Жанр: Классика
Утраченные иллюзии
...оль
любовно выношенная, украшенная всей страстью его сердца, представлялась ему
единственным произведением, способным поспорить с поэзией Шенье. Бросив
порядочно фатовской взгляд на г-жу де Баржетон, он сказал: "К ней". Затем он
принял горделивую позу, чтобы произнести это стихотворение, исполненное
тщеславия, ибо (в своем авторском самолюбии) он чувствовал себя в
безопасности, держась за юбку г-жи де Баржетон. И тут Наис выдала женским
взорам свою тайну. Несмотря на привычку повелевать этим миром с высот своего
ума, она не могла не трепетать за Люсьена. На ее лице изобразилась тревога,
взгляды ее молили о снисхождении; потом она принуждена была потупить взор,
скрывая удовольствие, нараставшее по мере того, как развертывались следующие
строфы:
¶К НЕЙ§
Из громоносных сфер, где блещут свет и слава,
Где ангелы поют у трона первых сил,
Где в блеске зиждится предвечного держава
На сонмах огненных светил,
С чела стирая нимб божественности мудрой,
Простясь на краткий срок с надзвездной вышиной.
Порою в наш предел на грустный брег земной
Нисходит ангел златокудрый.
Его направила всевышнего рука,
Он усыпляет скорбь гонимого поэта,
Как ласковая дочь, он тешит старика
Цветами солнечного лета.
На благотворный путь слепца выводит он
И утешает мать животворящим словом,
Приемлет позднего раскаяния стон,
Бездомных наделяет кровом.
Из этих вестников явился к нам один,-
Алкающей земле ниспослан небесами,
В родную высь глядит он из чужих долин
И плачет тихими слезами.
Не светлого чела живая белизна
Мне родину гонца небесного открыла,
Не дивных уст изгиб, не взора глубина,
Не благодати божьей сила,-
Мой разум просветив, любовь вошла в меня,
Слиянья с божеством искать я начал смело,
Но неприступного архангела броня
Пред ослепленным зазвенела.
О, берегитесь же, иль горний серафим,
От вас умчится он в надзвездные селенья,
И не помогут вам обеты и моленья,-
Он слуха не преклонит к ним.
- Вы поняли каламбур?-сказала Амели г-ну дю Шатле, обращая на него
кокетливый взор.
- Стихи, как стихи, мы все их писали понемногу, когда кончали коллеж,-
отвечал барон скучающим тоном, приличествующим его роли знатока, которого
ничто не удивляет.- Прежде мы пускались в оссиановские туманы.
То были Мальвины, Фингалы, облачные видения, воители, со звездой на
лбу, выходившие из своих могил. Нынче эта поэтическая ветошь заменена
Иеговой, систрами, ангелами, крылами серафимов, всем этим райским
реквизитом, обновленным словами: необъятность, бесконечность, уединение,
разум. Тут и озера, и божественный глагол, некий христианизированный
пантеизм, изукрашенный редкостными вычурными рифмами, как тимпан - тюльпан,
восторг - исторг, и так далее. Короче, вы перенеслись в иные широты: прежде
витали на севере, теперь на востоке, но мрак по-прежнему глубок.
- Ежели ода и туманна,- сказала Зефирина,- признание, по-моему,
выражено чрезвычайно ясно.
- И кольчуга архангела прозрачна, как кисейное платье,- сказал Франсис.
Пускай правила учтивости и требовали из угождения г-же де Баржетон
открытого признания этой оды прелестным произведением, все же женщины,
разгневанные тем, что к их услугам нет поэта, готового возвести их в
ангельский чин, поднялись со скучающим видом, цедя сквозь зубы:
"Восхитительно, божественно, чудесно!"
- Ежели вы меня любите, не хвалите ни автора, ни его ангела,- властным
тоном сказала Лолотта своему дорогому Адриену, и тому пришлось подчиниться.
- Право, все это пустые фразы,- сказала Зефирина Фрэнсису.- Любовь -
поэзия в действии.
- Вы сказали, Зизина, то, что я думал, но не умел бы выразить так
тонко,- отвечал Станислав, самодовольно охорашиваясь.
- Чего бы я не дала, чтобы сбить спесь с Наис,- сказала Амели, относясь
к дю Шатле.- Она смеет еще изображать какого-то архангела, точно она выше
всех, а сама сводит нас с сыном аптекаря и повивальной бабки, братом
гризетки, типографским рабочим.
- Его отец торговал слабительным, жаль, что он не прочистил мозги
сыну,- сказал Жак.
- Сын идет по стопам отца, он угостил нас снотворным,- сказал
Станислав, приняв пленительнейшую позу.- Снотворное всегда остается
снотворным, я предпочел бы нечто другое.
И все, точно сговорясь, старались унизить Люсьена каким-нибудь
аристократически насмешливым замечанием. Лили, женщина набожная, почла
долгом милосердия преподать вовремя, как она выразилась, назидание Наис,
готовой совершить безумие. Дипломат Франсис взялся довести до развязки
глупый заговор, представлявший для этих мелких душ занятность драматической
развязки и тему для завтрашних пересудов. Бывший консул, мало расположенный
драться с юным поэтом, который, услышав оскорбительные слова в присутствии
возлюбленной, легко мог вспылить, понял, что надобно сразить Люсьена
священным мечом, против которого месть бессильна. Он последовал примеру,
который подал ловкий дю Шатле, когда речь зашла о том, чтобы принудить
Люсьена прочесть стихи. Он вступил в разговор с епископом и из коварства
поддерживал восторги его преосвященства, восхищенного одой Люсьена; затем он
стал картинно описывать, как мать Люсьена, женщина выдающаяся, но
чрезвычайно скромная, внушает сыну темы всех его сочинений. Для Люсьена
величайшее удовольствие видеть, что его обожаемой матери воздают должное.
Затронув воображение епископа, Франсис положился на случай, который
предоставил бы монсеньеру повод в разговоре обмолвиться подсказанным ему
обидным намеком. Когда Франсис и епископ опять приблизились к кружку, в
центре которого находился Люсьен, внимание людей, уже понудивших его испить
цикуты, возросло. Не обладая навыками света, бедный поэт глаз не отводил от
г-жи де Баржетон и неловко отвечал на неловкие вопросы, с которыми к нему
адресовались. Он не знал ни имени, ни титулов большинства присутствовавших и
не умел поддержать разговора с женщинами которые болтали всякий вздор,
приводивший его в смущение. Притом он чувствовал себя на тысячу лье от этих
ангулемских богов, именовавших его то г-ном Шардоиом, то г-ном де Рюбампре,
между тем как друг друга они называли Лолоттой, Адриеном, Астольфом, Лили,
Фифиной. Смущение Люсьена возросло до крайности, когда, приняв Лили за
мужское имя, он назвал господином Лили грубого г-на де Сеионша. Немврод
оборвал Люсьена, переспросив: "Что вам угодно, господин Люлю?" - причем г-жа
де Баржетон покраснела до ушей.
- Надобно быть совершенно ослепленной, чтобы принимать у себя и
представлять нам этого щелкопера! - сказал г-н де Сенонш вполголоса.
- Маркиза,- сказала Зефирина г-же де Пимантель шепотом, но так, чтобы
ее слышали,- не находите ли вы, что между г-ном Шардоном и г-ном де
Кант-Круа разительное сходство?
- Сходство совершенное,- улыбаясь, отвечала г-жа де Пимантель.
- Слава очаровывает, и в том не грех признаться,- сказала г-жа де
Баржетон маркизе.- Одних женщин пленяет величие, других ничтожество,-
прибавила она, взглянув на Франсиса.
Зефирина не поняла намека, ибо считала своего консула мужчиной весьма
изрядных качеств; но маркиза приняла сторону Наис и рассмеялась.
- Вы чрезвычайно счастливы, сударь,- сказал Люсьену г-н де Пимантель,
желавший найти повод назвать его де Рюбампре после того как ранее назвал
Шардоном,- вы, верно, никогда не скучаете?
- А вы быстро работаете? - спросила Лолотта таким тоном, каким сказала
бы столяру: "Как скоро вы можете смастерить ящик?"
Люсьен был ошеломлен таким предательским ударам, но он поднял голову,
услышав веселый голос г-жи де Бар-жетон:
- Душа моя, поэзия не произрастает в голове господина де Рюбампре, как
трава в наших дворах.
- Сударыня,- сказал епископ Лолотте,- безмерным должно быть наше
уважение к благородным умам, озаренным сиянием лучей господних. Поистине
поэзия святое дело. Да, творить - это значит страдать. Скольких бессонных
ночей стоили строфы, которыми вы только что восхищались! Почтите поэта своей
любовью; чаще всего он несчастен в жизни, но всевышним ему без сомнения
уготовано место на небесах среди пророков. Этот юноша - поэт,- прибавил он,
возлагая руку на голову Люсьена.- Неужто вы не видите на его прекрасном челе
печати высокой судьбы?
Обрадованный столь благородным заступничеством, Люсьен поблагодарил
епископа нежным взглядом, не ведая, что достойный прелат скоро станет его
палачом.
Г-жа де Баржетон метала во вражеский стан торжествующие взгляды,
которые, точно копья, вонзались в сердца ее соперниц, разжигая их ярость.
- Ах! Ваше высокопреосвященство,- отвечал поэт, надеясь поразить эти
тупоумные головы своим золотым скипетром,- люди в большинстве лишены и
вашего ума и вашего человеколюбия. Наши горести им чужды, наши труды
недоступны их пониманию. Рудокопу легче добыть золото из недр земли, нежели
нам извлечь наши образы из недр языка, наиболее неблагодарного. Ежели
назначение поэзии в том, чтобы вознести мысль на те высоты, откуда
она будет видна и доступна людям, поэт должен беспрестанно учитывать
возможности человеческого разума, чтобы удовлетворить всех; ему надобно
таить под самыми яркими красками логику и чувство - две силы, враждебные
друг другу; ему надлежит вместить в одно слово целый мир мыслей, представить
в одном образе целые философские системы; короче, его стихи лишь семена,
которые сулят цветами расцвесть в сердцах, отыскав в них борозды - следы
наших сокровенных чувств. Неужто, чтобы все изобразить, не надобно все
перечувствовать? И живо чувствовать, не значит ли страдать? Потому-то стихи
и рождаются лишь после мучительных блужданий по обширным областям мысли и
общества. Разве не бессмертны труды, коим мы обязаны творениями, жизнь
которых более близка нам, нежели жизнь существ, действительно живших на
земле, как то: Кларисса Ричардсона, Камилла Шенье, Делия Тибулла, Анжелика
Ариоста, Франческа Данте, Альцест Мольера, Фигаро Бомарше, Ребекка Вальтер
Скотта, Дон Кихот Сервантеса!
- А что вы нам создадите? - спросил Шатле.
- Возвещать о такого рода замыслах,- отвечал Люсьен,- не значит ли
выдать обязательство в гениальности? К тому же рождение столь блистательных
созданий требует большого житейского опыта, изучения страстей и пристрастий
человеческих, чего я еще не мог достичь. Но начало мною уже положено! - с
горечью сказал он, метнув в аристократический кружок мстительный взгляд.-
Мысль вынашивается медленно.
- Трудными будут ваши роды,- сказал г-н дю Отуа, прерывая его.
- Ваша добрая мать поможет вам,- сказал епископ.
При этих словах, столь искусно подсказанных, при этом отмщении, столь
желанном, глаза у всех заискрились от радости. У каждого на устах скользнула
улыбка аристократического удовлетворения, подчеркнутая запоздалым смехом
слабоумного г-на де Баржетона.
- Ваше высокопреосвященство, вы чересчур остроумны для нас, дамы вас не
поняли,- сказала г-жа де Бар-жетон, и ее слова оборвали смех и привлекли к
ней удивленные взоры.- Поэту, черпающему свои вдохновенные образы в библии,
истинной матерью является церковь. Господин де Рюбампре, прочтите нам
"Апостола Иоанна на Патмосе" или "Пир Валтасара", надобно показать его
высокопреосвященству, что Рим и поныне Magna parent' Вергилия.
Женщины обменялись улыбками, когда Наис произнесла два латинских слова.
Вступая в жизнь, и самые самонадеянные порою поддаются унынию. От
нанесенного удара Люсьен пошел было ко дну; но он оттолкнулся ногой и всплыл
на поверхность, поклявшись покорить этот кичливый свет. Точно бык,
пронзенный тысячью стрел, он вскочил, взбешенный, и готов был, повинуясь
желанию Луизы, прочесть "Апостола Иоанна на Патмосе", но уже карточные
столики приманили игроков, и они, войдя в привычную колею, смаковали
удовольствие, какого не могла им дать поэзия. Притом -месть стольких
раздраженных самолюбий не была бы полной, если бы гости не выразили своего
презрительного отношения к доморощенной поэзии в бегстве от общества Люсьена
и г-жи де Баржетон. У всех оказались свои заботы: тот повел беседу с
префектом об окружной дороге; этот высказал желание развлечься ради
разнообразия музыкой. Ангулемская знать, чувствуя себя плохим судьей в
поэзии, особенно любопытствовала узнать, какого мнения о Люсьене Растиньяки
и Пимантели, и вокруг них образовался кружок. Высокое влияние, которым в
округе пользовались эти две семьи, в особо важных случаях всегда
признавалось: все им завидовали и все за ними ухаживали, ибо каждый
предвидел, что их покровительство может ему понадобиться.
- Какого же вы мнения о нашем поэте и его поэзии? - обратился Жак к
маркизе, в имении которой он охотился.
- Что ж, для провинциальных стихов они недурны,- сказала она с
улыбкой.- Впрочем, поэт так хорош собою, что ничего не может делать дурно.
Все нашли приговор восхитительным и подхватили это суждение, влагая в
него более злой смысл, нежели того желала маркиза. Дю Шатле, уступая
просьбам, согласился аккомпанировать г-ну де Барта, и тот зарезал коронную
арию Фигаро. Поскольку уже были открыты двери для музыки, пришлось выслушать
в исполнения дю Шатле и рыцарский романе, сочиненной Шатобрианом во времена
Империи. Затем последовали пьесы в четыре руки, разыгранные девочками по
настоянию г-жи де Броссар, желавшей блеснуть перед г-ном де Севраком
талантом своей дорогой Камиллы.
' Великая мать (лат.))
Г-жа де Баржетон, оскорбленная пренебрежением, которое каждый выказывал
ее поэту, воздала презрением за презрение, удалившись в свой будуар на все
время, покуда занимались музыкой. За ней последовал епископ, которому
старший викарий объяснил глубокую иронию его невольной колкости, и он желал
искупить свою вину. Лаура де Растиньяк, плененная поэзией, проскользнула в
будуар тайком от матери. Усевшись на канапе со cferaHMM тюфячком и усадив
подле себя Люсьена, Луиза сказала ему на ухо, и никто того не заметил и не
услышал:
- Милый ангел, они тебя не поняли! Но... Твои стихи нежны, люблю их
повторять.
Люсьен, утешенный лестью, забыл на короткое время о своих горестях.
- Слава не дается даром,- сказала г-жа де Баржетон, пожимая ему руку.-
Терпите, терпите, мой друг, вы будете великим человеком, ценою мучений вы
обретете бессмертие. Я желала бы испытать всю тяжесть борьбы. Храни вас бог
от жизни тусклой, лишенной бурь, в ней нет простора для взмаха орлиных
крыльев. Я завидую вашим страданиям, вы по крайней мере живете! Вы
развернете свои силы, вас воодушевит надежда на победу. Ваша борьба будет
славной. Когда вы вступите в царственную сферу, где владычествуют высокие
умы, вспомните о несчастных, обездоленных судьбою, чей ум изнемогает,
задыхаясь в удушливой атмосфере нравственного азота, о тех, кто погибает,
сознавая постоянно, как хороша жизнь, но не имеет возможности жить, о тех,
кому даны зоркие глаза, но они так ничего и не увидели, о тех, кто рожден с
тонким обонянием, но вдыхал лишь запах ядовитых растений. Воспойте тогда
цветок, что вянет в чаще лесной, задушенный лианами, жадными, буйно
разросшимися травами, не обласканный солнцем, зачахнувший, не успев
расцвесть! Ужели это не поэма жестокой печали, не сюжет совершенной
фантазии? Какая возвышенная задача изобразить юную девушку, рожденную под
небом Азии, или дочь пустыни, заброшенную в какую-нибудь страну холодного
Запада: она призывает возлюбленное солнце, умирая от неизреченной тоски,
равно убитая холодом и любовью! То был бы образ многих существований.
- Тем самым вы изобразили бы душу, тоскующую о небесах,- сказал
епископ.- Некогда подобная поэма существовала, и я утешаюсь мыслью, что
"Песнь Песней" - один из ее отрывков.
- Напишите такую поэму,- сказала Лаура де Растиньяк, выражая наивную
веру в гений Люсьена.
- Франции недостает серьезной духовной поэмы,- сказал епископ.-
Поверьте мне: слава и богатство будут наградой талантливому человеку,
который потрудится ради религии.
- Он напишет, ваше высокопреосвященство,- сказала г-жа де Баржетон с
воодушевлением.- Разве идея поэмы не забрезжила уже, как пламя зари, в его
глазах?
- Наис пренебрегает нами,- сказала Фифина.- Что она там делает?
- Разве вы не слышите? - отвечал Станислав.- Она оседлала своего конька
и выезжает на громких фразах, у которых нет ни головы, ни хвоста.
Амели, Фифина, Адриен и Франсис появились в дверях будуара вслед за
г-жой де Растиньяк, которая искала дочь, собравшись уезжать.
- Наис,- заговорили сразу обе дамы, восхищенные случаем нарушить
уединение будуара.- Будьте так милы, сыграйте нам что-нибудь!
- Душеньки,- отвечала г-жа де Баржетон,- господин де Рюбампре прочтет
нам "Апостола Иоанна на Патмосе", дивную библейскую поэму.
- Библейскую! - удивленно повторила Фифина.
Амели и Фифина воротились в гостиную, принеся туда это слово, как пищу
для насмешек, Люсьен уклонился от чтения поэмы, сославшись на слабую память.
Когда он снова появился в гостиной, он уже ни в ком не возбудил ни малейшего
интереса. Каждый был занят беседой или игрой. Лучи поэтического ореола
померкли: землевладельцы не видели в нем никакого проку; люди с большими
претензиями опасались Люсьена, чувствуя в нем силу, враждебную их
невежеству; женщины, завидуя г-же де Баржетон, Беатриче этого новоявленного
Данте, как выразился старший викарий, обдавали его ледяным презрением.
"Вот каков свет!" - думал Люсьен, спускаясь в Умо по склонам Болье1,
ибо бывают в жизни минуты, когда предпочитаешь путь более долгий, чтобы
движением поддержать ход мыслей, теснящихся в голове, и отдаться их потоку.
Ярость непризнанного честолюбца отнюдь не обескуражила Люсьена, но придала
ему новые силы. Как все люди, вовлеченные инстинктом в высшие сферы прежде,
чем они обретут возможность там удержаться, он давал себе клятву
пожертвовать всем, лишь бы упрочить свое положение в обществе. Он шел и
попутно извлекал одну за другой отравленные стрелы, вонзившиеся в него; он
громко говорил с самим собою, он бранил глупцов, с которыми только что
столкнулся; он находил колкие ответы на глупые вопросы, которые ему
предлагались, и это запоздалое остроумие повергало его в отчаяние. Когда он
вышел на дорогу, ведущую в Бордо, что змейкой вилась у подножия горы вдоль
берега Шаранты, ему почудилось при лунном свете, как будто у самой реки, на
бревне неподалеку от фабрики, сидят Ева и Давид, и он спустился к ним по
тропинке.
Покуда Люсьен спешил на пытку, ожидавшую его в доме г-жи де Баржетон,
его сестра надела розовое перкалиновое платье в мелкую полоску, соломенную
шляпу и шелковую косынку; в этом простом одеянии она казалась нарядной, как
обычно случается с людьми, природное благородство которых сообщает прелесть
любому пустяку в их одежде. Потому-то Давид чрезвычайно робел перед нею,
когда она сбрасывала с себя рабочую блузу. Хотя типограф решил поговорить о
своих чувствах, все же он не знал, что сказать, когда рука об руку с
прекрасной Евой шел по улицам Умо. Любви сладостен этот благоговейный страх,
сходный со страхом верующих перед величием божиим. Влюбленные шли молча к
мосту Сент-Ани, направляясь на левый берег Шаранты. Ева, тяготясь молчанием
спутника, остановилась на средине моста, откуда открывался вид на пороховой
завод, чтобы полюбоваться на реку, раскинувшуюся широкой своей гладью, на
которую заходящее солнце в ту минуту бросило лучистую веселую дорожку.
- Прекрасный вечер! - сказала она в поисках темы для разговора.- Воздух
и теплый и свежий, цветы благоухают, небо чудесное.
- Все говорит сердцу,- отвечал Давид, пытаясь путем сравнений перейти к
своей любви.- Для любящих бесконечное наслаждение находить в причудливости
пейзажа, в прозрачности воздуха, в ароматах земли ту поэзию, что скрыта в их
душе. Природа говорит за них.
- И развязывает им язык,- сказала Ева смеясь.- Вы были так молчаливы,
покамест мы шли по Умо. Знаете ли, я была просто смущена...
- Я был поражен вашей красотою,- отвечал простодушно Давид.
- Стало быть, теперь я менее красива? - спросила она,
- О, нет! Но я так счастлив, гуляя с вами вдвоем, что...
Он остановился в совершенном смущении и стал смотреть на холмы, по
которым спускается дорога в Сент.
- Я очень рада, если наша прогулка доставляет вам хоть какое-то
удовольствие: вы из-за меня пожертвовали нынешним вечером, и я у вас в
долгу. Отказавшись пойти к г-же де Баржетон, вы поступили так же
великодушно, как и Люсьен, рисковавший разгневать ее своей просьбой.
- Не великодушно, а благоразумно,- отвечал Давид.- Мы тут одни под
небесами, и нет иных свидетелей, кроме камышей и прибрежных кустов Шаранты,
так позвольте мне, дорогая Ева, поделиться с вами своей тревогой, и причина
тому теперешнее поведение Люсьена. После того, что я ему сегодня высказал,
вы надеюсь, объясните мои опасения лишь чуткостью дружбы. Вы с вашей
матушкой сделали все, чтобы поставить Люсьена выше его положения; но, льстя
его тщеславию, не обрекли ли вы его неосмотрительно на великие муки? Откуда
он возьмет средства, чтобы вращаться в свете, куда влекут его желания? Я
знаю его! Он из всех натур, что любят пожинать плоды, не прилагая к тому
труда. Светские обязанности поглотят все его время, а время - единственное
достояние тех, у кого весь капитал - это их ум. Он любит блистать, соблазны
света разожгут в нем желания, а удовлетворить их не достанет никаких
средств; он станет проматывать деньги, а зарабатывать их не будет; вы
приучили его к мысли, что он великий человек; но прежде, нежели признать
чье-либо превосходство, свет требует блистательных успехов. Литературные же
успехи даются лишь уединением и упорным трудом. Чем возместит г-жа де
Баржетон вашему брату те долгие часы, что он провел у ее ног? Люсьен слишком
горд, чтобы принимать помощь от женщины, а мы знаем, что он еще чересчур
беден, чтобы бывать в ее обществе, притом вдвойне опустошающем. Рано или
поздно эта женщина бросит вашего милого брата, но прежде она внушит ему
пренебрежение к труду, привьет вкус к роскоши, презрение к нашей скромной
жизни, любовь к наслаждениям, склонность в праздности - этому распутству
поэтических душ. Неужто знатная дама забавляется Люсьеном, как игрушкой? Я
трепещу при одной этой мысли. Но, может быть, она любит его? Ну, тогда он
бросится к ее ногам очертя голову. А если она его не любит? Какое это будет
несчастье, ведь он от нее без ума!
- Сердце леденеет от ваших слов,- сказала Ева, остановившись у плотины,
преграждавшей течение Шаранты.-
Но покуда у матери достанет сил заниматься ее тяжелым трудом и покуда я
жива, мы, может быть, как-нибудь прокормим Люсьена, а там он станет на свои
собственные ноги. Мне грешно унывать,- сказала Ева с воодушевлением,- когда
трудишься для любимого существа, как можно поддаваться унынию и отчаянию?
Стоит только вспомнить, ради кого терпишь такие муки, если только это можно
назвать муками, и сердце радуется. О, не бойтесь, мы заработаем достаточно,
Люсьен будет принят в свете. Там его счастье.
— Там и его гибель,- возразил Давид.- Выслушайте меня, дорогая Ева.
Чтобы создать гениальное произведение, требуется не только настойчивость, но
и время, а для этого надобно обладать или солидным состоянием, или мужеством
глядеть открыто в глаза вопиющей нищете. Видите ли, Люсьен так страшится
нужды, он так упивается ароматами пиршеств, хмелем успехов, его самолюбие
так возросло в будуаре госпожи де Баржетон, что он испробует все средства,
лишь бы не быть отлученным; и вам, с вашим заработком, не угнаться за его
прихотями.
- Стало быть, вы не настоящий друг! - вскричала Ева в отчаянии.- Иначе
вы не стали бы нас так разочаровывать!
- Ева! Ева! - отвечал Давид,- я желал бы быть братом Люсьена. И вы одна
можете дать мне это право, которое позволит ему принимать от меня любую
помощь, а мне позволит посвятить ему свою жизнь с тою же святой любовью, с
какою вы идете на все жертвы ради него, но я иду на это, как рассудительный
человек. Ева, моя дорогая, любимая, не в вашей ли власти предоставить
Люсьену сокровищницу, откуда он мог бы черпать, не смущаясь? Разве кошелек
брата не то же, что собственный? Ежели бы вы знали, на какие мысли наводит
меня новое положение Люсьена! Мальчик желает бывать у госпожи де Баржетон?
Стало быть, ему не пристало работать у меня фактором, не пристало жить в
Умо, вам не пристало работать мастерицей, вашей матушке не пристало
заниматься своим ремеслом. Если бы вы согласились стать моей женой, все бы
уладилось: Люсьен мог бы жить у меня в мансарде, покуда я не отделаю ему
помещение над пристройкой в конце двора, в случае ежели отец не пожелает
вывести над домом третий этаж. Мы создали бы ему жизнь беззаботную, жизнь
независимую. Желание поддержать Люсьена придаст мне решимости разбогатеть, а
ради себя одного мне ее недоставало; но от вас зависит дать мне право на
такую преданность. Может быть, наступит день, когда он поедет в Париж,
единственное место, где он может действовать и где его таланты будут оценены
и вознаграждены. Жизнь в Париже дорога, и даже втроем нам все же трудно
будет его там содержать. Притом разве вы и ваша матушка не будет нуждаться в
опоре? Дорогая Ева, будьте моею женой
...Закладка в соц.сетях
