Жанр: Классика
Огонь. ясность: романы
...жена в горчичницу; мы сидим близко, лбы наши и руки
соединены светом, остальное одето унылым мраком. Сидя на этом продавленном
кресле, положив руки на шаткий стол, который сразу же начинает хромать,
если налечь на одну сторону, я чувствую, что глубоко врос в эту старую
комнату, неряшливую, как запущенный сад, где в ласковой тени вы тихонько
покрываетесь пылью.
После еды разговор затихает. Затем Мам снова начинает ворчать и еще
раз расстраивается; и на ее выразительной японской маске, под короной
белых, как вата, волос, при свете хрипящей керосиновой лампы, ее глаза еще
раз увлажняются, излучая неяркий свет.
Слезы старой сентиментальной волшебницы капают на ее толстые губы. Она
наклоняется ко мне, и близость наша так глубока, что мне кажется, будто она
ко мне прикасается.
Кроме нее, нет никого на свете, кто бы меня по-настоящему любил.
Невзирая на ее несносный характер и воркотню, я хорошо знаю, что она всегда
права.
¶x x x§
Я зеваю, а Мам убирает грязные тарелки куда-то в темный угол. Она
наливает из кувшина воду в таз для мытья посуды и тащит его на плиту.
Антони назначила мне свидание у киоска, в восемь часов. Уже десять
минут девятого. Выхожу. Коридор, крыльцо, двор. В темноте знакомые предметы
обступают меня, а сами прячутся. Рассеянный свет еще реет в небе. За грудой
лоханей призматическая будка Крийона рубином горит в ночной тьме. Крийон
никогда не сидит без дела, он обтачивает какую-то вещицу, затем
рассматривает свою работу при свече; пламя ее трепыхается, как мотылек,
попавший в смолу; Крийон протягивает руку к горшку с клеем, который
разогревается на таганке. Я вижу его безмятежное, сосредоточенное лицо
ремесленника доброго старого времени, черные пятна небритых щек и нависшее
из-под шапочки забрало прямых волос. Он кашляет и стекла окон дребезжат.
На улице мрак, тишина. Но вот показываются фигуры, люди выходят из
домов или возвращаются, изредка слышны голоса. За окнами зажигаются и
гаснут огни. В двух шагах от меня промелькнул и скрылся за углом, точно в
землю провалился, Жозеф Бонеас; я узнал белый плотный фуляр, прикрывающий
фурункулы на его шее. Когда я прохожу мимо парикмахерской, снова
распахивается дверь. Вкрадчивый голос говорит: "В делах вся загвоздка в
этом". - "Само собой!" - отвечает клиент и исчезает в темноте; я успеваю
только заметить, что он мал ростом. Но это, верно, важная особа: г-н Покар
вечно занят широкими планами. Немного дальше, в глубине норы, за решетчатым
окном, я смутно различаю силуэт дяди Эйдо - птицы несчастья; этот странный
старик всегда кашляет, вечно причитает, и один глаз у него больной. Даже
дома он не снимает своей мрачной пелерины и не откидывает абажура-капюшона.
Его считают шпионом, и, по-моему, не без основания.
Вот и киоск. Он ждет в одиночестве, острый шпиль его вонзается в
темноту. Антони не пришла: она подождала бы меня. Минутное чувство досады
сменяется радостью. Не к лучшему ли?
Конечно, Антони еще привлекательна, когда ее видишь. Страсть зажигает
в ее глазах золотистые искры, ее худоба опаляет. Но я не лажу с этой
итальянкой. Она поглощена своими делами, а мне на них наплевать. Во сто раз
милее покладистая толстуха Викторин или мечтательная и порочная г-жа
Лакайль, - впрочем, и этой я сыт по горло. Признаться, я очертя голову
бросаюсь в кутерьму любовных историй, потом раскаиваюсь. Но я никогда не
могу устоять против волшебного искушения первого раза.
Не буду ждать. Ухожу. Миную кузницу мерзкого Брисбиля. Это последний
дом в цепи низких холмов, образующих улицу. В глубоком мраке окно кузницы
проступает из-под черного переплета решетки огненным, ярко-оранжевым
пятном. На этом листе клетчатого света мечется, то черный и четкий, то
бледный и расплывчатый, развинченный силуэт кузнеца. Среди этой иллюминации
зловещий призрак беснуется над наковальней в слепом и неуклюжем
неистовстве. Он раскачивается - направо, налево, - точно плывет в какой-то
адской ладье. Чем он пьянее; тем яростнее сражается с железом и огнем.
Возвращаюсь домой. И когда я уже подхожу к воротам, меня робко
окликают:
- Симон...
Антони. Тем хуже для нее. Ускоряю шаг и долго еще слышу ее шепот.
Подымаюсь в свою комнату. Комната пустая и холодная, и стоит мне
вспомнить ее, я всегда дрожу. Затворяя ставни, я вижу улицу: густая чернота
покатых крыш с бесконечными трубами, четкими на светлой черноте
пространства, несколько молочно-белых окон, и на заднем плане этой угрюмой
зубчатой декорации багровый призрак безумного кузнеца. Еще дальше, в
лощине, я вижу крест колокольни и высоко-высоко, на холме, ярко освещенный
замок - великолепная корона драгоценных камней. Взгляд, разбегаясь,
теряется в этих черных развалинах, где скрыто множество мужчин и женщин,
незнакомых, но подобных мне.
¶II§
¶МЫ§
Воскресенье. Через раскрытое окно веселый апрельский луч ворвался в
комнату. Он преобразил обои с поблекшими цветами, а лоскут красного ситца,
наброшенный на мой туалетный столик, стал как новый.
Одеваюсь тщательно. В комнате свежий запах мыла; я верчусь перед
зеркалом - то подойду, то отойду. Хочу решить, большие у меня глаза или
маленькие. Обыкновенные, конечно, но, право, мне они кажутся лучистыми.
Смотрю на улицу. Под покрывалами тумана, в долине, город просыпается
позднее людей.
Сегодня воскресенье, и я вижу сверху, как люди растекаются по улицам.
Не сразу их узнаешь - так их изменило парадное платье: женщины цветисто
разодеты и кажутся более значительными, чем в будни; старики разогнули
спины ради праздника; даже бедняки и те преобразились, потому что они
сегодня чистые.
Тусклое солнце обволакивает красные крыши, синие крыши, тротуары и
узкие мостовые, вымощенные камнем, мелким, как галька; на них блестят и
скрипят начищенные башмаки. На углу улицы - старый дом, жилище мрачного
дяди Эйдо; круглый, темный, как погасший фонарь, дом выступает коническим
пятном и точно скопирован со старинного офорта. Дальше выпячивается, как
облитый глазурью фаянсовый горшок, дом г-жи Пио. Из-за этих причудливых
зданий не замечаешь других домов, серых, с белоснежными занавесками на
окнах, а все же они-то и создают город.
На склоне холма, над рекой, против площадки завода, возникает белая
геометрия замка. Вокруг этой белизны - ковры ржавой листвы парков. Дальше -
луга и возделанные поля владельцев замка; еще дальше, среди полос и
квадратов вспаханной или зеленеющей земли - кладбище, где каждый год
прибавляется столько новых плит.
¶x x x§
Перед мессой нам с тетей надо зайти к Брисбилю: мы вынуждены
обратиться к нему, чтобы починить погнувшийся ключ. Я жду Мам во дворе,
сидя на лохани у будки Крийона, неживой, холодной и загроможденной
незаконченными заказами. Мам никогда не бывает готова вовремя. Она дважды
уже выходила на крыльцо в нарядном черном платье с бархатной пелериной и
вдруг, вспомнив что-то, исчезала поспешно, как крот. А тут еще ей приходит
в голову мысль кинуть последний взгляд на мою комнату.
Наконец мы идем. Она с гордостью берет меня под руку. Изредка
поглядывает на меня, и я гляжу на нее, и в солнечном свете ее улыбка
кажется ласковой гримасой.
Сделав несколько шагов, моя тетя останавливается.
- Иди, иди; я тебя догоню.
И она подходит к мусорщице Аполлин. Почтенная женщина - одинаковая как
в вышину, так и в ширину - глазеет по сторонам, стоя на тротуаре; она
выбита из колеи воскресной праздностью, чувствует себя неловко, и руки ее
беспомощно болтаются. Мам увлекает ее за собой; продолжая путь, я
оглядываюсь; я слышу, как Мам торопливо, точно поверяя тайну, говорит обо
мне; Аполлин, прихрамывая, тащится за ней, размахивая растопыренными
руками, широкая, как краб.
- У этого малого, - говорит Мам, - вечный беспорядок в комнате. И он
столько воротничков пачкает, и он не умеет сморкаться. Засовывает комом
носовые платки в карман, потом они становятся как камень.
- А все-таки он славный молодой человек, - мямлит мусорщица, шествуя
вразвалку; она нелепо болтает руками, осиротевшими без метлы, и потряхивает
над разбухшими многоярусными башмаками юбкой с тяжелой бахромой засохшей
грязи.
Эти признания Мам первому встречному меня раздражают. Я окликаю ее
довольно резко. Она вздрагивает и, догнав меня, бросает на меня
страдальческий взгляд.
Она бредет, повесив нос под черной с зелеными листьями шляпкой,
оскорбленная моим замечанием при посторонних, рассерженная, уязвленная.
Старая обида снова в ней просыпается.
- В прошлый раз, - тихонько бормочет она, - ты плюнул на стекло!
Дорогой она не может не прицепиться к другому собеседнику: он стоит на
тротуаре в праздничных брюках, как на двух новеньких столбиках, а туго
накрахмаленная блуза его кажется каменной. Я не жду Мам и один вхожу к
Брисбилю.
Горн заревом освещает кузницу; она вся ощетинилась: на стенах и под
потолком развешаны черные инструменты. Среди их темных остовов Брисбиль
весь металлический - руки в свинце, фартук отливает радугой стальных
опилок; Брисбиль грязен из принципа, потому что нынче воскресенье. Он еще
не опохмелялся, и лицо у него еще заспанное. Но он с нетерпением ждет,
когда зазвонят к мессе, и тогда пойдет пьянствовать в одиночестве.
Сквозь форточку, открытую в тяжелом, плюшевом от пыли окне кузницы,
вырисовывается часть улицы, расцвеченной в яркие воздушные тона и усеянной
людьми. Четко, как в поле зрения бинокля, выступают, стушевываются,
скрещиваются силуэты: вот качаются перья шляпы с лентами; колокольчики
штанишек болтаются вокруг худеньких голых икр мальчугана в небесно-голубом
галстучке и башмаках на пуговицах; в темных сборчатых юбках, вычерчивающих
зигзаги, две кумушки переваливаются, встречаются, впиваются одна в другую
и, как две капли чернил, сливаются в одно пятно. На первом плане этого
раскрашенного фильма, то появляясь, то исчезая, брюзжит, как всегда,
мрачный Брисбиль. Рыжий, звероподобный, веснушчатый, волосы жирные, голос
хриплый. Расхаживая взад и вперед по своей клетке, шлепая рваными опорками,
он изредка что-то бурчит себе под нос. Брисбиль может кричать, но говорить
не умеет; лишь под нажимом ярости вылетают из его горла хриплые звуки.
Мам входит; переводя дыхание, она садится на табурет, размахивает
кривым ключом, который вместе с молитвенником зажат в ее руке. Затем она
начинает рассказывать, отрывисто из-за одышки, при каких обстоятельствах
ключ погнулся, уснащая свой рассказ множеством подробностей, гнездившихся в
ее памяти. Но внезапно внимание угрюмого кузнеца привлекает форточка.
- Скотина! - рычит он.
Мимо проходит г-н Фонтан, виноторговец и владелец кофейни.
Широкоплечий, внушительный, заплывший жиром, белый, точно дом. Он нелюдим,
никогда рта не раскроет. Он сила: он наживает деньги и накопил уже сотни
тысяч франков. В полдень и вечером он исчезает: забившись в задней комнате
своего заведения, он ест в одиночестве. Все остальное время он молча
собирает деньги. В его стойке - отверстие, куда он опускает монеты. Золото
течет в его дом с рассвета до ночи.
- Это какая-то ловушка для су, - говорит Мам.
Я говорю:
- Он богат.
- Что правда - то правда, - издевается Брисбиль. - Проклятый буржуй! А
ты такой же несчастный голодранец, как и твои товарищи, но буржуазные идеи
крепко в тебя въелись!
Меня передергивает. Это неправда, и Брисбиль раздражает меня: в своей
слепой ненависти он обрушивается на все без разбору, а сам, видимо,
взволнован появлением этого богача. Бунтарь таращит свои будто стальные
глаза и замолкает, как и мы, когда приближается толстый человек.
- Бонеасы еще богаче, - бормочет моя тетя.
Господин Фонтан проходит мимо открытой двери. Слышно, как пыхтит этот
толстосум-отшельник. Не успел этот бегемот в широком пальто повернуться
спиной и отойти немного, как Брисбиль начинает ругаться:
- Ну и морда! Ты видел, а? Челюсть-то болтается, ровно к ушам
подвешена! Прямо свиное рыло.
И, загораясь радостью человека из народа, добавляет:
- К счастью, надо надеяться, что все это скоро полетит к чертям.
Смеется он один. Мам садится подальше. Она ненавидит Брисбиля, она
считает его воплощением зависти, злобы и хамства. Впрочем, все ненавидят
этого шута за его пьянство и передовые идеи. Все же, когда в нем нуждаются,
предпочитают пойти к нему утром в воскресенье и подолгу засиживаются в
кузнице. Все знают, что там можно встретить знакомых, - это уже стало
традицией.
- Слышали? Антуанетт скоро вылечат, - говорит Бенуа, появляясь в
дверях.
Бенуа - человек-газета. С ним самим никогда ничего не случается, но он
существует только для того, чтобы сообщать о том, что случилось с другими.
- Я знаю! - кричит Мам. - Мне сказали нынче утром. Многие знали об
этом уже в семи часов утра: в замок приезжает на охоту какой-то знаменитый
доктор, а он как раз лечит глаза.
- Бедный ребенок, - вздыхает только что вошедшая женщина.
Брисбиль вмешивается, желчный и злобный.
- Это вы о той девчонке, которую все собираются полечить? Ах ты
несчастье! Да кому же до нее дело?
- Всем, - в один голос отвечают две возмущенные дамы.
- Вот как! - ехидно говорит Брисбиль. - То-то она и чахнет.
И он повторяет свою обычную фразу с нелепой торжественностью, как
псалом на религиозном собрании:
- Это жертва общественного строя!
Входит Жозеф Бонеас, он охотно навещает Брисбиля, он не пренебрегает
общением с обитателями квартала; пришли и Покар, и Крийон, чисто выбритый -
кожа лоснится, как полированная; и еще несколько человек. Особенно
бросается в глаза Мьельвак - его трясущийся, перламутровый череп; из
уважения к обычаям, переступая порог, Мьельвак робко снял шляпу; он
работает экспедитором на заводе, носит старенькое, сомнительной чистоты
белье и неизменный ветхий пиджачок, который служит ему во всех случаях
жизни.
Жозеф Бонеас мне внушает уважение. Его тонкий профиль, матовая
траурная одежда, блеск черных лайковых перчаток на черной с золотым обрезом
книжечке приковывают мои взгляды.
Он тоже снял шляпу. Тогда и я в уголке украдкой снимаю свою.
Этот вежливый, воспитанный молодой человек поражает врожденным
изяществом. Но он болен, его мучают нарывы. Всегда у него шея или руки
покрыты гнойниками. В этом тщедушном теле живет ясный и трезвый ум. Я
преклоняюсь перед ним, потому что он рассудителен, полон всяких идей и
умеет прекрасно говорить. Недавно по поводу связи современной Франции с
традиционной, старой Францией и наших корней в прошлом он дал мне урок
социологии, четкий смысл которого был для меня откровением. Я ищу его
общества, я пытаюсь ему подражать, а он, конечно, и не подозревает, какое
влияние оказывает на меня.
При всеобщем внимании он сообщает, что хочет организовать в Вивье союз
молодежи. И обращается ко мне:
- Чем больше я живу, - говорит он, - тем яснее вижу, что все люди
поголовно страдают близорукостью. Они не видят, не могут видеть дальше
своего носа.
- Да, - говорю я.
Ответ показался мне слишком лаконичным - так же, как и ему, конечно, -
и наступившее молчание безжалостно подтвердило это. Он заводит беседу с
другими, и в темной берлоге Брисбиля я чувствую, как лицо мое краснеет.
Крийон спорит с Брисбилем из-за починки старой шляпы, которую они с
увлечением разглядывают, передавая ее друг другу. Крийон сидит, не отрывая
глаз от шляпы. Он душой и телом отдается спору. Его скромное ремесло не
защищено никакими твердыми тарифами, и он сам должен отстаивать ценность
своей работы. Он колотит кулаками по коленям, обтянутым пропыленными
брюками в серую полоску; его толстая волосатая шея похожа на загривок
кабана.
- Ну и шляпа! - вопит он. - Я вам скажу, в чем тут дело: дождь погубил
ее. Разве это фетр? Это просто грязный носовой платок! Вот вам и жертва
декатировки, всяческой чистки-перечистки и непогоды!
Жюстен Покар разговаривает с тремя крестьянами; они держат шапки в
руках и слушают его, раскрыв рот. Голосом прекрасного тембра он ведет речь
о задуманной им крупной финансовой и промышленной сделке.
Горячка спекуляции наэлектризовывает присутствующих.
- Ну, и наделают делов! - захлебывается от восторга Крийон, отрываясь
на минуту от созерцания шляпы, и затем снова принимается за свое занятие.
Жозеф Бонеас говорит мне вполголоса, чем я очень польщен:
- Этот Покар - человек без образования, но с практической сметкой.
Замыслы у него большие, если, конечно, он смотрит на вещи так же, как и я.
А я думаю, что, будь я постарше или пользуйся я большим влиянием в
квартале, я, быть может, участвовал бы в затее Покара, которая начинает
принимать формы и обещает вырасти в крупное дело.
А Брисбиль хмурится. В сердце его нарастает тайная тревога: эти люди
задерживают его, а ему мучительно хочется выпить. Он не может этого скрыть.
Он косится на посетителей. По будням в этот час он уже опохмеляется. Внутри
у него все пересохло, горит, он тычется от одного человека к другому.
Ожидание - выше его сил.
Вдруг все оборачиваются к раскрытой на улицу двери.
К церкви подъезжает карета - зеленая карета с серебряными фонарями.
Старый кучер, с тонким жезлом кнута в руке, в огромных перчатках, кажется
многоголовым из-за множества воротников, нанизанных один на другой вокруг
его шеи. Вороная лошадь горячится.
- Блестит-то, как рояль! - говорит Бенуа.
В карете - баронесса. Ее не видно, занавески спущены. Но карете все
кланяются.
- Рабы, - бурчит Брисбиль. - Вы посмотрите-ка, нет, посмотрите! Стоит
только этой старой богачке показаться, как все они - посмотрите-ка! -
начинают рыть носом землю: полюбуйтесь, мол, на наши лысины и горбы.
- Она делает много добра, - вступается кто-то из присутствующих.
- Держи карман шире! - хрипит буян, размахивая руками, как будто его
кто-то держит. - А я называю это ханжеством. Вот как я это называю.
Все пожимают плечами. Жозеф Бонеас, неизменно выдержанный, улыбается.
- Богатые всегда были, - говорю я, поощренный его улыбкой. - Они
нужны.
- Понятно! - трубит Крийон. - Все это давно известно, стоит только
пошевелить мозгами. Но я вот что скажу: некоторые от зависти лопнуть
готовы. Я же не из тех, кто лопается от зависти...
Мьельвак надел шляпу на свою окаменевшую от испуга голову и идет к
двери. Жозеф Бонеас тоже поворачивается и уходит.
Вдруг Крийон кричит:
- А-а, вот и Петрарка! - и устремляется на улицу, следом за долговязой
фигурой; а та, завидев его, только шире раздвигает длинные ноги и постыдно
удирает.
- Вы подумайте, - скорчив страшную гримасу, говорит Брисбиль, когда
Крийон испаряется, - ведь этот шут - муниципальный советник! Дьявол его!..
Брисбиль весь кипит и трясется от ярости. Вот он нетвердо стоит на
ногах, уставившись глазами в пол. И крутит, и так и этак вертит, мусолит и
склеивает лохматую, уродливую папиросу.
Рыча, втянув голову в плечи и хромая в дырявых шлепанцах, как Вулкан,
кузнец бросается к горну и дергает цепь мехов. Каждый взмах мехов со
свистом выбрасывает из пасти горна, насыщенной угольной пылью, голубоватую
комету, изборожденную белым, потрескивающую и ослепительную. Кузнец бьет
молотом.
Он взбудоражен, он побагровел, он пригвожден к своему углу, как узник,
единственный в своем роде, объявивший бунт необъятности вещей.
¶x x x§
Звонят к мессе, и мы уходим. Вдогонку нам несется брюзжание Брисбиля.
Досталось и мне. Но что мог он выдумать против меня!
На церковной площади все снова встречаются - разношерстное сборище. В
квартале, за исключением немногих рабочих, которых держат на примете, все
ходят к мессе, и мужчины и женщины: из приличия, в угоду владельцам замка,
хозяевам, либо по убеждению. К площади ведут две улицы и две дороги,
обсаженные яблонями; эти четыре пути приводят сюда и город и деревню.
Площадь по форме напоминает сердце. Как она хороша! На нее падает тень
векового дерева, под которым в старину вершили суд; вот почему его называют
"Большое дерево", хотя есть деревья и выше и ветвистее. Зимой оно черное,
как дырявый дождевой зонт; летом оно отбрасывает светлую тень, как зеленый
зонтик от солнца. Рядом с деревом - высокое распятие, давний обитатель
площади.
Площадь кишит, волнуется. Окрестные крестьяне в ситцевых колпаках без
кисточек ждут на старом углу Новой улицы, тесной кучкой, как яйца в
лукошке. Все эти люди нагружены снедью. Вот по диагонали пересекает площадь
крестьянка с огромной черной сеткой в руке; сетка топорщится, и женщина
держит ее на весу, как мясную тушу. На каменных плитах мостовой - в
силуэтах, точно нарисованных углем, и лицах, румяных, как яблоки, - видишь
лубочную картинку. Стаи ребятишек носятся и щебечут; девочки играют в
куклы, изображая матерей, мальчуганы играют в разбойников. Горожане
держатся чопорнее крестьян и в ожидании мессы благопристойно говорят о
своих делах.
А дальше - дорога; апрельское солнце вдоль линии деревьев украсило ее
кружевом тени и золота; звенят, как электрические, звонки велосипедов,
стучат колеса экипажей; сверкающая река, полотнища воды, по которым солнце
расстилает полотнища света и разбрызгивает слепящие точки. Слежу глазами за
дорогой: рядом с утрамбованным, твердым шоссе - мягкая, вспаханная земля;
многоцветные полосы, сшитые одна с другой (сукно грубошерстное и сукно
бильярдное), постепенно бледнеют в пространствах. Местами в эту цветную
карту вкраплены леса. Проселочные дороги обсажены деревьями, которые
доверчиво следуют друг за другом, а на лугах стада овец, словно игрушечные.
Знакомый, милый пейзаж. Ночью прошел дождь, и сейчас эти омытые камни,
заново отлакированные черепицы, крыши, то серые, то солнечные, блестящая
мостовая в разводах лужиц, нежно-голубое небо в облачках из папиросной
бумаги, соседняя колокольня - похожая и не похожая на нашу - между двух
зданий, желтых, как охра, тронутая коричневой краской, на лиловом бархате
дальних лесов - это акварель. Взгляд ловит видение, радостное, точно
радуга.
С площади, где чувствуешь себя свободно, как дома, входим в церковь.
Из-за чащи свечей кюре бормочет что-то - нескончаемую проповедь, -
благословляет, обнимает всех и каждого, отечески и матерински. Впереди всех
на господской скамье - маркиз де Монтийон, похожий на офицера, и его теща,
баронесса Грий, одетая, как простая дама.
Месса окончена, мужчины расходятся, женщины не торопятся, они
собираются роями, кружатся на месте. Затем эти шумливые соцветия
рассыпаются.
В полдень закрываются лавки: богатые автоматически, остальные
кустарным способом, - ставни тащит и водружает какой-нибудь молодец. И все
пустеет.
После завтрака я брожу по улицам. Дома мне скучно, но я не знаю, что
мне делать вне дома. У меня нет друга. Некого навестить: с одними я уже не
могу дружить, другие со мной еще не хотят дружить. Кафе и кабачки гудят,
звенят и утопают в табачном дыму. Я не хожу в кафе из принципа - у меня
боязнь расходов, внушенная мне моей тетей. И вот я слоняюсь бесцельно по
пустынным улицам, разверзающимся передо мной от поворота к повороту. Бьют
часы. К чему мне знать, который час? Мне нечем заполнить время.
Я иду в сторону садов богачей, спускающихся к реке. С некоторой
завистью я смотрю на вершины деревьев за оградами этих пышных парков, на
могучие ветви в уборе прошлого лета, пропыленном и старомодном.
Далеко от этих мест я встречаю Тюдора, приказчика в модном аптекарском
магазине. Он в нерешительности, он не знает, куда ему идти. Каждое
воскресенье он надевает один и тот же крахмальный воротничок, который
становится все грязнее. Поравнявшись со мной, он останавливается, как будто
убедившись, что ему незачем идти дальше. Во рту у него торчит погасшая
папироса.
Он тащится за мной. Мы молча бредем до платанов. Изредка на безлюдной
улице промелькнет силуэт. Я смотрю на молодых девушек; они на минуту
возникают на плоскости фасадов, перед закрытыми витринами - некоторые из
них прелестны, рядом с ними матери, похожие на них, как карикатуры.
Тюдор ушел, а я этого даже не заметил.
Почти все кабаки освещены, шумят. В серых сумерках крадется к ним
неодолимая толпа. Она надвигается темной тучей, она несет молнии, грозу.
¶x x x§
И вот наконец вечер; он смягчает камень улиц.
...На берегу реки, куда я пришел в одиночестве, рассеянный, оживают
идиллии. Смутно вырисовываются фигуры: люди ищут и находят друг друга.
Появляются, исчезают пары, укрываясь от бледного света заката. Вечер
стирает краски, черты, имена прохожих.
На берегу я вижу женщину; она ждет, силуэт ее вычерчен на
жемчужно-сером поле, и кажется, что тень кругом ложится от него. Я хочу
вспомнить ее имя, но узнаю лишь ее изваянную красоту. Неподалеку от этой
одушевленной кариатиды, между черных колонн высоких деревьев с мглистыми
ветвями, словно наклеенных на последнюю полоску лазури, проходят
призрачные, тесно слитые пары. Тень укрывает их в своем храме.
Ветхая рыбачья хиба
...Поділитися у соцмережах
