Жанр: Детская
Принц и нищий
...ря де Базана
[обнищавший испанский дворянин, атаман разбойничьей шайки, беззаботный,
великодушный рыцарь ("Рюи Блаз" Виктора Гюго)]. Его камзол и штаны были из
дорогой материи, но материя выцвела и была протерта до ниток, а золотые
галуны плачевно потускнели; брыжи на воротнике были измяты и продраны,
широкие поля шляпы опущены книзу; перо на шляпе было сломано, забрызгано
грязью и вообще имело изрядно потрепанный вид, не внушавший большого
уважения; на боку у незнакомца болталась длинная шпага в заржавленных
железных ножнах. Задорная осанка сразу выдавала в нем лихого забияку. Речь
этого диковинного воина была встречена взрывом насмешек и хохота,
посыпались крики: "Вот еще один ряженый принц!" - "Берегись, приятель,
своего языка, не то наживешь с ним беды!" - "У, какие у него злые глаза!"
- "Оттащи от него мальчишку, волоки щенка в пруд!"
Мгновенно осуществляя эту счастливую мысль, кто-то схватил принца за
шиворот, но незнакомец так же мгновенно обнажил шпагу и свалил дерзкого
наземь звонким ударом плашмя. Тотчас же десять голосов закричало: "Убить
этого пса! Бей его! Бей!" И толпа набросилась на воина; а тот прислонился
к стене и, как безумный, размахивал длинной шпагой, раскидывая вокруг себя
наступавших. Жертвы падали справа и слева, но толпа, топча их ногами,
накидывалась на героя с неослабевающей яростью. Минуты его были, казалось,
уже сочтены и гибель неизбежна, как вдруг затрубила труба и чей-то голос
загремел:
- Дорогу королевскому гонцу!
Прямо на толпу скакал конный отряд. Все бросились кто куда, врассыпную,
а храбрый незнакомец подхватил принца на руки и скоро был далеко от толпы
и вне опасности.
Но вернемся в ратушу. Заглушая шумное ликование пирующих, внезапно в
залу ворвался чистый и четкий звук рога. Мгновенно наступила тишина, и в
глубоком безмолвии раздался один голос - голос вестника, присланного из
дворца. Все как один человек встали и обратились в слух.
Речь гонца завершилась торжественным возгласом:
- Король умер!
Словно по команде, все склонили головы на грудь и несколько мгновений
оставались в полном молчании, потом бросились на колени перед Томом,
простирая к нему руки с оглушительными криками, от которых, казалось,
задрожало все здание:
- Да здравствует король!
Взоры бедного Тома, ослепленного этим поразительным зрелищем,
растерянно блуждали по сторонам и остановились на принцессах, опустившихся
перед ним на колени, потом на лорде Гертфорде. На лице его выразилась
решимость. Он нагнулся к лорду Гертфорду и шепнул ему на ухо:
- Скажи мне правду, по чести, по совести! Если бы я сейчас отдал
приказ, какого никто не имеет права отдать, кроме короля, был бы этот
приказ исполнен? Никто не встал бы и не крикнул бы "нет"?
- Никто, государь, ни один человек в целом королевстве. В лице твоем
повелевает владыка Англии. Ты - король, твоя воля - закон.
Тогда Том проговорил твердым голосом, горячо, с большим одушевлением:
- Так пусть же отныне воля короля будет законом милости, а не законом
крови. Встань с колен и скорее в Тауэр! Объяви королевскую волю: герцог
Норфолкский останется жив!
Слова эти мгновенно были подхвачены и, передаваясь из уст в уста,
облетели весь зал. И не успел Гертфорд выйти, как стены ратуши снова
потряс оглушительный крик:
- Кончилось царство крови! Да здравствует Эдуард, король Англии!
12. ПРИНЦ И ЕГО ИЗБАВИТЕЛЬ
Выбравшись из толпы, Майлс Гендон и маленький принц разными задворками
и закоулками стали пробираться к реке. Они легко, без помехи дошли до
Лондонского моста, но тут снова попали в густую толпу. Гендон крепко
держал за руку принца - нет, короля, - потрясающая новость уже разнеслась
по всему городу, и мальчик слышал, как тысячи голосов повторяли зараз:
"Король умер!" При этой вести леденящий холод проник в сердце несчастного,
бездомного сироты, и он задрожал всем телом. Он сознавал, как велика его
потеря, и был глубоко огорчен ею, потому что беспощадный тиран, наводивший
ужас на всех, всегда был добр и ласков к нему. Слезы застилали мальчику
глаза, и все окружающие предметы представлялись ему словно в тумане. В эту
минуту он чувствовал себя самым покинутым, самым отверженным и забытым
существом во всем мире. Но вдруг иные возгласы донеслись до него, прорезая
ночь, словно раскаты грома:
- Да здравствует король Эдуард Шестой!
При этих криках глаза принца засверкали, он весь с головы до пят
затрепетал от гордости.
"Ах, - думал он, - как это замечательно и как странно: _я - король_!"
Наши друзья с трудом пролагали себе путь сквозь густую толпу,
заполнявшую мост. Этот мост был прелюбопытным явлением: он существовал уже
шестьсот лет и все это время служил чем-то вроде очень людной и шумной
проезжей дороги, по обе стороны которой, от одного берега до другого,
тянулись ряды складов и лавок с жилыми помещениями в верхних этажах. Мост
сам по себе был чем-то вроде отдельного города; здесь была своя харчевня,
были свои пивные, пекарни, мелочные лавки, свои съестные рынки, свои
ремесленные мастерские и даже своя церковь. На двух соседей, которых он
связывал воедино, на Лондон и Саутворк, мост смотрел как на пригороды и
только в этом видел их значение. Обитатели Лондонского моста составляли,
так сказать, корпорацию; город у них был узенький, всего в одну улицу
длиною в пятую часть мили. Здесь, как в деревне, каждый знал подноготную
каждого, знал всех предков своего соседа и все их семейные тайны. На
мосту, само собою, была и своя аристократия - почтенные старинные роды
мясников, пекарей и других, по пятьсот - шестьсот лет торговавшие в одних
и тех же лавчонках, знавшие от доски до доски всю славную историю моста со
всеми его диковинными преданиями, эти уж всегда и говорили особым,
"мостовым" языком, и думали "мостовыми" мыслями, и лгали весьма
пространно, выразительно и основательно, как умели лгать лишь на мосту.
Население моста было невежественно, узколобо, спесиво. Иным оно и быть не
могло: дети рождались на мосту, вырастали на мосту, доживали там до
старости и умирали, ни разу не побывав в другой части света, кроме
Лондонского моста. Эти люди, естественно, воображали, что нескончаемое
шествие, двигавшееся через мост день и ночь, смешанный гул криков и
возгласов, ржание коней, мычание коров, блеяние овец и вечный топот ног,
напоминавший отдаленные раскаты грома, - было единственной ценностью во
всем мире. Им даже казалось, что они вроде как бы ее хозяева, владельцы.
Так оно и было - по крайней мере в те дни, когда король или какой-нибудь
герой устраивал торжественную процессию в честь своего благополучного
возвращения на родину: жители моста всегда могли за известную плату
показывать из своих окон зевакам это пышное зрелище, потому что в Лондоне
не было другого места, где шествие могло бы развернуться такой длинной,
прямой, непрерывной колонной.
Люди, родившиеся и выросшие на мосту, находили жизнь во всех иных
местах нестерпимо скучной и пресной. Рассказывают, будто некий старик
семидесяти одного года покинул мост и уехал в деревню на покой, но там он
целые ночи ворочался в постели и был не в состоянии уснуть - так угнетала,
давила и страшила его невыносимая тишь. Измучившись вконец, он вернулся на
старое место, худой и страшный, как привидение, и мирно уснул, и сладко
грезил под колыбельную песню бурливой реки, под топот, грохот, гром
Лондонского моста.
В те времена, о которых мы пишем, мост давал своим детям "предметные
уроки" по истории Англии; он показывал им посиневшие, разлагавшиеся головы
знаменитых людей, надетые на железные палки, которые торчали над воротами
моста... Но мы отклонились от темы.
Гендон занимал комнату в небольшой харчевне на мосту. Не успел он со
своим юным приятелем добраться до двери, как чей-то грубый голос закричал:
- А, пришел, наконец! Ну, теперь уж ты не убежишь, будь покоен! Вот
погоди, я истолку твои кости в такой порошок, что, быть может, это научит
тебя не запаздывать... Заставил нас ждать столько времени!..
И Джон Кенти уже протянул руку, чтобы схватить мальчугана.
Майлс Гендон преградил ему дорогу:
- Не торопись, приятель! По-моему, ты напрасно ругаешься. Какое тебе
дело до этого мальчика?
- Если тебе так хочется совать нос в чужие дела, так знай, что он мой
сын.
- Ложь! - горячо воскликнул малолетний король.
- Прекрасно сказано, и я тебе верю, мой мальчик, - все равно, здоровая
у тебя голова или с трещиной. Отец он тебе или нет, я не дам тебя бить и
мучить этому гнусному негодяю, раз ты предпочитаешь остаться со мной.
- Да, да... я не знаю его, он мне гадок, я лучше умру, чем пойду с ним.
- Значит, кончено, и больше разговаривать не о чем.
- Ну, это мы еще посмотрим! - закричал Джон Кенти, шагнув к мальчику и
отстраняя Гендона. - Я его силой...
- Только тронь его, ты, двуногая падаль, и я проколю тебя, как гуся,
насквозь! - сказал Гендон, загородив ему дорогу и хватаясь за рукоять
шпаги. Кенти попятился. - Заруби у себя на носу, - продолжал Гендон, - что
я взял этого малыша под защиту, когда на него была готова напасть целая
орава подобных тебе негодяев и чуть было не прикончила его; так неужели ты
думаешь, что я брошу его теперь, когда ему грозит еще худшая участь? Ибо,
отец ты ему или нет, - а я уверен, что ты врешь, - для такого мальчика
лучше скорая смерть, чем жизнь с таким зверем, как ты. Поэтому проваливай,
да поживее, потому что я не охотник до пустых разговоров и не очень-то
терпелив от природы.
Джон Кенти отступил, бормоча угрозы и проклятия, и скоро скрылся в
толпе. А Гендон со своим питомцем поднялся к себе на третий этаж,
предварительно распорядившись, чтобы им принесли поесть. Комната была
бедная, с убогой кроватью, со старой, поломанной и разрозненной мебелью,
тускло освещенная двумя тощими свечками. Маленький король еле добрел до
кровати и повалился на нее, совершенно истощенный голодом и усталостью. Он
целый день и часть ночи провел на ногах - был уже третий час - и все это
время ничего не ел. Он пробормотал сонным голосом:
- Пожалуйста, разбуди меня, когда накроют на стол! - и тотчас же впал в
глубокий сон.
Смех заискрился в глазах Гендона, и он сказал себе:
"Клянусь богом, этот маленький нищий расположился в чужой квартире и на
чужой кровати с таким непринужденным изяществом, как будто у себя, в своем
доме, - хоть бы сказал "разрешите мне", или "сделайте милость, позвольте",
или что-нибудь в этом роде. В бреду больного воображения он называет себя
принцем Уэльским, и, право, он отлично вошел в свою роль. Бедный,
маленький, одинокий мышонок! Без сомнения, его ум повредился из-за того,
что с ним обращались так зверски жестоко. Ну что же, я буду его другом, -
я его спас, и это сильно привязало меня к нему; я уже успел полюбить
дерзкого на язык сорванца. Как бесстрашно сражался он с обнаглевшею чернью
- словно настоящий солдат! И какое у него миловидное, приятное и доброе
лицо теперь, когда во сне он забыл свои тревоги и горести! Я стану учить
его, я его вылечу; я буду ему старшим братом, буду заботиться о нем и
беречь его. И кто вздумает глумиться над ним или обижать его, пусть лучше
сразу заказывает себе саван, потому что, если потребуется, я пойду за
мальчугана хоть в огонь!"
Он наклонился над принцем и ласково, с жалостью, с участием смотрел на
него, нежно гладя его юные щеки и откидывая со лба своей большой загорелой
рукой его спутавшиеся кудри. По телу мальчика пробежала легкая дрожь.
"Ну вот, - пробормотал Гендон, - как это благородно с моей стороны -
оставить его неукрытым! Чего доброго, простудится насмерть! Как же мне
быть? Если я его возьму на руки и уложу под одеяло, он проснется, а ведь
он так нуждается в отдыхе".
Гендон поискал глазами, чем бы накрыть спящего, но ничего не нашел.
Тогда он снял с себя камзол и укутал принца.
"Я привык и к стуже и к легкой одежде, - подумал он. - Холод и сырость
мне нипочем".
И он зашагал взад и вперед по комнате, чтобы хоть немного согреться,
продолжая разговаривать сам с собой:
"В его поврежденном уме засела мысль, что он принц Уэльский. Странно
будет, если здесь у меня останется принц Уэльский, в то время как
подлинный принц уже не принц, а король... Но его бедный мозг свихнулся на
одной этой выдумке и не сообразит, что теперь уж ему надо забыть о принце
и величать себя королем... Я целых семь лет провел в заточении, на
чужбине, и ничего не слыхал о доме, но если мой отец жив, он охотно примет
несчастного мальчика и великодушно приютит его под своим кровом ради меня,
точно так же и мой добрый старший брат Артур. Мой другой брат, Гью... Ну,
да я размозжу ему череп, если он вздумает вмешиваться не в свое дело, это
злое животное с сердцем лисы! Да, мы поедем туда - и возможно скорее".
Вошел слуга с дымящимся блюдом, поставил его на сосновый столик,
придвинул стулья и ушел, полагая, что такие дешевые жильцы могут
прислуживать себе сами. Стук хлопнувшей двери разбудил мальчика; он
вскочил и сел на кровати, радостно озираясь вокруг; но тотчас же на лице
его выразилось огорчение, и он пробормотал про себя с глубоким вздохом:
- Увы, это был только сон! Горе мне, горе!
Тут он заметил на себе камзол Майлса Гендона, перевел глаза на самого
Гендона, понял, какую жертву тот ему принес, и ласково сказал:
- Ты добр ко мне! Да, ты очень добр ко мне! Возьми свой камзол и
надень, больше он мне не понадобится, - затем он встал, подошел к
умывальнику, помещавшемуся в углу, и остановился в ожидании. Гендон с
веселым оживлением сказал:
- Какой у нас чудесный ужин! Мы сейчас поедим на славу, потому что еда
горяча и вкусна. Не горюй: сон и еда сделают тебя опять человеком!
Мальчик не отвечал, он устремил на высокого рыцаря пристальный взгляд,
полный сурового изумления и даже некоторой досады.
Гендон в недоумении спросил:
- Чего не хватает тебе?
- Добрый сэр, я хотел бы умыться...
- Только-то? Ты можешь делать здесь что тебе вздумается, не спрашивая
позволения у Майлса Гендона. Будь как дома, не стесняйся, пожалуйста.
Но мальчик не трогался с места и даже раза два нетерпеливо топнул
маленькой ногой. Гендон был совсем озадачен.
- Что с тобою? Скажи на милость.
- Пожалуйста, налей мне воды и не говори столько лишних слов!
Гендон чуть было не расхохотался, но, сдержавшись, сказал себе:
"Клянусь всеми святыми, это восхитительно!" и поспешил исполнить просьбу
своего дерзкого гостя. Он стоял подле, буквально остолбенев, пока его не
вывел из оцепенения новый приказ:
- Полотенце!
Майлс взял полотенце, висевшее под самым носом у мальчика, и, ни слова
не говоря, подал ему. Потом он стал сам умываться, а его приемный сын в
это время уже уселся за стол и готовился приступить к еде. Гендон поспешил
покончить с умыванием, придвинул себе другой стул и хотел уже сесть, как
вдруг мальчик с негодованием воскликнул:
- Остановись! Ты хочешь сидеть в присутствии короля?
Этот удар поразил Гендона в самое сердце.
"Бедняжка! - пробормотал он. - Его помешательство с каждым часом
растет; и это понятно: после той важной перемены, какая произошла в
государстве, он воображает себя _королем_! Ну что же, надо мириться и с
этим, иного способа нет, - а то он еще, чего доброго, велит заключить меня
в Тауэр". И, довольный этой шуткой, он отодвинул свой стул, стал за спиной
короля и начал прислуживать, как умел, по-придворному.
За едой королевская суровость мальчугана немного смягчилась, и, едва он
насытился, у него возникло желание поболтать.
- Ты, кажется, назвал себя Майлсом Гендоном, так ли я расслышал?
- Так, государь, - отвечал Майлс и про себя добавил:
"Если уж подделываться к безумию этого бедного мальчика, так надо
именовать его и государем и вашим величеством; не нужно ничего делать
наполовину; я должен войти в свою роль до тонкости, иначе я сыграю ее
плохо и испорчу все это доброе дело, дело любви и милосердия".
После второго стакана вина король совсем согрелся и сказал:
- Я хотел бы узнать тебя ближе. Расскажи мне свою историю. Ты храбр, и
вид у тебя благородный, - ты дворянин?
- Наш род не особенно знатный, ваше величество. Мой отец - мелкий
барон, выслужившийся из дворян, сэр Ричард Гендон, из Гендонского замка,
близ Монксголма, в Кенте.
- Я не припомню такой фамилии. Но продолжай, расскажи мне свою историю.
- Рассказывать придется немного, ваше величество, но, может быть, это
позабавит вас на полчаса, за неимением лучшего. Мой отец, сэр Ричард,
человек великодушный и очень богатый. Матушка моя умерла, когда я был еще
мальчиком. У меня два брата: Артур - старший, душою и нравом в отца; и Гью
- моложе меня, низкий, завистливый, вероломный, порочный, лукавый, сущая
гадина. Таким он был с самого детства, таким был десять лет назад, когда я
в последний раз видел его, - девятнадцатилетний, вполне созревший подлец;
мне было тогда двадцать лет, Артуру же двадцать два. В доме, кроме нас,
жила еще леди Эдит, моя, кузина, - ей было тогда шестнадцать лет, -
прекрасная, добросердечная, кроткая; дочь графа, последняя в роде,
наследница большого состояния и прекращавшегося после ее смерти графского
титула. Мой отец был ее опекуном. Я любил ее, она меня. Но она была с
детства обручена с Артуром, и сэр Ричард не потерпел бы, чтобы подобный
договор был нарушен. Артур любил другую и убеждал нас не падать духом и не
терять надежды, что время и счастливая судьба помогут каждому из нас
добиться своего. Гью же был влюблен в имущество леди Эдит, хотя уверял,
что любит ее самое, - но такова была его всегдашняя тактика: говорить
одно, а думать другое. Однако его ухищрения не привели ни к чему:
завоевать сердце Эдит ему так и не удалось; он мог обмануть одного лишь
отца. Отец любил его больше всех нас и во всем ему верил. Гью был младший
сын, и другие ненавидели его, - а этого во все времена бывало достаточно,
чтобы завоевать благосклонность родителей; к тому же у него был
вкрадчивый, льстивый язык и удивительная способность лгать, - а этими
качествами легче всего морочить слепую привязанность. Я был сумасброден,
по правде - даже очень сумасброден, хотя сумасбродства мои были невинного
свойства, ибо никому не приносили вреда, - только мне. Я никого не
опозорил, никого не разорил, не запятнал себя ни преступлением, ни
подлостью и вообще не совершил ничего, не подобающего моему благородному
имени.
Однако мой брат Гью умел воспользоваться моими проступками. Видя, что
Артур слаб здоровьем, и надеясь извлечь выгоду из его смерти, если только
удастся устранить меня с дороги, Гью... Впрочем, это длинная история, мой
добрый государь, и не стоит ее рассказывать. Короче говоря, младший брат
очень ловко преувеличил мои недостатки, выставил их в виде преступлений, и
в довершение всех своих низких поступков он нашел в моей комнате шелковую
лестницу, подброшенную им же самим, и при помощи этой хитрости, а также
показаний подкупленных слуг и других лжесвидетелей убедил моего отца,
будто я намерен увезти Эдит и жениться на ней наперекор его воле.
Отец решил отправить меня на три года в изгнание. "Эти три года, вдали
от Англии и родительского дома, - сказал он, - может быть, сделают из тебя
человека и воина и хоть отчасти научат тебя житейской мудрости". За эти
годы моего долгого искуса я участвовал в континентальных войнах, изведал
суровую нужду, тяжкие удары судьбы, пережил немало приключений, а в
последнем сражении я был взят в плен и целых семь лет томился в чужеземной
тюрьме. Благодаря ловкости и мужеству я, наконец, вырвался на свободу и
помчался прямо сюда. Я только что приехал. У меня нет ни приличной одежды,
ни денег - и еще меньше сведений о том, что происходило за эти семь лет в
Гендонском замке, что сталось с ним и его обитателями. Теперь, государь, с
вашего позволения, вам известна моя жалкая повесть!
- Ты жертва бесстыдной лжи, - сказал маленький король, сверкнув
глазами. - Но я восстановлю твои права, клянусь святым крестом! Это
говорит тебе король!
Под влиянием рассказа о злоключениях Майлса у короля развязался язык, и
он выложил перед изумленным слушателем все свои недавние невзгоды. Когда
он закончил рассказ, Майлс сказал себе:
"Какое, однако, у него богатое воображение! Поистине он обладает
необыкновенным талантом, иначе он не сумел бы, будь он здоров или безумен,
сплести такую правдоподобную и пеструю сказку что называется из воздуха,
из ничего. Бедный свихнувшийся мальчик, покуда я жив, у него будет и друг
и убежище. Я не отпущу его от себя ни на шаг; он станет моим баловнем,
моим малолетним товарищем. И мы его вылечим, мы вернем ему разум, он
непременно прославится, его имя прогремит на всю страну, а я буду везде
похваляться: "Да, он мой, я подобрал его, когда он был бездомным
оборвышем, но и тогда уже мне было ясно, какие таятся в нем силы, и я
предсказывал, что люди со временем услышат о нем. Смотрите на него: разве
я не был прав?"
Тут заговорил король вдумчивым, размеренным голосом:
- Ты избавил меня от стыда и обиды, а быть может, спас мою жизнь и,
следовательно, мою корону. Такая услуга требует щедрой награды. Скажи мне,
чего ты желаешь, и, насколько это в моей королевской власти, твое желание
будет исполнено.
Это фантастическое предложение вывело Гендона из задумчивости. Он уже
хотел было поблагодарить короля и переменить разговор, сказав, что он
только исполнил свой долг и не желает награды, но ему пришла в голову
более разумная мысль, и он попросил позволения помолчать несколько минут,
чтобы обдумать это милостивое предложение. Король с важностью кивнул
головой, заметив, что в делах, имеющих такое большое значение, лучше не
торопиться.
Майлс подумал несколько минут и сказал себе:
"Да, именно этой милости и надо просить. Иначе ее невозможно добиться,
а между тем опыт только что прошедшего часа показал, что продолжать таким
образом было бы и неудобно и утомительно. Да, предложу ему это; как
хорошо, что я не отказался от такого благоприятного случая".
Он опустился на колено и промолвил:
- Моя скромная услуга не выходит за пределы простого долга всякого
верноподданного, и потому в ней нет ничего замечательного, но раз вашему
величеству угодно считать ее достойной награды, я беру на себя смелость
просить о следующем. Около четырехсот лет тому назад, как известно вашему
величеству, во время распри между Джоном, королем Англии, и французским
королем, было решено выпустить с каждой стороны по бойцу и уладить спор
поединком, прибегнув к так называемому суду божию. Оба короля да еще
король Испании прибыли на место поединка, чтобы судить об исходе спора;
но, когда вышел французский боец, он оказался до того грозен и страшен,
что никто из английских рыцарей не решился померяться с ним оружием. Таким
образом, опор - очень важный - должен был решаться не в пользу английского
монарха. Между тем в Тауэре как раз в это время был заключен лорд де
Курси, самый могучий боец Англии, лишенный всех своих владений и почестей
и давно уже томившийся в темнице. Обратились к нему; он согласился и
прибыл на единоборство во всеоружии. Но как только француз завидел его
огромную фигуру и услыхал его славное имя, он пустился бежать, и дело
французского короля было проиграно. Король Джон вернул де Курси все его
титулы и владения со словами: "Проси у меня, чего хочешь; твое желание
будет исполнено, хотя бы оно стоило мне половины моего королевства". Де
Курси упал на колени, как я теперь, и ответил: "В таком случае, государь,
предоставь мне и моим потомкам право оставаться в присутствии королей
Англии с покрытой головой, покуда будет существовать королевский престол".
Просьба его была уважена, как известно вашему величеству, и за эти
четыреста лет род де Курси не прекращался, так что и до сего дня глава
этого старинного рода невозбранно остается в присутствии короля в шляпе
или шлеме, не испрашивая на то никакого особого позволения, - чего не
смеет сделать никто другой [лорды Кингсэл, потомки де Курси, до сих пор
пользуются этой привилегией (прим.авт.)]. И вот, основываясь на этом
прецеденте, я прошу у короля одной только милости и привилегии, которая
будет для меня больше чем достаточной наградой, а именно: чтобы мне и моим
потомкам на все времена разрешено было _сидеть_ в присутствии английского
короля.
- Встань, сэр Майлс Гендон, я посвящаю тебя в рыцари, - с важностью
произнес король, ударяя его по плечу его же шпагой, - встань и садись.
Твоя просьба уважена. Пока существует Англия, пока существует королевская
власть, это почетное право останется за тобой.
Его величество отошел в задумчивости, а Гендон опустился на стул у
стола и проговорил про себя:
"То была прекрасная мысль, она выручила меня из беды, так как ноги мои
ужасно устали. Не приди мне она в голову, я был бы вынужден стоять еще
много недель, пока мой бедный мальчик не вылечится от своего
помешательства. - Спустя некоторое время он продолжал: - Итак, я стал
рыцарем царства Снов и Теней! Весьма странное, диковинное звание для
такого не склонного к мечтам человека, как я. Но не стану смеяться - боже
меня сохрани! - ибо то, что не существует для меня, для него подлинная
действительность.
...Закладка в соц.сетях
