Жанр: Детская
Завтра утром, за чаем
...и ускорил особым катализатором все события,
поддал напряжения, и мой мотор заработал почти на износ, и папин, я думаю,
тоже.
Я снова лег, опять мне вдруг стало плохо, я даже забредил слегка или от
внезапно подскочившей температуры, или от усталости этих двух дней вполне
может быть, что мой грипп никуда и не делся, просто улизнул ненадолго, когда
я завелся от звонка Зинченко, а может, меня, нежную куколку, слегка продуло,
пока я гонял на "Пластик". Не знаю.
Я лежал и тихонечко бредил. Настойчиво во мне повторялись слова: "Так и
не позвонил Натке, а обещал. Так и не позвонил Натке, а обещал! Так и не..."
Потом мне стало казаться, что через равные интервалы звонит телефон,
Натка, я приподнимался с постели, и каждый раз оказывалось, что это липа,
моя бредовая ошибка. Я перестал подыматься и лежал тихо, но телефон звонил
каждую минуту, а мама почему-то не подходила. После началась легкая
карусель: то телефонный звонок, то звонок в дверь, то один, то другой, то
икс, то игрек, икс - игрек, икс - игрек, икс - игрек... Пи в кубе. Икс -
игрек - пи в кубе икс - игрек - пи в кубе. Пи-пи в павильоне в "Тропиках".
Фирменный морковный сок в специальном прозрачном кувшине на голове у
заблудившейся в дебрях Натки. Полный восторг.
- Тебе нравится "Восторг"? - не размыкая губ, спросил я, не зная еще,
долетит ли до нее мой голос. Она засмеялась. Тихий колокольчик!
- А нравится мчаться в "амфибии" с моей гениальной приставкой - прямо к
звездам в черном небе, обгоняя тяжеловозы-патрули?
Она опять засмеялась и сказала среди легкого звона:
- Эта вода такая же прохладная, как в колодце. Она тебе поможет. Я
спросил:
- Тебе нравятся фиолетовые купальники фирмы "Дельфин"? Тебе очень идет
фиолетовый купальник фирмы "Дельфин". Я помню, ты была в нем, когда мы в
бассейне "Факела" сдавали плаванье, это еще до того, как мы летали на Аякс
"Ц", до того, как я в тебя влюбился.
Колокольчики звенели не переставая.
- Пи логическое в четвертой фазе неминуемо стремится к нулю. Так? -
спросил я, почувствовав вдруг на своем лбу что-то холодное.
- Не обязательно, - сказала она.
- Какая приятная у тебя рука, - сказал я.
- Это не рука, это компресс с водой, прохладной, как в колодце.
- А на ней рука? Да? Я не ошибаюсь? Твоя ладошка?
- Не ошибаешься.
- Не убирай ее, пожалуйста.
- Хорошо. Не буду. А ты не прыгай, скоро все пройдет.
Дзинь-ля-дзинь колокольчики, все тише и тише.
- Я не буду прыгать, мне уже лучше, только Ты не убирай ладошку.
Я приоткрыл глаза и спросил:
- Что это было со мной? Вдруг совершенно внезапно накатило.
- Не знаю, - сказала она. - Накатило и укатило - какой-то легкий
приступ. Микропереутомление в кубе. Она тихо засмеялась.
- Мама просила передать, что поехала на космодром отвезти папе перед
полетом на Аякс "Ц" пирожки с картошкой. Она открыла мне дверь уже в пальто.
- Хорошо, что она не заглянула ко мне, - сказал я, снова закрывая глаза
и жутко боясь, что Натка уберет ладошку с моего лба. - Она бы разволновалась
и раскудахталась. Она, знаешь ли, парит надо мной, когда я болею. Когда мне
было пять лет, у меня температура подскочила однажды до сорока пяти и пяти
десятых градуса.
- Завиральные идеи, - сказала Натка. - Так не бывает.
- Вру. Мне было шесть лет, а температура была сорок шесть и шесть
десятых градуса.
- По-моему, у тебя уже все прошло, - сказала Натка и сняла ладошку и
теплый влажный компресс у меня со лба. Но я уже не осмелился просить ее не
убирать руки.
- Дай-ка я встану, - сказал я. - Все нормально.
- Цыц! - сказала Натка. - Молчать. Лежать. Не шевелиться. Поправляться.
Понял?
- Да мне вполне сносно, - сказал я.
- Задачка на догадливость, - сказала Натка. - Ну, слушай. Чем
занимается Н. Холодкова в течение дня, минус время занятий в школе,
учитывая, что учится она спустя рукава.
- Ноль информации, - сказал я. - Не знаю.
- Спокойно! Ты подумай, предположи.
- Фабрика дамских причесок, - сказал я.
- Глупышка! - она засмеялась. - Очень, очень редко.
- Сидишь одна у колодца.
- О-о-о! Низкий балл за поведение. Сто щелчков по носу. - И уже
серьезно: - И пожалуйста, я тебе тогда сказала - и все! Не надо трепать эту
тему.
- Ой, ну что ты! - Растерялся я ужасно. - Ты прости, что я ляпнул, я
думал, что...
- Все, все, забыли. Мчимся дальше. Что еще?
- Ну, читаешь, - сказал я, сбитый с толку тем, что сам только что
ляпнул: подслушанный телефонный разговор крепко сидел во мне, да и этот
идиотский приступ гриппа неизвестно какого названия - тоже, и что-то еще, я
пока не знал - что именно.
- Читают почти все, не подходит, - сказала Натка.
- Плаваешь на "Факеле", в фиолетовом купальнике.
- О, какая память! Снимается, не в счет. Я не занимаюсь хозяйством, не
шью, не вяжу, не участвую в радио- и телевикторинах и конкурсах, не хожу в
кружки самообразования, не посещаю студию живописи, клуб любителей
иностранных языков, зооуголок, курсы изучения проблемы языковой связи в
космосе, общество "Друзья дельфинов", секцию космоспелеологов и тэ дэ и тэ
пэ. Мысль ясна?
- Вполне.
- Так чем я занимаюсь?
- Не знаю.
- Вот и я не знаю. Слышал, наверное, историю о том, как славненькая
малышка с бантиками, Наташенька Холодкова из четвертого "д", получила
специальную премию Высшей Лиги за расчет малого биоускорителя. Слышал?
- Было дело.
- Обхохочешься. А ведь я с тех пор ни черта толкового не сделала.
- Ну и что? Понаделаешь!
- Болтушка ты! - Она пощекотала мне ухо. Дико приятно. - На тебя опять
накатывает? Как ты себя чувствуешь? Я, честно говоря, напугалась, когда
вошла.
- Сейчас как будто нормально.
- Умница. "А я расту, расту, расту!" - запела она модный вариант
французской песенки "Нас в галактике только двое". -За год я махнула на
шесть сантиметров.
- Тебе идет. Рост Дины Скарлатти.
- Ерунда! Ты читал Борисоглебского: "Химия мозга - память, интуиция,
гениальность"?
- Не-а.
- Глупочка! Я расту, а что-то там происходит с клетками мозга, что-то
меняется.
- Само собой.
- Во-во! И я вполне, вполне, вполне, может быть, может быть, может
быть, уже другая, другая, другая, чем в четвертом "д" - уже бездарь среднего
уровня.
- Спорно.
- А вдруг?! И кто-то уже хихикает, что меня держат в школе из-за
великого папы...
- Перегиб!
- И, допустим, это правда. Занимаю чье-то место. Я расту, расту, расту,
а сама об этом не знаю, не знаю, не знаю. Ужас как неловко. Ты когда-нибудь
думал об этом? Была мысль?
Она весело крутнула носом, снова пощекотала мое ухо, поджала губы и
изобразила, какая она на самом деле важная.
- Нет, - сказал я. Лицо у нее было такое дико симпатичное - не
передать. Только сейчас я как следует понял, что та фирменная крыса типа
"Восторг" была на нее совершенно, ну, абсолютно не похожа. - Нет, - добавил
я. - Еще и четверти не прошло, как я начал учиться в вашей сногсшибательной
школе. И с гениальностью, кажется, у меня пока все в порядке.
Наверное, это получилось у меня вроде бы как-то грустно, что ли, потому
что она не рассмеялась, а просто кивнула.
- То есть я понятия не имею, что я делаю! - сказала она. - А ведь надо
же что-то делать, а? "Мсье Рыжкин, слушаете ли вы по утрам "Нас в галактике
только двое"? Ваш вкус в кино?.." Нет, обязательно надо что-то делать! И я
имею в виду вовсе не науку. А что-то такое... чтобы, ну... в груди щемило...
Вдруг она привстала, наклонилась надо мной, положила обе ладошки на
плечи и спросила, глядя мне прямо в глаза:
- Скажи, это ведь ваша "амфибия" стоит возле дома, ваша?
- -Да, - сказал я, даже прошептал.
- Значит, все верно. Все правильно. Я однажды шла домой поздно вечером
и вдруг увидела издалека, что над моим домом зависла темная "амфибия",
внезапно она взмыла вверх, вертикально вверх, строго над моим домом и
исчезла в черном небе. Не знаю почему, но я почувствовала тогда, что это ты
за мной прилетал, только не была до конца уверена. Это ты был?
- Да. Да.
- Я тебя очень, очень, очень прошу, как-нибудь возьми меня с собой
погоняться на твоей "амфибии", а то на меня иногда такая тоска находит,
такая тоска...
Я почувствовал, что еще немного - и я зареву. Я лежал, почти закрыв
глаза, руки по швам, и не шевелился. С трудом, но все-таки я спросил то, что
цепко засело во мне, с того момента, как я очнулся от своего
микропереутомления в кубе.
- Скажи, Натка, а пока ты сидела, а я отключился, накатило, я ничего не
говорил? Ничего особенного?
- Нет, нет, - быстро сказала она, закрывая глаза. - Все было очень
хорошо. Очень.
Она снова положила мне руку на лоб, я тоже закрыл глаза, и минуты две
боролся с собой изо всех сил, чтобы не зареветь уже по-настоящему.
x x x
Что-то особенное висело в воздухе, в атмосфере, какие-то флюиды или
лучше - малюхасенькие нервные паутинки все, вроде бы, было как обычно, но
я-то знал, что папа должен за завтраком поговорить со мной. Я знал, как
трудно ему будет начать, никогда раньше мы дома об этом не говорили, тем
более что это была его идея, а я должен был либо одобрить ее, либо
забраковать (неплохая роль, правда?), и меня бесило, что папа должен искать
какой-то идиотский правильный ход для начала разговора. Мне кажется, я
напрягся не меньше, чем он, но, как говорят (я заметил) журналисты, "помог
случай". Керамические шестиугольники, на которые мама ставила горячие
кастрюли и сковородки, напоминали (графически) молекулу. Я никогда не
обращал на это никакого внимания (этого еще не хватало!), папа, я думаю,
тоже, но на этот раз он заметил и сказал, чуть неестественно засмеявшись:
- Наша семнадцатая. Знаешь, кстати, у меня есть одна мысль.
В эту секунду я вдруг понял, что совсем забыл о том, что если папа
сумеет придумать свою первую фразу (а он сумеет, любую - но сумеет), то
вторую, ответную, придется придумывать мне, а я ее не знаю, не позаботился.
Я так ясно ощутил вдруг, что не могу, не могу вот, и все тут, сказать ему:
"Давай, посмотрим", или: "Слушаю тебя", или (бодрое): "Черт побери, ну-ка,
валяй, сейчас разберемся", что совершенно для себя неожиданно схватил эту
шестиугольную подставку и шмякнул ее об пол, тихо крикнув:
- Вот так же мы и ее, заразу семнадцатую, разломаем... а потом -
перестроим!
Папа глядел на меня сумасшедшими, удивленными глазами, но его улыбка
была уже нормальной, чуть ли не радостной. Само собой, мама влетела с кухни
как пуля, услышав смертельный стон рушащегося домашнего хозяйства.
- Уронил, - сказал я. Папа добавил:
- Несчастный случай. Ничего, обойдемся, у нас их много.
Мама охнула для порядка и пошла заваривать чай, папа полез за бумагой и
авторучкой, я собрал с полу черепки, мы сели рядом, и папа написал на листе
бумаги длиннющую цепь Дейча-Лядова и подчеркнул нашу красавицу - семнадцатую
и почему-то двадцать шестую, о которой раньше мы никогда и не думали.
- Ого! - сказал я. - И до двадцать шестой дошло дело?! А верно, она
славная - усики, как у жучка?
- Усатенькая, - сказал папа. - Но на всякий случай можешь считать
двадцать шестую условно.
Он не записал формулу, а изобразил вид семнадцатой крупно и отдельно от
всей цепи, а двадцать шестую начертил таким же образом рядом.
- Итак, - сказал он. - Мы научились ломать семнадцатую, но не можем ее
перестроить. Почти все комбинации внутри цепи самой семнадцатой никакого
эффекта не дали. Конечно, можно варьировать и дальше, комбинаций еще
достаточно, но чует мое сердце - ничего у нас не выйдет. Я предлагаю (он
разорвал, сломал на чертежике семнадцатую) вот так и вот так. Мы включаем в
ее цепь субъединицу двадцать шестой, она вполне монтируется. Остатки мы
легко ликвидируем, понимаешь? В итоге - новая молекула, номер ее не важен,
просто новая молекула, какая нам по качеству и нужна. А семнадцатая и
двадцать шестая - тю-тю, исчезли за ненадобностью! - Он засмеялся очень
легко и весело. - Ну, как?
Я думал несколько минут, положив подбородок на край стола. Собственно,
вариант был идеальный, меня даже прошибла дрожь от мысли, что вот,
наконец-то, и, главное, он все сам, сам, - готовенькая, новая, такая, какая
нужна, молекула "ЭН" так и резвилась, так и сверкала у меня перед глазами,
но...
- Видишь ли, - сказал я. - Молекула годится, ты прав, но субъединица
двадцать шестой с семнадцатой не вяжется никак.
- Слушай, - сказал он. - Я уверен, ты упустил из виду новую "А-Люкс",
ну, эту печку Ухтомского. Или ты ее вовсе не знаешь. Она идеально держит
повышенное бэта-поле.
- Ой, пап!!! - обрадовался я. - Ну, конечно же, я знаю ее, вспомнил!
Она была в твоей статье, верно?! Погоди, сейчас вникну, - сказал я. - Так,
та-ак... н-да... - Я задумался. Он перестал улыбаться. - Н-да, - сказал я
через минуту. - Так-то оно так, но... - И тогда уже выложил все до конца: -
Но даже в бэта-поле нам не поднять ярусность до четырех, только до трех. Мне
так кажется...
- Почему? Я задумался.
- Для этого, по-моему, средняя группа в семнадцатой слишком слаба, а
она нам нужна, ее за здорово живешь не выкинешь, - сказал я.
Противно было это понять, но ничего не поделаешь, довод был веский. Мы
долго молчали. Краем глаза я быстро поглядел на папу - какая-то серая тень
мелькала по его лицу.
- Да, ты прав, - наконец, сказал он. - С этой "А-Люкс" вариант был
единственный. Ты прав. Да, ничего не поделаешь. Я доложу в группе, что этот
путь несостоятелен. Было решено, что раньше, чем считать на "Гигантах", я
посоветуюсь с тобой. Теперь считать бессмысленно. Ну, ладно, я побежал.
Пора.
И в этот момент (черт возьми, и зачем только эта мысль пришла мне в
голову, вернее, не именно эта мысль, а мысль произнести ее вслух?!) что-то
блеснуло у меня в голове, какой-то треск, щелчок - так всегда бывает, когда
какое-нибудь серьезное, стоящее соображение внезапно, откуда ни возьмись
врывается в меня...
- Смотри, пап! - сказал я и нарисовал семнадцатую молекулу, а внутри
ее, прямо в ее пузе - двадцать шестую. - Занятно, правда? Понимаешь что к
чему? Одна в одной, как матрешки. - Я поглядел на него, глаза его делались
все больше и больше, наполняясь каким-то странным блеском.
- Видишь, что получается - абсолютно нужный нам эффект конечного
результата. Нет, не лучше, чем в твоей идее, - такой же, но дело не в этом.
Тем более, что одну в одну никак и не загнать, невозможно, вообще
невероятно. Но сам замысел, а? Молекула в молекуле! А? Когда-нибудь сумеют!
Я так взвинтился от этой фантастической мысли, что позабыл про все на
свете и глядел на него не отрываясь, ожидая, что он скажет.
Он понял все. Все то, что не должен был бы понять, узнать от меня, а я
должен был бы скрыть от него - будь я поумнее, подогадливее.
- Да-а, это грандиозно, - сказал он чуть хрипловато. - Грандиозно!
Наивысший класс. Очень крепкие у тебя мысли, малыш. Очень! Остается только
преклоняться. Ну, пока. Мне пора.
Он стал быстро собирать портфель, но и как-то медленно одновременно,
вяло.
Хлопнула дверь, потом взревела и промелькнула за окном наша "амфибия",
и я долго еще сидел неподвижно, ошарашенный своей чертовой идеей, а еще
больше - своей фантастической глупостью и неосторожностью, и какой-то
противный привкус злобы на себя и на что-то еще появился у меня во рту.
x x x
Во второй половине этого дня произошли такие занятные события, что, в
известном смысле, их даже можно назвать, научными:
В тот день, когда я (не во сне, а наяву) был (с Наткой) в "Тропиках", я
должен был повидаться там с ребятами из старой школы. И я их там видел, и
ребят из новой школы тоже, но так и не подошел к ним и не поболтал ни о чем,
и, хотя было абсолютно понятно, почему моя жизнь в этот момент пошла по
особой специальной кривой (Натка, розарий), моя жизнь, в целом, поменяла
свой общий вид в несколько неполном, неверном направлении и была обязана в
соответствии с ее законами вернуться на прежний, абсолютно правильный,
точный путь: иначе она получилась как бы не моя.
Ну, это, конечно, шутка, но тем не менее, в этот день ко мне домой
приезжали Жека Семенов и Валера Пустошкин, а когда они ушли, заявились
ребята из новой школы. И те, и другие - в один день. И, главное, первые
совершен но не обиделись (хотя с ними-то я вроде бы был обязан
встретиться) и ничего к тому же не знали о том, что я болен. Плюс ко
всему, с ними, с Валерой и Жекой, дышать было легко, совершенно свободно:
после моего портрета в газете, статей, радиопередач и т. д. и т. п.
некоторые, узнав, что я - это я, начинали либо приставать ко мне, но с
каким-то особым отношением, либо, что еще хуже, стесняться, а мои ребята,
наоборот, хоть и засыпали меня вопросами и приставали выше нормы, но
относились ко мне так же нормально, по-человечески, как и раньше, - прямо
луч света в темном царстве.
- Так ты был тогда в "Тропиках"? - сказал Жека.- Мы думали, что тебя
вообще не было.
- Был, - сказал я. - Там целая история.
- Ага, - сказал Валера. - А девчонка ничего с тобой была, оч-чень
неплохая.
- Вполне хорошая, - сказал Жека.
Валера сказал:
- Тебе, конечно, неудобно было показать ей, какие у тебя
друзья-бандиты: у одного рот до ушей, а второй - рыжий...
- Это кто рыжий? Я рыжий? - заверещал Жека. - Повтори: я - рыжий?!
- А кто, я, что ли?
- Я рыжий?!
- Ну, ладно. Рыжий - я, а ты - рот до ушей.
- Повтори, что я рот до ушей!
- Неважно, кто - кто! Оба бандиты. Напугали Митькину девчонку, и она
увела его из парка.
- Да нет, - сказал я. - Просто... я торопился... ну...
- Точно, - сказал Жека. - Он торопился... Верно, Валера?
- Да мне надо было, в общем... в кино!
- В общем, - сказал Валера. - Ему было надо, необходимо, Джек, ты
понял? Уловил мысль?
- Ага!
И оба они захохотали.
Я подумал немного, как лучше, и тоже стал смеяться вместе с ними. И мы
похохотали так несколько минут в свое удовольствие, как в былые времена,
разве что в душе мне перед Наткой все равно было неудобно. Тема-то ее, о
ней...
- Ну, как там твой научный подвиг? - спросил Валера. - Ты из-за него
заболел? Что с тобой вообще такое?
- Да ну, чертов грипп. А вы-то там как, в футбол гоняете?
- Мало. Теперь все прыгают в высоту.
- Чего вдруг?
- Да у нас тут Жора Фараонов выступал.
- Ка-ак? Это тот одессит, который в Монтевидео мировой установил, два
пятьдесят? Гордость Одессы?
- Ну да!
- А чего он у нас-то делает?
- Да он докторскую пишет, по плазме. Прилетел к нашим плазмистам.
Кто-то пронюхал, и мы его пригласили.
- Потрясающе! И симпатичный?
- Что ты! Жутко симпатичный! Маленький, кривой, челочка такая - не
подходи! Ну а прыжок у него, сам знаешь, какой!
- Да-а, здорово.
- В школе у нас из-за тебя переполох, - сказал Жека. - Хотят ее назвать
твоим именем.
- Да бросьте вы!
- Нет, честно, - сказал Валера. - Не школу, конечно, это треп, а клуб
нашего класса "Орбита". Клуб имени Рыжкина. "Рыжкинз клаб". Понял? Это наша
Зоя Кузьминишна предложила и сообщила директору. Он - за, а мы - несколько
человек - против.
- Почему? - неожиданно для самого себя спросил я.
- Ага, ага, видишь!!! Гордый стал! Самолюбивый!
- Да нет, честно, просто хочется знать причину, а отказ правильный.
- Мы решили, что тебе это не понравится, человек-то ты нормальный.
Сегодня уже некоторых таскали к директору за отказ.
- Да бросьте вы!
- Честно. Ведь ты как бы гордость школы, а некоторые, получается, как
бы не уважают нашу школу, если отказываются. И тебя не уважают.
Я стал прыгать глазами с Жеки на Валеру - врут или нет, они оба стали
хохотать, и я тоже, потом нам надоело, но Валера сказал, что все-таки
правда: "Рыжкинз клаб".
Они посидели у меня еще с полчасика и вели себя нормально,
по-человечески, и я рассказал им немного (они просили) про мою новую школу,
про историю на Аяксе "Ц" и про пластмассу Дейча-Лядова, но, конечно, ни
слова о новом космолете.
Обедать они отказались (мама их просто умоляла), взяли по яблочку и
ушли, договорившись, что я обязательно к ним заскочу, когда поправлюсь.
И тут же, ну буквально через десять минут - дзынь, дзынь, дзынь! -
ввалились Веня Плюкат, Гаррик Петров и Утюг, ну, Ким Утюгов. Эти явились с
подарками: фрукты, торт, какое-то антигриппозное суфле "Спутник", черт те
что еще и два вполне ненормальных письма - от Эльзы Николаевны и директора
школы, мол, поправляйся, не болей, родной, и несколько слов о моей
гениальности и об их любви ко мне - уши вяли, честное слово. (Утюг читал, а
мы ржали.)
- Ты давай кончай грипп, - сказал Утюг. - Закругляйся с Дейчем-Лядовым
и опять в школу. Скукотища дикая, Вишнячихи надоели, и преподаватели
озверели, ни с того ни с сего - требования жуткие.
- Может быть, я и не вернусь, - сказал я.
- Эт-то как понимать? - спросил Гаррик Петров. - Бред сивой кобылы.
- И не бред, - сказал я. - Сами посудите. Допустим, закончится работа
успешно, и Лига решит: а зачем Рыжкину учиться дальше, при чем здесь
космомоделирование, если он уже и так вполне крепкий спец по пластмассе. И
оставят работать. Зачем школе на меня силы тратить? Логика здесь есть.
- Да-а, - сказал Веня. - Все может быть.
- А мне не хочется, - сказал я. - В школе все же лучше.
- Ну да, лучше, - сказал Гаррик Петров. - С удовольствием сбежал бы -
работать интереснее.
- А по-моему, и то, и то чепуха, - сказал Утюг. - Дикая скукота. Вот
представьте: Рыжкин задвинул грандиозную научную идею и, минуя учебу и
спецшколу, попадает в Высшую Лигу. Действительно, случай редчайший. Но
вдумайтесь повнимательней - это, в принципе, возможно, нам это известно. И
что бы в жизни с нами ни случилось, самое даже невероятное - это возможно,
это бывает, было, нам это известно. А чего не было - мы это можем
представить. Вот войдет сейчас человек, хвать нас быстро в ракету - и через
пять минут мы в Африке, купаемся в Конго. Трудно представить, фантастично,
но возможно. И что здесь нового? Африка? Да мы про нее с детства знаем, ну,
что она существует. Все одно и то же. Я вот читал в какой-то старой книжке,
что какую пьесу ни напиши, само-то содержание уже известно было, потому что
подсчитали, что сюжетов в жизни всего тридцать шесть штук. Кажется, тридцать
шесть.
- Ты у нас, Утюжок, философ, - сказал Венька.
- Он скептик, вот он кто, - сказал Гаррик Петров. - Точно, Утюг, ты
скептик, да? Ты скажи.
- Да ну, - сказал Ким. - Скептик-шмептик! Ужас до чего старое слово,
известное, надоевшее. Ничего нового.
- Надо, кстати, Рыжкину сообщить новость, - сказал Гаррик. - Кое-что
все же есть.
- Ага, свежачок, - сказал Венька.
- В общем, оказывается, - сказал Гаррик, - что недалеко от нас
открылась поварская спецшкола, в основном девчоночья. Строго говоря, она
смешанная, но молодых людей маловато, а у нас - наоборот, запоминай. Ну,
сначала они помалкивали, пока их школа оформлялась, набирала, так сказать,
силенок, а потом заговорили во весь голос. То ли они стали нашими шефами, то
ли мы их - я не разобрался, но один их класс пригласил наш класс на вечер.
Видишь ли, без тебя в классе мальчишек восемь человек, да еще Гриша Кау в те
дни улетел на Селену-вторую читать доклады селеновским школьникам, - я
пригласил на вечер ребят из других классов, потому что поварих было
пятнадцать. К тому же, чуяло мое сердце, там можно было шикарно пожрать, на
этом вечере, - опять-таки правильно было пригласить еще кой-кого: не
пропадать же добру. Честно говоря, шикарный был вечер. Это, знаешь ли, не
вечер с девчонками из театрального училища, те с гонором, мол, мы сами с
усами - мир искусства, а эти тихонькие, скромные, славные - ах-ах, физики,
математики, ученые! - глазки закатывают, а танцуют, как богини!!!
Утюг сказал:
- Мне торт та-ак понравился... Я, кстати, и твой кусок съел, с твоим
именем. Мы думали, ты будешь, не знали еще, что ты болен, и в списке ты был
они, видишь ли, засадили огромный торт и кремом сделали на нем все наши
фамилии - пальчики оближешь.
- А макароны с подливой помнишь? - сказал Венька. - Чудо, а не
макароны. А одна из них, самая красивая, в Гарьку влюбилась, факт.
- Ага, - сказал Гаррик. - Кроме концерта, ужина и танцев, с самого
начала был доклад, для знакомства, что ли: они о своем деле, мы о своем,
доклад я делал, - тыры-пыры, о науке, ну, сам понимаешь, и еще я им
рассказал об одном своем крупном открытии - она и влюбилась в меня с ходу.
Нет, честно. Во время танцев она даже потащила меня на кухню и мигом испекла
классные оладьи - я, когда мы с ней танцевали, сказал, что жутко люблю
оладьи.
- А кто играл? - спросил я. - Чья группа?
- Они ребят из Низких Температур пригласили, ну, этот квинтет, "Файв
блю бердз".
- Эти ничего, - сказал я.
- Цветомузыка у них дрянь, - сказал Утюг. - Слушай, Гаря, а ты женись
на своей, и мы каждую переменку будем к ней бегать вкусноту лопать. Вообще,
братцы, давайте все переженимся, каждому по поварихе, ну ее, науку, надоело.
- Точно, надоело, - сказал Гаррик. - Давайте, переженимся.
- Я не против, - сказал Венька.
Я вдруг подумал на полном серьезе, а как же я Натку брошу, нет,
невозможно, и еще подумал, что все они валяют дурака, когда говорят, что
наука им надоела,
...Закладка в соц.сетях
