Жанр: Классика
Утраченные иллюзии
... средства техники и развитие печати в соответствии с духом
времени. Он был совершенно прав, полагая найти свое благосостояние в
производстве дешевой бумаги, ибо события оправдали его предвидение. За
последние пятнадцать лет в контору по выдаче патентов на изобретения
поступило более ста заявлений от лиц, притязавших на открытие нового способа
изготовления бумаги. Уверенный, как никогда ранее, в полезности этого
скромного, но чрезвычайно прибыльного открытия, Давид, после отъезда шурина
в Париж, весь ушел в те бесконечные заботы, которые причиняла эта задача
каждому, кто пытался бы ее разрешить. Расходы, связанные с женитьбой и
отъездом Люсьена, поглотили все его сбережения; и с первых же дней своей
семейной жизни он оказался в чрезвычайно стесненном положении. Он отложил
тысячу франков на нужды типографии и столько же занял под вексель у аптекаря
Постэля. Итак, двойная задача стояла перед этим глубоким мыслителем: надо
было изобрести дешевый состав бумаги и изобрести без промедления: словом,
требовалось приложить выгоды открытия к нуждам своих близких и своего дела.
Каким же эпитетом наградить ум, способный отрешиться от мучительных забот,
причиняемых нищетой, тщательно скрываемой, и зрелищем голодной семьи, и
повседневными требованиями труда, столь кропотливого, как труд печатника, и
парить в области неведомого, пытаясь с самозабвенной страстью ученого
уловить тайну, изо дня в день ускользающую от самых искусных изысканий? Увы!
Как будет видно, немало еще других горестей выпадает на долю изобретателей,
не говоря уже о неблагодарности толпы, которой всякие бездарности и лентяи
твердят о гениальном человеке: "Он-де родился изобретателем и никем иным
быть не мог. За его открытия мы обязаны ему не больше, нежели принцу за то,
что он родился принцем. Он, воспользовался своими природными дарованиями! И
притом он уже обрел награду в своем труде".
Замужество для девушки является большим нравственным и физическим
переломом; притом замужество в условиях мещанской жизни обязывает девушку
войти в круг совершенно новых для нее интересов и дел, стало быть, какое-то
время она обречена наблюдать, а не действовать. Любовь Давида к жене
отдалила, к сожалению, ее участие в делах мужа, ибо он не осмелился
посвятить в них Еву ни на другой день после свадьбы, ни в последующие дни.
Несмотря на отчаянную нужду, на которую обрекла его скупость отца, он не
решался омрачить медовый месяц унылым обучением Евы своему трудному ремеслу
и преподать ей сведения, необходимые для жены всякого коммерсанта. Таким
образом, тысяча франков - все их состояние - была поглощена не столько
типографией, сколько хозяйством. Беспечность Давида и неведение его жены
длились четыре месяца! Пробуждение было ужасно. Когда наступил срок уплаты
по векселю, выданному Давидом аптекарю Постэлю, у молодоженов не оказалось
денег, но причина, по которой они оказались в долгу, была хорошо известна
Еве, и, чтобы вовремя рассчитаться, она пожертвовала и свадебными подарками
и семейным серебром. В тот день, когда вексель был погашен, Ева решилась
вечером поговорить с Давидом о делах, так как заметила, что он вовсе
забросил свою типографию ради изобретения, о котором говорил ей недавно. Шел
всего только второй месяц со дня свадьбы, а Давид уже стал проводить большую
часть времени в пристройке в глубине двора, в конурке, приспособленной для
отливания валиков. Через три месяца по своем возвращении в Ангулем он
заменил мацы для накатки краски кипсеем с доской и цилиндром, который
механически растирает краску и наносит ее на форму с помощью валиков,
сваренных из рыбьего клея и патоки. Это первое усовершенствование в
типографском деле было столь неоспоримым, что братья Куэнте воспользовались
им, лишь только увидели все его выгоды. Давид установил у внутренней стены
этой своеобразной кухни печь с медным котлом, полагая таким путем уменьшить
расход угля при переливке валиков, заржавевшие формы которых выстроились
вдоль стены, но, впрочем, он не переливал их и двух раз. Он не только
оградил эту конурку крепкой дубовой дверью, изнутри обитой листовым железом,
но еще заменил грязные оконные стекла, сквозь которые все же проникал
взгляд, рифлеными, чтобы со двора не было видно, над чем он трудится. Но как
только Ева заговорила об их будущем, Давид с тревогой взглянул на жену и,
прервав ее, сказал:
- Дитя мое, я знаю, на какие мысли должна тебя наводить заброшенная
мастерская и видимость застоя в моих торговых делах. Но, видишь ли,-
продолжал он, подводя ее к окну спальни и указывая на таинственную лачугу,-
наше богатство там... Нам доведется помучиться еще несколько месяцев; но
будем терпеливы! Дозволь мне разрешить промышленную задачу, известную тебе,
и тогда все наши бедствия окончатся.
Давид был так добр, в преданность его можно было поверить на слово, и
бедная женщина, волнуемая, как все женщины, повседневными расходами, приняла
на себя тру4 избавить мужа от хозяйственных забот. Итак, она покинула
прелестную бело-голубую комнату, где, беседуя с матерью, занималась
рукоделием, и спустилась в одну из двух деревянных клеток в углу мастерской,
чтобы изучить торговый механизм типографии. И разве это не было героизмом со
стороны женщины, уже беременной? В течение первых месяцев после женитьбы
Давида рабочие, до той поры необходимые в деле, покинули один за другим
бездействующую типографию. Братья Куэнте, заваленные заказами, нанимали не
только местных мастеровых, прельщенных возможностью хорошего поденного
заработка, но и рабочий из Бордо, откуда являлись преимущественно
подмастерья, считавшие себя мастерами достаточно искусными, чтобы миновать
годы ученичества. Исследуя средства, какими еще располагала типография
Сешара, Ева обнаружила, что там всего лишь три работника. Прежде всего
Серизе - подмастерье, которого Давид привез с собою из Парижа; потом Марион,
привязанная к дому, как дворовый пес; наконец, Кольб, эльзасец, в прошлом
чернорабочий в типографии господ Дидо. Будучи призван на военную службу,
Кольб случайно попал в Ангулем, и там, на военном параде, незадолго до
окончания срока его службы, Давид увидел его и узнал. Кольб навестил Давида
и пленился толстухой Марион, открыв в ней все качества, какие человек его
сословия ищет в женщине: могучее здоровье, пышущее на щеках румянцем
кирпичного оттенка, мужскую силу, которая позволяла Марион с легкостью
подымать тяжелую форму с набором, щепетильную честность, которую весьма
ценят эльзасцы, преданность хозяевам, что свидетельствует о покладистом
характере, и, наконец, бережливость, которой она обязана была капитальцем в
тысячу франков, бельем, , платьями и кое-какими другими вещами, которые она
содержала с чисто провинциальной опрятностью. Марион, дородная и мощная
женщина лет тридцати шести, была польщена вниманием статного, крепкого, как
бастион, кирасира ростом в пять футов семь дюймов и, естественно, надоумила
его стать печатником. Когда эльзасец отбыл срок'
службы, Марион и Давид сделали из него довольно благовоспитанного
Медведя, не умевшего, однако, ни читать, ни писать. Набор так называемых
городских заказов в эти три месяца не настолько был обременителен, чтобы
Серизе один не мог бы с ним справиться. Одновременно наборщик, метранпаж и
фактор, Серизе осуществлял то, что Кант именует чудесной тройственностью: он
набирал, сам правил корректуру, записывал заказы и составлял счета; но чаще
он сидел без дела и читал романы в своей клетке в углу мастерской в ожидании
заказа на какую-нибудь афишу или пригласительные билеты. Марион, вышколенная
Сешаром-отцом, обрабатывала бумагу, смачивала ее, помогала Кольбу печатать,
складывать и обрезать листы, притом она хлопотала в кухне, а поутру шла на
рынок.
Когда Ева потребовала у Серизе отчета за первые полгода, оказалось, что
доход был равен восьмистам франкам. Расход же только на поденную оплату
Серизе и Кольба,- что составляло три франка в день, из которых первый
получал два франка, а второй один франк в день,- достигал шестисот франков.
А так как стоимость материала по выполненным и сданным заказам доходила до
ста с лишним франков, для Евы стало ясно, что в первое полугодие их семейной
жизни Давид понес ущерб, выразившийся в том, что он не оплатил помещение,
лишился процентов с капитала, представляемого ценностью оборудования и
патента, словом, того дохода, который обычно имеет печатник, не выдал
жалованье Марион, израсходовался на краску, на множество мелочей, именуемых
печатниками прикладом,- выражение, обязанное своим происхождением тем
квадратным кускам сукна или шелка, что употребляются в качестве прокладки
между пианом печатного станка и бумагой (декельная обтяжка), чтобы придать
больше упругости винту при нажиме на шрифт. Представив себе в общих чертах
возможности типографии и ее производительность, Ева поняла, какие малые
блага сулит эта мастерская, истощенная всепожирающей деятельностью братьев
Куэнте, одновременно бумажных фабрикантов, издателей, печатников,
обслуживающих епископство, город и префектуру. Газетка, которую два года
назад Сешары, отец и сын, продали за двадцать две тысячи франков, нынче
приносила годового дохода восемнадцать тысяч франков. Ева угадала расчеты,
скрытые под видимостью великодушия братьев Куэнте, которые предоставляли
типографии Сешара достаточно работы, чтобы она могла существовать, но не
настолько, что-
бы с ними соперничать. Приняв на себя ведение дел, Ева прежде всего
составила полную опись типографского оборудования. Она приказала Кольбу,
Марион и Серизе прибрать в мастерской, вычистить и привести все в порядок.
Затем однажды вечером, когда Давид после прогулки по полям воротился домой в
сопровождении старухи, которая несла за ним огромный узел с травами, Ева
обратилась к нему за советом, каким образом извлечь пользу из той рухляди,
что им оставил отец Сешар, и обещала самостоятельно вести дело. По совету
мужа г-жа Сешар употребила всю бумагу, какая еще оставалась в типографии, и
пустила ее в ход, чтобы печатать в две колонки, на одной стороне листа,
народные легенды с раскрашенными картинками, которые крестьяне наклеивают на
стенах своих хижин, как-то: "Вечный Жид", "Роберт-Дьявол", "Прекрасная
Магелона", сказания о чудесах. Кольб стал у Евы разносчиком. Серизе не терял
ни минуты; с утра до вечера он набирал эти наивные тексты с грубыми
рисунками. Марион их печатала. Г-жа Шардон взяла на себя все заботы по дому,
в то время как Ева раскрашивала гравюры. В два месяца благодаря
предприимчивости Кольба и его честности три тысячи лубочных картинок г-жи
Сешар были пристроены на двенадцать лье в окружности Ангулема и принесли
доходу триста франков, из расчета по два су за экземпляр, между тем как
изготовление их обошлось в тридцать франков. Но когда все окрестные лачуги и
кабачки расцветились этими легендами, надо было затеять какое-нибудь новое
дело, так как эльзасец не мог выезжать за пределы округа. Ева, перетряхнув
решительно все в типографии, нашла там полный набор клише, необходимых для
напечатания так называемого "Пастушеского календаря", в котором все Два дня спустя после получения этого ответа Еве пришлось взять
кормилицу: у нее пропало молоко. Когда-то она сотворила себе кумира из
своего брата, и вот теперь он осквернил себя, злоупотребив своими самыми
высокими дарованиями; короче, в ее глазах он упал в грязь. Это благородное
создание не могло поступиться честностью, щепетильностью, всеми семейными
святынями, взлелеянными у домашнего очага, еще столь непорочного, столь
лучезарного в провинциальной глуши. Итак, Давид был прав в своем
предвидении. Когда скорбь, наложившая свинцовые тени на ее нежное лицо,
понудила Еву открыться мужу в с дну из тех светлых минут, в которые
влюбленные супруги говорят по душе, Давид нашел слова утешения. Хотя он без
слез не мог видеть прекрасную грудь жены, иссушенную горем, видеть эту мать,
отчаявшуюся исполнить свой материнский долг, все же он старался ободрить ее,
подав ей некоторую надежду.
- Полно, мое дитя, твой брат грешил от избытка воображения. Так
естественно, что поэт жаждет нарядов из пурпура и лазури; его так страстно
влечет к пиршествам! Этот птенец так доверчиво попадается на приманку
роскоши, внешнего блеска, что бог простит его, если общество его и осудит!
- Но он нас губит!..- вскричала несчастная женщина.
- Нынче он нас губит, а тому несколько месяцев он нас спас, послав нам
свой первый заработок!-отвечал добрый Давид, который понимал, что, как ни
велико отчаянье жены, все же ее любовь к Люсьену скоро вернется.- Мерсье,
пятьдесят лет назад, сказал в своих "Картинах Парижа", что литература,
поэзия, искусство и наука, эти детища человеческого мозга, никогда не могли
прокормить человека; а Люсьен, как поэт, не поверил опыту пяти веков. Посев,
орошенный чернилами, дает всходы (если только он их дает!) лет десять,
двенадцать спустя, и Люсьен принял плевелы за пшеницу. Однако он познал
жизнь. Помимо того, что он обманулся в женщине, ему суждено было обмануться
в свете и в мнимых друзьях. Познание далось ему дорогой ценою, вот и все.
Наши деды говорили: "Береги честь смолоду..."
- Честь!..- вскричала бедная Ева.- Увы! Сколько бесчестного натворил
Люсьен!.. Писать против совести! Нападать на своего лучшего друга!.. Жить на
средства акт" рисы!.. Открыто показываться с ней! Пустить нас по миру!..
- Ну, это еще пустяки!..- вскричал Давид и умолк.
Он чуть было не обмолвился о подложных векселях своего шурина, но, к
несчастью, Ева заметила его оговорку, и ею овладело смутное беспокойство.
- Пустяки?-отвечала она.- А откуда возьмем мы три тысячи франков, чтобы
оплатить векселя?
- Прежде всего,- отвечал Давид,- Серизе возобновит договор на аренду
типографии. В течение полугода пятнадцать процентов с заказов,
предоставляемых ему Куэнте, принесли шестьсот франков дохода, да на
городских заказах он заработал еще пятьсот франков.
- Если Куэнте узнают об этом, они, пожалуй, побоятся возобновить
договор,- сказала Ева,- ведь Серизе - человек опасный.
- Э, пустое! - вскричал Сешар.- Еще несколько дней - и мы будем
богачами! А раз Люсьен будет богат, мой ангел, он станет воплощенной
добродетелью...
- Ах, Давид! Друг мой, друг мой, какое слово сказал ты! Стало быть, в
тисках нужды Люсьен бессилен против зла? Ты о нем такого же мнения, как и
господин д'Артез! Гениальность и бессилие несовместимы, а Люсьен слаб...
Ангел, которого не должно искушать, какой же это ангел?..
- Надобно знать, что это натура прекрасная лишь в своей среде, в своей
области, на своем небосводе. Люсьен не создан для борьбы, я избавлю его от
необходимости бороться. Видишь ли, я так близок к цели, что могу посвятить
тебя в свою работу.- Он извлек из кармана несколько листков белой бумаги
размером in octavo l, торжествующе взмахнул ими и положил их на колени
жены.- Стопа такой бумаги, формата "большой виноград", будет стоить не
дороже пяти франков,- сказал он, передавая образцы Еве, которая
рассматривала их с ребяческим удивлением.
- Ну, хорошо! А как же ты производил свои опыты?- спросила Ева.
- Я просто взял у Марион старое волосяное сито,- ответил Давид.
- И ты все же не удовлетворен? -спросила она.
- Вопрос не в способе производства, а в стоимости бумажной массы. Увы,
дитя мое! Я лишь один из последних, вступивших на этот тернистый путь.
Госпожа Массон еще в 1794 году пыталась переработать макулатуру в чистую
бумагу, она добилась своего, но чего это ей стоило! В 1801 году маркиз
Салсбери в Англии, а Сеген во Фран-
1 В восьмую долю листа (лат.).
ции пробовали вырабатывать бумагу из соломы. Наш обыкновенный тростник
arundo phragmitis послужил материалом для тех листов бумаги, которые ты
держишь в руках. Но я хочу испробовать и крапиву и чертополох,- чтобы
добиться дешевизны сырья, надо его искать среди растений, произрастающих на
земле, непригодной для обработки, или на болотах: даровое сырье! Весь секрет
в том, как обрабатывать стебли. Мой способ пока что еще недостаточно прост.
Ну что же! Несмотря на все трудности, я хочу поставить французское бумажное
производство в особое положение, подобное тому, какое занимает наша
литература; я хочу добиться, чтобы производство бумаги стало исключительным
правом нашей страны, как монополией Англии стали железо, каменный уголь,
гончарные изделия. Я хочу стать Жаккаром бумажного производства.
Ева встала, онемев от восторга, восхищенная простотой Давида; она
обняла его и прижала к своему сердцу, склонив голову ему на плечо.
- Ты вознаграждаешь меня, точно я уже сделал открытие,- сказал он.
Вместо ответа Ева обратила к нему прекрасное лицо, все в слезах, и
несколько секунд не могла вымолвить ни слова.
- Я обнимаю не гения,- сказала она,- а утешителя! Славе падшей ты
противопоставляешь славу восходящую, скорби, которую причинило мне падение
брата, ты противопоставляешь величие мужа... Да, ты будешь велик, как
Грендорж, Руве, ван Робе, как тот персианин, который открыл марену, как все
те люди, о которых ты мне рассказывал и чьи имена остались безвестными,
потому что, совершенствуя промышленность, они в тиши трудились на благо
человечества.
- Чем они заняты в такой час?..- сказал Бонифас.
Куэнте-большой прохаживался вместе с Серизе по площади Мюрье,
вглядываясь в освещенные окна, где на муслиновых занавесях вырисовывались
тени Евы и ее мужа: Куэнте каждый вечер в полночь приходил к Серизе, на
обязанности которого было следить за малейшим шагом его бывшего хозяина.
- Не иначе, как он показывает ей бумагу, которую изготовил утром,-
отвечал Серизе.
- Какое он применяет сырье? - спросил бумажный фабрикант.
- Ума не приложу,- отвечал Серизе.- Я пробил дыру в кровле, взобрался
наверх и наблюдал всю ночь напролет,
как мой Простак варил какое-то месиво в медном чане; но, как я ни
вглядывался в материалы, сваленные в углу, я заметил только, что сырье это
напоминает кудель...
- Не заходите чересчур далеко,- вкрадчивым голосом сказал Бонифас
Куэнте своему шпиону,- излишнее любопытство было бы нечестно!.. Госпожа
Сешар предложит вам возобновить договор на аренду типографии, скажите ей,
что вы-де сами желаете стать хозяином, предложите половину стоимости патента
и оборудования и, если она на это согласится, сообщите мне. Во всяком
случае, тяните канитель... ведь у них ни шиша? а?
- Ни шиша! -сказал Сериэе.
- Ни шиша,- повторил Куэнте-большой. "Они в моей власти",- сказал он
про себя.
Торговый дом Метивье и торговый дом братьев Куэнте, помимо своих прямых
занятий в качестве поставщиков бумаги и бумажных фабрикантов-типографов,
подвизались и в качестве банкиров; впрочем, они и не помышляли платить за
патент на право заниматься банковскими операциями. Государственная казна не
изыскала еще средств контролировать коммерческие сделки и понуждать всех,
кто тайно занимается банковскими операциями, брать патент банкира, который в
Париже, например, стоит пятьсот франков. Но братья Куэнте и Метивье хотя и
были, что называется, биржевыми зайцами, однако каждые три месяца пускали в
оборот на биржах Парижа, Бордо и Ангулема несколько сот тысяч франков.
Именно в этот вечер торговый дом братьев Куэнте получил из Парижа три
векселя по тысяче франков, подделанных Люсьеном. Куэнте-большой тотчас же
построил на этом долге чудовищное злоумышление, направленное, как будет
видно, против терпеливого и бесхитростного изобретателя.
На другой день в семь часов утра Бонифас Куэнте прогуливался у запруды,
питавшей его обширную писчебумажную фабрику и шумом своим заглушавшей
голоса. Он ожидал тут молодого человека, лет двадцати девяти, по имени Пьер
Пти-Кло, который вот уже шесть месяцев состоял стряпчим при суде первой
инстанции в Ангулеме.
- Вы обучались в ангулемском лицее вместе с Давидом Сешаром, не так
ли?-спросил Куэнте-большой, поздоровавшись с молодым стряпчим, который
поспешил явиться на зов богатого фабриканта.
- Да, сударь,- отвечал Пти-Кло, стараясь шагать в ногу с
Куэнте-большим.
- И вы, понятно, возобновили старое знакомство?
- Мы виделись раза два, не более, после его возвращения в Ангулем. А то
как же иначе? В будни я сижу в конторе или в суде; а в воскресенье и прочие
празднику занимаюсь, пополняю свое образование; посудите сами, рассчитывать
я могу только на свои собственные силы...
Куэнте-большой кивнул головой в знак одобрения.
- В первую нашу встречу с Давидом он спросил меня, чем я занимаюсь. Я
сказал, что, окончив юридический факультет в Пуатье, служил старшим клерком
у мэтра Оливе и что надеюсь, рано или поздно, стать его преемником.,. Я
более коротко знаком с Люсьеном Шардоном, или с господином де Рюбампре, как
теперь называет себя возлюбленный госпожи де Баржетон, с нашим великим
поэтом, короче, с шурином Давида Сешара.
- Почему бы вам не известить Давида о вашем назначении и не предложить
ему свои услуги,- сказал Куэнте-болыпой.
- Это не принято,- сказал молодой стряпчий.
- Он никогда не судился, у него нет своего поверенного, почему бы вам
не стать таковым,- отвечал Куэнте и под прикрытием своих очков смерил
взглядом щуплого стряпчего с головы до ног.
Сын портного из Умо, презираемый товарищами по коллежу, Пьер Пти-Кло,
казалось, страдал разлитием желчи. Землистый цвет лица изобличал застарелые
недуги, ночные бдения нищеты и безусловно низкие страсти. На обиходном языке
существует выражение, способное обрисовать этого малого в двух словах:
колючий, как заноза. Надтреснутый голос был в полном соответствии с его
кислой физиономией, тщедушной фигуркой и неопределенным цветом сорочьих
глаз. Сорочий глаз, по наблюдению Наполеона, признак криводушия. "Поглядите
на такого-то,- сказал он Ласказу, будучи на острове св. Елены, об одном из
приближенных, которого он отстранил от должности за разные неблаговидные
дела.- Как могло случиться, что я столь долгое время ошибался в нем. Ведь у
него сорочий глаз". Вот почему Куэнте-большой, вглядевшись внимательно в
невзрачного, хилого адвоката с лицом, изрытым оспой, с волосами столь
редкими, что лысина, начавшаяся со лба, обнажила уже и темя, сказал про
себя: "Такой, как ты, мне и надобен". И в самом деле, Пти-Кло, вполне
познавший всю тяжесть людского презрения, пожираемый жгучим желанием
возвыситься, дерзнул купить за тридцать тысяч франков дело
своего патрона единственно в расчете на выгодную женитьбу, надеясь, что
невесту, как водится, подыщет ему сам патрон, ибо кто же, как не он, более
всего заинтересован женить поскорее своего преемника и тем самым помочь ему
рассчитаться за приобретенную контору? Но еще более Пти-Кло рассчитывал на
самого себя, ибо он все же был человеком незаурядных качеств, хотя в основе
их лежала ненависть. Великая ненависть - великая сила! Существует огромное
различие между парижским стряпчим и стряпчим провинциальным, и
Куэнте-большой был чересчур хитер, чтобы не извлечь выгоды из страстишек
мелких ходатаев по делам. В Париже видный ходатай по делам, а таких там
много, обладает в некоторой степени качествами, отличающими дипломата;
крупные дела, широта интересов, значительность доверяемых ему вопросов
избавляют его от необходимости видеть в судопроизводстве лишь источник
обогащения. Судопроизводство, как оружие наступательное или оборонительное,
уже не составляет для него, как в былое время, средства наживы. В провинции,
напротив, ходатаи по делам занимаются тем, что в парижских конторах
именуется крючкотворством, короче сказать, составлением тьмы мелких актов,
которые обременяют дела судебными пошлинами и попусту поглощают гербовую
бумагу. Подобные мелочи весьма занимают провинциального стряпчего, он
искусственно увеличивает расходы, связанные с судопроизводством, между тем
как парижский стряпчий довольствуется вознаграждением. Вознаграждение - это
то, что клиент обязан уплатить, сверх судебных издержек, своему стряпчему за
более или менее успешное ведение его дела. Государственная казна взимает в
свою пользу половину судебных издержек, вознаграждение же полностью
поступает стряпчему. Скажем прямо! Вознаграждение выплаченное редко
находится в соответствии с вознаграждением обусловленным и достойным услуг,
оказанных искусным стряпчим. Парижские стряпчие, врачи, адвокаты относятся к
обещаниям своих клиентов с чрезвычайной осторожностью, как куртизанки к
посулам случайных любовников. Клиент до и после судебного разбирательства
может послужить темою для двух восхитительных жанровых картинок, достойных
кисти Мейссонье, и они, конечно, пришлись бы по вкусу почтенным стряпчим.
Существует еще одно различие между парижскими стряпчими и стряпчими
провинциальными. Парижский стряпчий редко защищает дело в суде, самое
большее, если он выступит ври докладе дела;
но в 1822 году в большей части округов (позже защитников развелось
великое множество) стряпчие начинают уже совмещать обязанности з
...Закладка в соц.сетях
