы, Шариков, чепуху
говорите и возмутительнее всего то, что говорите ее безапелляционно и
уверенно. Водки мне, конечно, не жаль, тем более, что она не моя, а
Филиппа Филипповича. Просто - это вредно. Это - раз, а второе - вы и без
водки держите себя неприлично.
Борменталь указал на заклеенный буфет.
- Зинуша, дайте мне, пожалуйста, еще рыбы, - произнес профессор.
Шариков тем временем потянулся к графинчику и, покосившись на
Борменталя, налил рюмочку.
- И другим надо предложить, - сказал Борменталь, - и так: сперва
Филиппу Филипповичу, затем мне, а в заключение себе.
Шариковский рот тронула едва заметная сатирическая улыбка, и он
разлил водку по рюмкам.
- Вот все у вас как на параде, - заговорил он, - салфетку - туда,
галстук - сюда, да "извините", да "пожалуйста-мерси", а так, чтобы
по-настоящему, - это нет. Мучаете сами себя, как при царском режиме.
- А как это "по-настоящему"? - позвольте осведомиться.
Шариков на это ничего не ответил Филиппу Филипповичу, а поднял рюмку
и произнес:
- Ну желаю, чтобы все...
- И вам также, - с некоторой иронией отозвался Борменталь.
Шариков выплеснул содержимое рюмки себе в глотку, сморщился, кусочек
хлеба поднес к носу, понюхал, а затем проглотил, причем глаза его налились
слезами.
- Стаж, - вдруг отрывисто и как бы в забытьи проговорил Филипп
Филиппович.
Борменталь удивленно покосился.
- Виноват...
- Стаж! - повторил Филипп Филиппович и горько качнул головой, - тут
уж ничего не поделаешь - Клим.
Борменталь с чрезвычайным интересом остро вгляделся в глаза Филиппа
Филипповича:
- Вы полагаете, Филипп Филиппович?
- Нечего полагать, уверен в этом.
- Неужели... - начал Борменталь и остановился, покосившись на
Шарикова.
Тот подозрительно нахмурился.
- Sратеr... - негромко сказал Филипп Филиппович.
- Gut, - отозвался ассистент.
Зина внесла индейку. Борменталь налил Филиппу Филипповичу красного
вина и предложил Шарикову.
- Я не хочу. Я лучше водочки выпью. - Лицо его замаслилось, на лбу
проступил пот, он повеселел. И Филипп Филиппович несколько подобрел после
вина. Его глаза прояснились, он благосклоннее поглядывал на Шарикова,
черная голова которого в салфетке сияла, как муха в сметане.
Борменталь же, подкрепившись, обнаружил склонность к деятельности.
- Ну-с, что же мы с вами предпримем сегодня вечером? - осведомился он
у Шарикова.
Тот поморгал глазами, ответил:
- В цирк пойдем, лучше всего.
- Каждый день в цирк, - благодушно заметил Филипп Филиппович, - это
довольно скучно, по-моему. Я бы на вашем месте хоть раз в театр сходил.
- В театр я не пойду, - неприязненно отозвался Шариков и перекосил
рот.
- Икание за столом отбивает у других аппетит, - машинально сообщил
Борменталь. - Вы меня извините... Почему, собственно, вам не нравится
театр?
Шариков посмотрел в пустую рюмку как в бинокль, подумал и оттопырил
губы.
- Да дурака валяние... Разговаривают, разговаривают... Контрреволюция
одна.
Филипп Филиппович откинулся на готическую спинку и захохотал так, что
во рту у него засверкал золотой частокол. Борменталь только повертел
головою.
- Вы бы почитали что-нибудь, - предложил он, - а то, знаете ли...
- Уж и так читаю, читаю... - ответил Шариков и вдруг хищно и быстро
налил себе пол стакана водки.
- Зина, - тревожно закричал Филипп Филиппович, - убирайте, детка,
водку больше уже не нужна. Что же вы читаете?
В голове у него вдруг мелькнула картина: необитаемый остров, пальма,
человек в звериной шкуре и колпаке. "Надо будет Робинзона"...
- Эту... как ее... переписку Энгельса с эти м... Как его - дьявола -
с Каутским.
Борменталь остановил на полдороге вилку с куском белого мяса, а
Филипп Филиппович расплескал вино. Шариков в это время изловчился и
проглотил водку.
Филипп Филиппович локти положил на стол, вгляделся в Шарикова и
спросил:
- Позвольте узнать, что вы можете сказать по поводу прочитанного.
Шариков пожал плечами.
- Да не согласен я.
- С кем? С Энгельсом или с Каутским?
- С обоими, - ответил Шариков.
- Это замечательно, клянусь богом. "Всех, кто скажет, что другая..."
А что бы вы со своей стороны могли предложить?
- Да что тут предлагать?.. А то пишут, пишут... Конгресс, немцы
какие-то... Голова пухнет. Взять все, да и поделить...
- Так я и думал, - воскликнул Филипп Филиппович, шлепнув ладонью по
скатерти, - именно так и полагал.
- Вы и способ знаете? - спросил заинтересованный Борменталь.
- Да какой тут способ, - становясь словоохотливым после водки,
объяснил Шариков, - дело нехитрое. А то что же: один в семи комнатах
расселился штанов, у него сорок пар, а другой шляется, в сорных ящиках
питание ищет...
- Насчет семи комнат - это вы, конечно, на меня намекаете? -
Горделиво прищурившись, спросил Филипп Филиппович.
Шариков съежился и промолчал.
- Что же, хорошо, я не против дележа. Доктор, скольким вы вчера
отказали?
- Тридцати девяти человекам, - тотчас ответил Борменталь.
- Гм... Триста девяносто рублей. Ну, грех на трех мужчин. Дам - Зину
и Дарью Петровну - считать не станем. С вас, Шариков, сто тридцать рублей.
Потрудитесь внести.
- Хорошенькое дело, - ответил Шариков, испугавшись, - это за что
такое?
- За кран и за кота, - рявкнул вдруг Филипп Филиппович, выходя из
состояния иронического спокойствия.
- Филипп Филиппович, - тревожно воскликнул Борменталь.
- Погодите. За безобразие, которое вы учинили и благодаря которому
сорвали прием. Это же нестерпимо. Человек, как первобытный, прыгает по
всей квартире, рвет краны. Кто убил кошку у мадам Поласухер? Кто...
- Вы, Шариков, третьего дня укусили даму на лестнице, - подлетел
Борменталь.
- Вы стоите... - рычал Филипп Филиппович.
- Да она меня по морде хлопнула, - взвизгнул Шариков, - у меня не
казенная морда!
- Потому что вы ее за грудь ущипнули, -
...Закладка в соц.сетях
