Жанр: Детская
Секреты
...оторое она мне написала,
было сильно испачкано, все в пятнах от слез. Но теперь все в порядке, говорит она, здесь не так
уж плохо. А в последнем письме написала даже, что это блеск, супер и так далее. С тех пор я не
получала от нее писем уже сто лет. Хотя я написала ей три письма подряд.
Перейти в интернат - для меня это было бы ужасно, потому что я уверена, ничего
хорошего меня там не ждет. В интернатах полагается участвовать в коллективных играх,
командами, но меня никогда никто в свою команду не выберет. Учителя непременно будут
делать ехидные замечания на мой счет, а все девчонки объединятся против меня.
Но вот если меня переведут в интернат, где Миранда, она поддержит меня. Конечно, у нее
теперь есть новая лучшая подруга, я знаю, но, может быть, я смогу стать ее старой лучшей
подругой? И, может быть, интернат окажется не так уж и плох?
- А можно мне перейти в школу-интернат, где Миранда, папа? - спросила я, когда он
был уже внизу.
Он остановился и, вскинув голову, посмотрел на меня.
- Что?
По-видимому, он уже забыл, о чем мы только что говорили. Последнее время такое
случается с ним часто.
- Можно мне перейти в интернат, где Миранда? - повторила я. Голос не очень мне
повиновался. Хотя папа мой самый любимый человек в мире, последнее время я немного
побаиваюсь разговаривать с ним. Это потому, что он может ни с того ни с сего вскипеть и так
рявкнуть, словно он меня ненавидит.
То же случилось и на этот раз.
- Замолчи, ради бога! - прорычал он. То есть слова были другие. Гораздо хуже. - Ты,
верно, думаешь, что я печатаю деньги? Да ты знаешь, сколько этот чертов интернат стоит за
полгода? (Вместо "чертов" он тоже сказал другое слово.) Если надумала перейти туда, меня это
не касается. Обратись к своей мамаше.
- Но я вовсе не хочу в интернат, честное слово, не хочу, папа! Просто ты сказал, что,
может быть, я перейду в другую школу... - Я была уже в полном отчаянии, слезы катились по
щекам градом.
Когда я плакала, он всегда обнимал меня, вытирал мне лицо своим большим носовым
платком и называл своим маленьким Плаксой Винни. Но сейчас он только раздраженно
вздохнул:
- Хватит нюни распускать, Индия. Ты не младенец. Забудь про школу. Может, все
обернется для тебя хорошо. Ох, да прекрати же! Это мне бы сейчас впору слезы лить.
В общем, что-то сказал вроде этого.
И выскочил на улицу, оставив меня хлюпать носом на лестнице.
Я не знаю, в чем дело. Ненавижу, что он стал таким недобрым со мной. Мама-то всегда
была ко мне недобрая, хотя разговаривает сладко-сладко и все время улыбается.
Ну что ж, решила я, вот я им покажу! С дневником Анны поднялась наверх, на самый
верх, на чердак, по приставной лестнице. Вскарабкалась быстро, откинула крышку люка в полу,
на ощупь отыскала выключатель и опустила за собой крышку.
Здесь будет мое собственное убежище, вроде тайного убежища Анны Франк.
Ну, конечно, не совсем похожее. Это вроде бы мезонин, а вернее, просто чердак, где
находится резервуар с водой для отопительной системы и груды всякой всячины - ненужной
одежды, старой мебели, чемоданов и коробок с книгами. Я была здесь пару раз вместе с папой,
когда мы только переехали. Папа сказал, что оборудует здесь для меня специальную комнату
для игр, но у него так и не дошли до этого руки. Сейчас мама использует мезонин как склад для
старых "коллекций Мойи".
Я расшвыривала эти дурацкие узенькие топики и трусики, подхватывала то одно, то
другое и гримасничала. Самое ажурное, миниатюрное платьице скомкала и, как мячик, ногой
запустила в угол. Схватив в охапку несколько платьев, бросила на спинку старого кресла как
подушку, довольная, плюхнулась в него и немного попрыгала сидя. Потом подтянула ноги и,
скрестив их, взялась писать дневник.
Я писала, писала, писала. Долго.
Потом прислушалась.
Я ждала. Ждала, что Ванда станет звать меня. Потом мама. Потом папа.
Если судить по моему урчащему желудку, время ужина уже прошло. Я пожалела, что не
прихватила с собой какую-нибудь еду. Вспомнила о шоколадках "Марс", спрятанных под моей
подушкой, и рот сразу наполнился слюной.
Потом опять взялась за дневник.
Я ждала.
Может, я просто не слышу, что меня зовут оттуда, снизу? Я легла на пол и приложила ухо
к щели у люка. Было слышно, как в гостиной бормочет телевизор, потом донесся негромкий
свист кофейника на кухне. Почему они преспокойно смотрят телевизор и готовят кофе? Почему
не носятся по всему дому и не ищут меня?
Вдруг я услышала - шлеп-шлеп, шлеп-шлеп: это дурацкие шлепанцы Ванды, будто
игрушечные медвежата. Ну конечно, она меня ищет.
Но нет. Она прошлепала прямо в ванную комнату и пустила воду. А меня нет и нет,
сколько часов прошло! Меня мог зарезать грабитель, изнасиловать разбойник, могли похитить
иностранцы... Ванде-то что, ей наплевать. Я исчезла, меня нет, но это ведь не причина лишить
себя наслаждения подольше понежиться в горячей ванне.
Но мама? Папа? Я знаю: для моей мамы я - огромное разочарование (она постоянно
пользуется словом "огромный", говоря обо мне), но папа всегда уверял, что я для него свет в
окошке, глазурь на его пирожном, джем в его пончике, крем в его эклере. Сейчас пирожные
давно зачерствели. Папа не заметил, что меня нет, я исчезла. Никто не заметил.
Когда мне стало уже дурно от голода, я подняла крышку люка и, пошатываясь, спустилась
по чердачной лесенке. Я стояла на лестничной площадке, чувствуя себя так, словно вернулась
из другого мира. Ванду я обнаружила в ее комнате, все еще розовую после долгого купания; ее
волосы висели как морские водоросли. Она ела "Марс" и самозабвенно слушала свой плеер.
Увидев меня, она даже подскочила.
- Почему ты не искала меня? - потребовала я ответа.
Ванда недоуменно таращила на меня глаза.
- А зачем? Ты же здесь! - сказала она, откусывая еще немного от батончика "Марс".
- Где ты взяла этот батончик? - спросила я. - Уж не стащила ли из-под моей подушки?
- Твоя мама говорит, тебе нельзя есть "Марс", - сказала Ванда, громко чавкая.
- Ах ты свинья! - Я хотела выхватить у нее остаток батончика, но ее зубы оказались
проворнее. Мои глаза налились слезами.
- Не плачь, дурашка. Завтра я куплю тебе другой, - сказала Ванда.
Я выбежала из комнаты. Это были слезы бессилия и отчаяния, но Ванда никогда этого не
поняла бы.
Я спустилась вниз. Мама ходила взад-вперед по холлу и быстро-быстро говорила в
телефон:
- Послушай, это серьезно. Мне все равно, который сейчас час! Ты меня выслушаешь, и
не возражай! - объявила она. - Господи, я просто теряю голову!
Но она собиралась потерять голову не потому, что потерялась я. Речь шла о каких-то
неприятностях в связи с ее дурацкими моделями.
- Пурпурный цвет этой последней партии футболок совершенно неприемлем, не тот
оттенок. Он должен быть глубокого пурпурного цвета, практически цвета черной смородины, а
эта партия почти сиреневая... понимаешь, тут тонкость, трудно объяснить словами... - Она
прикрыла ладонью мембрану и по-петушиному вопросительно склонила голову набок. - Да,
дорогая? - спросила она одними губами.
Было совершенно очевидно: она не заметила моего отсутствия. Я могла бы исчезнуть,
пожалуй, на месяцы и остаться лишь в самом конце ее списка неотложных дел - гораздо,
гораздо ниже сиреневых футболок, которым следовало быть черносмородиновыми.
Папа тоже ничего не заметил. Он прилип к телевизору, шла программа "Кто хочет быть
миллионером?". Он даже не оторвал от экрана глаз, когда я вошла в комнату.
Не думаю, что я все еще люблю его.
Я не люблю никого.
О, Китти, моя дорогая Китти, как бы мне хотелось, чтобы ты была взаправдашней...
Глава 5
Дарлинг
Мне так хорошо здесь, у моей родной бабушки. Я действительно, в самом деле остаюсь
тут навсегда!
По правде сказать, несмотря на заверения Нэн, я вовсе не была уверена, что меня оставят
здесь и после праздников. В первый день Нового года она спросила меня, скучаю ли я по маме.
Я сказала: "Нет, ни капельки". Только это не совсем правда. Я вижу ее во сне каждую ночь.
Вижу и Терри, как он бьет ее, а я не могу его остановить, и тогда он бьет меня тоже. Иногда я
просыпаюсь с воплем.
Днем я тоже думаю о маме, особенно когда готовлю чашку чаю для Нэн. Я устраиваю ее
поудобней и, пока она маленькими глотками пьет чай, снимаю туфли на высоких каблуках и
массирую ей ноги. Точно так же я массировала ноги и маме. В этом я и вправду дока. Я умею
бережно оттянуть за кончики колготки, так, чтобы пальцы могли свободно расправиться.
Каждый пальчик поглаживаю отдельно, а потом долго-долго растираю подъем, потому что
знаю: именно тут больнее всего. Нэн довольно мурлычет, совсем как мама.
И вечером я тоже думаю о маме. В это время Терри всегда в пабе - так почему же она не
звонит мне? Я ужасно волновалась - а вдруг он и вправду сильно избил ее, может, дело дошло
до больницы! Я дождалась, когда Нэн ушла давать урок танцев, и позвонила домой.
Пальцы у меня так дрожали, что я едва сумела набрать номер. В трубке долго слышались
гудки, я так крепко зажмурилась, что в веках пульсировала кровь. И вдруг мамин голос:
"Алло?" - прямо мне в ухо. Голос был веселый, звонкий, беззаботный. Совсем не похоже
было, что она по мне хоть немножко скучает.
Я проглотила ком в горле, во рту у меня пересохло, я никак не могла заговорить.
Откуда-то издалека голос Бетани: "Кто звонит, мама?" Для меня это было как удар кулаком под
дых. Раньше Бетани никогда не называла ее "мамой". Я быстро положила трубку, не сказав ни
слова.
Я ждала. Она не набрала 14-71. Она мне не отзвонила.
Я не стану звонить ей снова. Да и ни к чему: знаю же, с ней все в порядке. Там Бетани и
Кайл, есть кому за ней присматривать. На них Терри набрасываться не будет, ведь он их отец...
Так что все там хорошо, просто замечательно. Замечательно. Замечательно.
Когда Нэн, разгоряченная и счастливая, вернулась домой после своего танцкласса, я
обеими руками крепко обвила ее шею.
- Обещай, что я могу остаться здесь навсегда, Нэнни, родная моя!
Она засмеялась:
- Да, я тебе обещаю! Сколько еще раз повторить, моя маленькая Дарлинг, сокровище
мое?
Она подняла меня, и я обхватила ее ногами вокруг талии, как будто я малютка Бритни.
Нэн стала кружиться со мной по гостиной, приговаривая: "Мое маленькое сокровище, мои
золотые колечки, мои серебряные браслеты, мой сверкающий бриллиантик, мой сияющий
сапфир, мой красный рубин".
Пэтси прыгала с нею рядом, отплясывая маленькую ирландскую джигу, ее юбка
взвивалась, открывая панталоны с оборочками.
Пока что я могу кое-как втиснуться в школьную форму Пэтси. Нэн скоро купит мне юбку
и блузку, они будут мои собственные, и еще несколько разных вещей не для школы, новые
брюки, и топики, и зимнее пальто, потому что мое единственное старое коричневое пальто из
шерстяной байки совсем потерлось, так что я выгляжу в нем как плюшевый мишка с
благотворительного базара. Только мне придется немножко подождать, потому что она уже
потратилась на мои чудесные новые очки, заказанные специально для меня, так что сейчас у
нее нет свободных денег.
Мне было немного не по себе, когда Нэн повела меня в школу. Блузка Пэтси мне очень
тесна подмышками, а ее плиссированная юбочка слишком уж открывала мои тощие ноги. У
Пэтси был только один школьный свитер, так что пришлось надеть свитер Вилли, хотя в нем
свободно поместились бы и я и Пэтси. Я просидела перед зеркалом целую вечность, стараясь
так взбить челку, чтобы не видно было шрама от пряжки Терри. Швы уже были сняты, но все
эти ужасные зигзаги - следы от них - остались. Нэн смотрела, как я причесываюсь, и такое у
нее было лицо, что казалось, она вот-вот заплачет.
- Все же мне очень хочется продать эту подлую тварь полиции, - сказала она.
- Не надо, Нэн! Он все выместит на маме.
- Не выместит, если угодит за решетку, где ему и место. - Нэн покачала головой. -
Господи, господи, какая же во всем этом ирония!
Она на минуту крепко зажмурилась, удерживая слезы. Я ласково погладила ее по плечу.
Пит - бойфренд моей Нэнни, отец Пэтси - действительно угодил за решетку. Только он в
самом деле славный и добрый человек. Даже Вилли и Лоретта чуть ли не молятся на него. А уж
Нэн его просто обожает. Он тоже по ней с ума сходит. Из-за этого и в беду попал. Сцепился в
баре с одним типом, мою бабушку защищал - тот пьянчуга начал к ней вязаться. У Пита в
руке был стакан, и пьяному парню в самом деле крепко досталось. Так крепко, что он умер. И
теперь Пит отсиживает срок за непредумышленное убийство. Нэн каждый месяц посещает его.
У нее есть медальон, половинка золотого сердечка, и она носит его на груди. Пит носит на шее
другую половинку. Дико романтично. Нэн очень-очень по нему тоскует, просто ужасно, но не
показывает виду, почти никогда.
Я сказала, что ей лучше бы выплакаться, дать волю своим чувствам, от этого станет легче.
В ответ Нэн расхохоталась и сказала, что я просто умора. Во всяком случае, она немножко
повеселела.
В школу мы отправились втроем - Нэн, Пэтси и я. Вилли учится в единой средней
школе , а Лоретта сейчас вообще в школу не ходит, с тех пор как у нее Бритни. Я немного
оробела, когда мы шли через школьный двор, особенно когда все друзья Пэтси столпились
вокруг нас и разглядывали меня, гадая, кто я: странная какая-то девочка, и одета странно,
словно с чужого плеча...
- Это моя Дарлинг, - объявила Нэн так, что было ясно: она и в самом деле гордится
мной.
Я сразу взбодрилась, хотя несколько девчонок хихикнули, услышав мое имя. Пэтси
быстро чмокнула меня - на счастье. Потом мы с Нэн пошли к директрисе миссис Паркер.
- Это моя внучка Дарлинг. Теперь она живет со мной, - сказала Нэн, сжав мое плечо. -
Я пришла записать ее в вашу школу.
Я думала, меня захотят проэкзаменовать по английскому языку или математике, но
миссис Паркер сразу меня записала. Когда я вошла в класс, все уставились на меня. Я тоже
старалась рассмотреть всех, глаза мои перебегали от одной девочки к другой, я ведь всегда ищу
ту, кто бы мог стать моей самой близкой подругой, но пока не нашла. Все первые ученицы с
промытыми до блеска волосами и в аккуратной школьной форме всякий раз сторонятся меня,
словно боятся, что у меня гниды. Те, что понеряшливей, в заляпанных пятнами трикотажных
блузах, тоже меня не привлекают, потому что я люблю учиться, а они ведут себя как дурочки.
Одни учительницы меня любят, другие нет. В последней моей школе они называли меня
Мисс Всезнайка. Я слышала, как они обсуждали меня в учительской. Моя новая учительница,
мисс Стрэнд, словно бы колеблется. Может, думает, что я глуховата. Обращаясь ко мне,
говорит очень м-е-д-л-е-н-н-о и без конца твердит, чтобы я не расстраивалась, если не могу
выполнить задание. Просто удивительно, что она не посадила меня за последнюю парту и не
дала какую-нибудь книжку с картинками, как тем детям, которым не очень дается чтение.
И с моим именем она никак не могла примириться, ее губы всякий раз подергивались,
словно она с трудом удерживалась от смеха. Девочек тоже раздражало мое имя. Они прозвали
меня совсем не оригинально: Бездарлинг.
- Думаешь, только у тебя проблемы с именем, Дарлинг? - сказал Вилли, когда мы пили
чай. - Это ж каким надо быть твердолобым, чтобы назвать своего сына Вилли?
- А вот ты сейчас получишь крепким орешком по своей твердолобой башке, - сказала
Нэн, делая вид, что собирается запустить в него орехом. - Что, девчонки здорово попортили
тебе настроение, Дарлинг?
- Нет-нет, это пустяки, Нэн. Я привыкла. Так всегда бывает, когда я прихожу в новую
школу, - сказала я, уплетая за обе щеки яйцо, бекон, сосиску, помидоры, грибы и чипсы.
Просто удивительно, как вкусно все у Нэн. И готовит она сама - никаких тебе "сбегай вниз,
принеси мне чипсиков". Она меня и стряпать учит. Сегодня я была ответственная за сосиски, и
Нэн сказала, что я все сделала замечательно и что у меня прямо дар все схватывать на лету.
- В скольких же школах ты уже побывала, Дарлинг? - спросила Нэн.
- О господи, даже не знаю, Нэн. Их было так много...
Мама жила в самых разных местах с самыми разными типами. Как только у нее
появляется новый хахаль - тут же и новое жилье и новая школа. Это ужасно - все время быть
"новенькой". Не успеваешь даже запомнить имена всех одноклассников. Я запоминала только
тех девочек, которые первыми начинали меня задирать. Мальчики, те никогда ко мне не
приставали, но почти везде находилась небольшая группа девчонок, которые оттесняли меня в
угол в раздевалке, толкали в коридорах, норовили дать подножку на игровой площадке.
Это все пустяки. Я могу постоять за себя. Пусть у меня не так много силенок, но я
СИЛЬНАЯ. Конечно, в драке я одолеть не могу, но, когда нужно, умею нанести крепкий удар.
Не кулаками - словом: в устной форме выдаю им тексты из "Пыток для Терри", и они сразу
прикусывают язычки. А некоторые даже заплачут, причем самые заядлые. После такого
"сражения" я остаюсь в одиночестве. Но и это не беда. Правда. Мне нравится мое собственное
общество.
А вообще-то школа не так и важна. Вот дом - дом важен. Иногда я встаю очень рано,
действительно очень-очень рано, когда все остальные еще спят, даже малютка Бритни. Я
бесшумно кружу по дому босиком, счастливая, что это мой дом и я в нем живу. Я провожу
рукой по мягкому кожаному дивану в гостиной, трусь щекой о диванные подушки в золотистом
бархате, погружаю ноги в черно-белый пушистый ковер, сшитый из обрезков меха, пальцами
обеих рук пробегаю по большой желтой лампе. Я люблю эту высокую витую полупрозрачную
лампу, в которой ровно, медленно и непрерывно поднимается и опадает подсвеченная снизу
маслянистая жидкость.
Пока все еще спят, я заглядываю к каждому. Моя семья. Пэтси всегда спит, свернувшись
аккуратным клубочком, по одну сторону рядом с ней дремлет голубой кролик, по другую - на
корточках сидит коала. Мне нравится, что у нее есть любимые игрушки. Хотя она и не играет с
ними по-настоящему. Она даже не дала им имена, они просто Кролик и Мишка. Странно,
почему Пэтси не называет меня Девочка.
Вилли спит, вытянувшись во весь рост, и, конечно, у него нет никаких любимых игрушек.
Он лежит пластом на спине, раскинув руки, а ноги его торчат из-под одеяла. В его комнате
воздух всегда спертый из-за старых носков, так что я там не задерживаюсь. Вот бы он
разозлился, если б узнал, что я сую нос в его комнату. Однажды он сбросил с себя одеяло, и я
видела его в трусах!
Лоретта иногда тоже спит в нижнем белье, но оно у нее такое хорошенькое, изящное, и
она выглядит очень славно, хотя из-за туши для ресниц у нее всегда черные круги под глазами,
так что это немного портит впечатление. Бритни спит в своей кроватке, у Лоретты в ногах.
Обычно на ней премиленькие ползунки из желтой пушистой материи, они очень хорошо
смотрятся рядом с ее желтой куклой. Время от времени Бритни тихонько причмокивает
губками. Она такая прелесть.
Часто я на цыпочках спускаюсь на кухню, чтобы согреть ее бутылочку к тому времени,
когда она просыпается, - около шести. Потом согреваю чай и несу чашку в комнату Нэн. Как
она хороша, с этими ее длинными светлыми волосами, которые веером накрывают подушку, а в
ее любимых ночных сорочках из черного кружева она кажется мне настоящей кинозвездой,
хотя на лице у нее уже появились морщинки.
"Это оттого, что смеюсь часто", - говорит Нэн. Она и вправду всегда смеется. И от этого
становится так хорошо на душе, чувствуешь себя такой защищенной и такой счастливой! Если
мне случается разбудить ее, она никогда не кричит на меня и не гонит из комнаты. Наоборот,
улыбается так, что веришь: она действительно рада меня видеть.
- Привет, мое маленькое сокровище, Дарлинг моя, - говорит Нэн.
Она устраивается поудобнее на своей розовой подушке и отхлебывает чай маленькими
глотками. Я забираюсь в ее постель и сворачиваюсь, прильнув к ней. Не могу понять мою маму.
Почему она вечно рвется вон из дома? Почему уходит с этими ужасными ее дружками? Она
даже не знает точно, кто мой отец, так что и я не могу знать его. Вообще-то мне до лампочки. Я
никогда не любила ни одного из моих отчимов, поэтому думаю, что мой настоящий отец
ничуть их не лучше. Но Терри - Терри ХУЖЕ их всех.
Хочу, чтобы мне больше не снилось, что он приходит сюда, чтобы забрать меня.
Индия
Дорогая Китти,
я ненавижу школу. Ненавижу всех учителей. Ненавижу всех девчонок. Но особенно
ненавижу Марию и Алису.
Стоит мне пройти мимо них, они нарочито приподымают брови и давятся смехом. Уже и
другие девочки начинают вести себя так же. А когда я отвечаю в классе, они дружно вздыхают.
Но разве я виновата, что знаю много всякой всячины. Что дурного в том, что человек неглуп?
Как бы мне хотелось не ходить в школу! Может, однажды я удеру с уроков, тайком
проберусь домой и спрячусь в мезонине на целый день, как настоящая Анна Франк.
Сегодня я попала в беду из-за дневника моей дорогой Анны. Миссис Гибс объявила, что
тема сегодняшнего урока - дневники, и начала рассказывать об Анне Франк. Потом стала
читать отрывок из ее "Дневника". Я почувствовала, что лицо у меня горит, мне казалось, она
читает мой дневник. Учительница читала самую важную книгу двадцатого столетия, а
несколько девочек, вместо того чтобы слушать, дурачились и баловались! Какое оскорбление
для Анны! Это было невыносимо.
Миссис Гибс продолжала читать, ее голос звучал так торжественно и зловеще... это же
совсем не похоже на полную жизни, горячо на все откликавшуюся Анну! Несколько девочек
хихикали, а я беспокойно ерзала, стараясь как-то оградить себя от "исполнения" миссис Гибс.
Кончилось тем, что я уронила голову на парту и зажала уши руками.
- Индия?!
Я подскочила. Отреагировала на ее голос уж слишком ретиво.
- Что с тобой? Ты даже не слушаешь? - Миссис Гибс смотрела на меня обиженно. - А
я-то думала, уж кому-кому, а тебе непременно будет интересна Анна Франк.
- Да, мне она интересна.
- Тогда будь добра, сядь как следует и сосредоточься.
Миссис Гибс продолжила свое тяжеловесное чтение изящной прозы Анны, выбрав
отрывок, который значит для меня так много - тот, где Анна отчаянно тоскует по реальной,
невымышленной подруге. Я слушала с искренней болью. Алиса прошептала какую-то глупость,
и Мария задохнулась от смеха.
- Право же, девочки! - возмутилась миссис Гибс, шумно захлопнув дневник Анны. -
Вам пора бы уже и повзрослеть немного. Мария, в этом нет ничего смешного.
- Простите, миссис Гибс, - сказала Мария сдавленным голосом. - Но что же было
потом с Анной Франк? Она так и пряталась в своем убежище до самого конца войны?
Миссис Гибс сняла очки, протерла стекла полой своего кардигана. Без очков ее глаза были
какими-то неприятно розовыми и голыми.
- К сожалению, история Анны кончилась плохо. Ее семью схватили и отправили в
концентрационный лагерь.
- Этот урок похож на концентрационный лагерь, - шепнула Алиса.
Мария захихикала.
Я встала, мои щеки пылали.
- Ну как можно быть такими глупыми! - закричала я.
- Индия! - воскликнула миссис Гибс.
Все воззрились на меня. Теперь мое лицо стало таким же огненным, как мои волосы.
Я чувствовала, что вся горю.
- Концентрационные лагеря - это самое ужасное место, какое придумано человеком.
Неужели вы не слышали о газовых камерах? Там почти все умирали. Людей отправляли в
вагонах для скота, они оставались там в полной темноте по нескольку дней. Многие умирали
еще в пути. Когда наконец добирались до места, фашисты разделяли семьи. Анне не позволили
остаться с ее отцом. Потом им приказывали раздеться догола и...
- Этого достаточно, Индия, - сказала миссис Гибс.
- ...головы всем брили наголо, и потом содержали в ужасных, грязных, промерзших
насквозь бараках и не давали почти никакой еды, только прогорклые объедки, так что в конце
концов все заболевали самыми ужасными болезнями. Мама Анны умерла, потом умерла ее
сестра Марго, и бедная Анна осталась совершенно одна. Потом она заболела брюшным тифом и
тоже умерла в ужасных мучениях...
- Индия! - Миссис Гибс схватила меня за плечи и силой посадила на место. - Ну-ка,
успокойся!
- Но это правда!
- Я знаю. Но думаю, нам не следует задерживаться на таких омерзительных вещах. Из-за
тебя остальные девочки чувствуют себя подавленными.
- Но мы и должны чувствовать себя подавленными. Анна умерла. Умерло шесть
миллионов евреев.
- Да, я знаю. Это ужасно. Но все это было давно. Плакать из-за этого сейчас глупо.
Я сердито провела по глазам тыльной стороной ладони. И вскинула подбородок,
показывая, что нисколько не стыжусь своих слез. Миссис Гибс вздохнула и продолжила урок.
Она больше не говорила об Анне. Быстренько переключилась на дневники Сэмюэла Пипса .
Когда прозвенел звонок и все пошли по домам, миссис Гибс подозвала меня.
- Я хочу поговорить с тобой, Индия. Мне очень жаль, что тебе было так тяжело во время
урока, - сказала она. - На меня большое впечатление произвело то, что ты так много знаешь
об Анне Франк. Я понимаю, ее история потрясла тебя. И все-таки я не могу допустить, чтобы
ты так кричала в классе.
- Но остальные ведь ничего не понимали. Они смеялись и отпускали дурацкие шутки.
- Знаю, Индия. Это неприятно. Но тебе не следует так сильно волноваться. Ты слишком
чувствительна и чересчур эмоционально все воспринимаешь, дорогая. Это немножко
нервирует.
Я не считаю себя слишком чувствительной. По-моему, это другие недостаточно
чувствительны. Но я знаю, в этом причина, что большинству людей я не нравлюсь. Не только
Марии и Алисе. Все девочки считают меня странной. Даже Миранда, которая ведь и правда
была моей лучшей подругой, часто говорила мне, что я в самом деле со сдвигом. Мама тоже
вечно вздыхает и твердит, что не следует держаться эдакой трагедийной королевой. Ванда
постоянно советует не вешать нос. Папа раньше подбрасывал меня вверх и тряс до тех пор,
пока я не начинала визжать, - это была такая игра: вытрясти из меня все мои тревоги.
Давным-давно не играли мы в эту игру. Может, потому, что я стала слишком большая. А может
быть, даже папа меня уже не любит.
Я стояла перед миссис Гибс, и у меня опять полились слезы. Мне
...Закладка в соц.сетях
