Жанр: Детская
Рассказы
...завтра и не послезавтра... - Аглая объяснила мне, что цветы
поливают через два дня на третий, а сегодня их уже поливали. Значит, только
через два дня Зинин папа отдаст Зининой маме ключи, и тогда их можно будет
попытаться стащить.
Я молчал. Я просто не знал, что мне сказать на все это.
- Леша, ты слушаешь? - спросила Аглая.
- Слушаю.
- Леш, ты только не подведи, в окна не выглядывай и свет не зажигай. А то
знаешь, что Зинке с Васькой от отца будет! Они сейчас сидят у нас в
подъезде и ревут оба... Леша, и нам всем попадет, на тебя вся надежда... Не
подведешь? Леша, пока!.. Мама из гастронома вернулась...
Послышались частые гудки.
В другой раз я лопнул бы от гордости, услышав, как Аглая сказала: "На тебя
вся надежда". Но сейчас я никакой гордости не испытывал. Я вернулся на
уголок тахты. Мне хотелось плакать, но я почему-то сдерживался и только
тихонечко кряхтел, не замечая, что у меня течет из носа.
За окном что-то стало тихо постукивать. Это пошел дождь.
Через какое-то время телефон снова зазвонил, умолк и зазвонил опять. На сей
раз это был Дудкин.
- Лешка! Твоя тетка ходит по квартирам и спрашивает, куда ты мог деваться.
- А про ультиматум она говорит?
Дудкин ответил, что про ультиматум тетя Сопя ничего не говорит, хотя он
наверняка ею получен: Аглая отнесла его, как было условлено, а Юра позвонил
и лично разговаривал с тетей Соней.
- А полотенце она вывесила?
- Не, не вывесила. Она говорит, что если до вечера тебя не найдет, в
милицию заявит. - Антошка помолчал. - Леш! А вдруг такое дело получится:
ультиматум дадут понюхать ищейке, и она Аглаю найдет... А та с перепугу и
признается...
Антошка не подозревал, как меня обрадовали эти слова. Не то чтобы я верил в
ищейку, но я верил в милицию вообще. Ее работники не такие тайны
раскрывали, уж наверное они сумеют быстро узнать, куда меня запрятали.
После разговора с Дудкиным у меня даже аппетит появился. Я съел три
котлеты, запил их водой из крана и стал ждать дальнейших сообщений.
Но телефон молчал, а на дворе быстро темнело. Скоро сделалось так темно,
что я смог подойти к окну, не боясь, что меня увидят. Уже светились окна в
двухэтажных бревенчатых домишках напротив нашего нового дома... Вот
зажглись яркие фонари в нашем большом дворе. Я придвинул к подоконнику
стул, забрался на него коленями и принялся смотреть вниз: не появится ли
там милиция. Я смотрел так внимательно, так напряженно, что даже забыл на
некоторое время про череп. Но съежившиеся фигуры, которые иногда пробегали
под дождем, на милиционеров не походили. И вот опять зазвонил телефон.
[Image]
- Лешк! - почему-то встревоженно проговорил Дудкин. - Твоя тетка полотенце
вывесила. Уже часа два как висит.
- А как же в милицию?.. Не заявила? - разочарованно спросил я.
- Не... Похоже, не заявила. А чего ей заявлять? Она знает, что ты живой и
здоровый... Где-то поблизости прячешься. - Голос Антона снова зазвучал
тревожно: - Лешка, слушай! Меня и Глашку уже родители допрашивали... "По
лицам, говорят, видим, что вы в этом деле замешаны. Если, говорят, узнаем,
что это так..." Лешка, одним словом, сам понимаешь: мы из-за тебя можем все
пропасть. Ты, главное, свет не зажигай. Лешка, ну, пока! Я из автомата...
Тут очередь... - Я уже собрался положить трубку, как из нее послышалось: -
Лешка! Эй!
[Image]
- Ну? - спросил я грустно.
- Лешка, Аглая велела тебе передать, чтобы ты этого не боялся... Ну,
который у профессора на полке... Чего его бояться? Ну, кость и кость... Ты
что, костей не видел? Лешка, пока! До завтра! Тут стучат...
Я остался в темноте и в тишине. Теперь я уже не мог не думать о "кости",
как назвал эту штуку Дудкин. Я потоптался возле столика, потом снова сел в
кресло и почти ощупью набрал номер нашей квартиры. Я не знал, о чем буду
говорить. Мне просто хотелось услышать человеческий голос.
- Да! Слушаю!
- Тетя Соня, это вы?
- Лешка! Ты... ты жестокий, бесчувственный мальчишка! У меня больное
сердце! Я из-за тебя "неотложку" собиралась вызывать. Где ты находишься?
Мне представилась светлая, такая уютная комната, моя полка с книгами, мой
недостроенный фрегат... Но тут же я вспомнил о Зинке с Васькой, которые
ревели от страха в подъезде у Дудкина, вспомнил слова Аглаи: "На тебя вся
надежда". И я почувствовал, что в этот момент решается вся моя судьба: или
я промолчу, или навсегда сделаюсь самым последним человеком. И я промолчал.
- Где ты находишься, тебя спрашивают!
- В одном месте, - почти плача ответил я. Тетя Соня не заметила моего
жалобного тона.
- Впрочем, мне наплевать, где ты находишься. Кончай свои глупости и
немедленно являйся домой.
- Тетя Соня... я сейчас не могу...
- Что "не могу"?
- Домой прийти не могу.
- Почему это "не могу"?
- По... по одной причине.
- По какой еще причине? Алексей! Я, кажется, полотенце вывесила. Когда ты
явишься, наконец?
- Тетя Соня... Я... явлюсь... Только не сегодня и не завтра...
- Будь я трижды проклята, что связалась с этим кретином. Алексей! Ты
понимаешь, что я отвечаю за тебя перед родителями? Ты хочешь меня до
сердечного приступа довести?
Мы разговаривали очень долго. Я был бы рад, если бы наша беседа продлилась
до утра, но голос тети Сони с каждой минутой становился спокойней. Наконец
она сказала:
- В общем, спасибо за то, что позвонил! Теперь я вижу, что с тобой ничего
не случилось, а ты попросту хулиганишь. Скорее всего, сидишь у
какого-нибудь своего дружка. Интересно, где только его родители?
Поговорив с тетей Соней, я пробрался по коридору и нащупал выключатель
рядом с дверью ванной. Уж здесь-то я мог зажечь свет. В ванной было очень
хорошо: яркая лампа, белые кафельные стены, белый ящик для белья, белая
табуретка рядом с ним. Я сел на эту табуретку, однако спокойней себя не
почувствовал. Здесь-то было хорошо, светло, но я знал, что недалеко, в
темной комнате профессора, стоит на полке череп с пробитым лбом. Я старался
не думать о нем, но у меня ничего не получалось.
И вдруг я понял, что мне поможет отвлечься. Ведь у меня в портфеле лежит
"Том Сойер"! Очень долго я собирался с духом, чтобы выйти из светлой
ванной. Наконец вышел, оставив дверь чуть приоткрытой, пробрался, весь
дрожа, в спальню, нащупал под кроватью портфель и, схватив его, сломя
голову бросился обратно, рассыпая по дороге сухари.
В ванной я запер дверь на задвижку, отдышался, извлек "Тома Сойера" из кучи
съестных припасов, открыл книгу на заложенной бумажкой странице и тут же
прочитал: "В этот момент луна выплыла из-за туч и осветила бледное лицо
мертвеца". Я захлопнул книгу, положил ее на ящик для белья и остался сидеть
почти не дыша.
Не знаю, сколько я просидел: может быть, двадцать минут, а может быть, час.
Меня била дрожь. Неожиданно я услышал, что где-то за стеной шумно льется
вода. И тут же мужской голос отчетливо произнес:
- Я тебя потом крикну. Спину потрешь.
Я понял, что моя ванная примыкает к ванной другой квартиры, дверь которой
выходит в соседний подъезд, понял, что там, совсем близко от меня, люди,
живые люди...
Меня осенила такая идея: я тоже наполню свою ванну и залезу в нее. Лежа в
теплой воде, зная, что за стеной - совсем близко от меня - человек, я
прочитаю самое страшное место в книге, а потом смогу читать "Тома Сойера"
хоть целую ночь.
Я отвернул краны как можно сильнее, чтобы моя ванна успела наполниться,
пока в соседней квартире шумит вода, и стал раздеваться.
Удивительная вещь - теплая вода! Погрузившись в нее, я почувствовал, как из
меня выгнало весь мой страх. Я даже стал "назло" думать о черепе и
нисколечко не боялся. Я встал, вытер о полотенце руки, взял книгу, раскрыл
ее на самой страшной странице и снова погрузился в воду. Я прочел всю
историю с гробокопателями и тоже ничуть не испугался.
Человек за стеной плескался, то снова пускал воду, то закрывал ее и с
кем-то громко переговаривался:
- А? Что? Да не похоже. Он, наверное, в кино пошел. Чего? В кино, говорю,
пошел.
И вдруг я услышал другой голос. Он звучал уже не за стеной, а за дверью
ванной. Это был густой спокойный бас.
- Я думаю, тут метеоспутники свою роль сыграли в прогнозировании: за это
лето было очень мало ошибок. - Человек за дверью помолчал, потом заметил: -
Интересно, какой дурак оставил свет в ванной?
Я замер. Дверь дернули снаружи. Тот же бас произнес:
- Черт! Почему-то она еще и заперта.
Женский голос сказал:
- Что заперто?
- Да дверь вот заперта. По-видимому, кто-то хлопнул ею и задвижка сама
собой закрылась.
Я встал в ванне, вода с меня полилась, и это услышали.
- Кто там? - тревожно крикнул бас, и дверь снова дернули, на этот раз очень
сильно. Я понял, что надо заговорить.
- Одну минутку... Я сейчас...
За дверью воцарилось такое молчание, словно там никого и не было. Потом
женский голос произнес, на этот раз совсем тихо:
- Ираклий!.. Что все это значит?
- Шут его знает! - так же тихо произнес Ираклий и снова повысил голос: -
Кто там?!
Я открыл дверь. Перед ней, сунув руки в карманы брюк, стоял гражданин лет
шестидесяти, в светлом костюме. Он был весь какой-то квадратный: невысокого
роста, но очень широкий в плечах. И голова его мне показалась квадратной:
широкий угловатый подбородок и седые волосы, стриженные бобриком... И
стекла очков у него были не круглые, а прямоугольной формы.
За спиной профессора (я, конечно, понял, что это он) стояла дородная
пожилая женщина. Она попятилась, сцепив руки на груди, и тихо произнесла:
- Господи ты боже мой!
- М-да! - промычал профессор. Он дал мне застегнуть последнюю пуговицу и
спросил: - Каким образом ты очутился в нашей квартире?
Я ничего не ответил.
- Ну что ж!.. Пойдемте в комнату, - сказал профессор.
Все трое мы пошли в большую комнату. Профессор включил свет, уселся в
низкое кресло, закурил. Я стал напротив него. Его жена тоже не села. Она
стояла рядом со мной и все время смотрела на меня.
- Что ты здесь делаешь? - спокойно спросил профессор.
- Живу, - ответил я.
- А почему именно здесь?
- Так... - сказал я.
- Господи! Ираклий! - воскликнула жена профессора. - Да это же из двадцать
второй квартиры. Ну, помнишь, он козла к себе в дом пустил?
- А-а! - сказал профессор и затянулся сигаретой, продолжая смотреть на
меня. - Так кто же тебя сюда поселил? Зинаида? Или Василий?
- Никто не поселил... Я сам...
- Что - сам?
- Поселился... - с трудом выдавил я.
- Так! Значит, сам. А каким образом ты попал в квартиру, кто тебе открыл
дверь?
Я хотел было сказать, что случайно увидел дверь открытой и вошел, но тут же
подумал, что Зинке с Васькой и за это может попасть.
- Я... я сам дверь открыл...
- Сам, значит. Отмычкой? Или подобрал ключи?
- Подобрал, - сказал я чуть слышно.
- Господи ты боже мой! - снова прошептала жена профессора, но сам он
остался невозмутимым.
- Так! Подобрал сразу два ключа. И где же они? Я огляделся по сторонам.
- Тут где-то... Я, кажется... кажется, я их где-то потерял.
- Так! Потерял. - Профессор придвинулся вместе с креслом поближе ко мне. -
Слушай! Но что все-таки тебя заставило обосноваться в нашей квартире да еще
принимать ванну?
Тут я заплакал.
- Ну довольно тебе его мучить! - вскрикнула профессорша. - Не видишь - он
весь трясется! Ему валерьянки надо дать!
Она ушла из комнаты. Профессор побарабанил пальцами по ручке кресла.
- Так-так, старый взломщик! Ну, а дома у тебя кто-нибудь есть?
- Есть... - ответил я.
Профессорша принесла мне рюмку с валерьяновыми каплями, заставила подобрать
рассыпанные по коридору сухари, и мы все трое пошли ко мне домой. Я сразу
юркнул к себе в комнату и не слышал толком, о чем разговаривали взрослые.
Тетя Соня говорила приглушенно, но очень взволнованно, а профессор и его
жена то и дело смеялись, причем профессор смеялся не басом, а, наоборот,
тоненьким голоском.
И ночью (я вернулся в одиннадцать), и на следующее утро тетя Соня со мной
не разговаривала. Но в конце завтрака она все-таки обратилась ко мне:
- Алексей! Так уж и быть, я о твоих художествах отцу с матерью не скажу, но
в таком случае и ты не проговорись. А то получится, будто я тебя покрываю.
Я кивнул, а сам понял: тете Соне не хочется, чтобы родители узнали о ее
педагогических "успехах".
Дождь на некоторое время перестал. Выглянув в окно, я увидел, что возле
мокрой скамейки стоят Аглая, Дудкин и оба Брыкины. Они взволнованно о
чем-то говорили, указывая то на окна профессорской квартиры, то на мои. Я
решил выйти и объяснить им, что я никого не выдал.
Когда я появился во дворе, все они повернулись в одну сторону и уставились
на меня. У Аглаи было примерно такое выражение: "Ой! Что-то он сейчас
скажет?!" У Дудкина - такое: "Сейчас я ему морду набью!" Лица Брыкиных
ничего не выражали: рты у них были полуоткрытые, а глаза мутные.
Я не чувствовал за собой никакой вины, но все-таки приближался к ним с
опаской, не торопясь. Но прежде чем я к ним подошел, все они стали смотреть
куда-то в другую сторону. Посмотрел туда же и я.
Из своего подъезда вышел профессор. Он был в плаще и в берете, с сумкой для
продуктов в руке. Он собирался пройти мимо, но вдруг увидел меня, увидел
ребят и направился к нам.
- Василий и Зинаида! - сказал он строгим голосом. - За то, что вы
добросовестно поливали цветы, вам полагается по плитке шоколада. Если
подождете с полчаса, я их принесу.
Он подмигнул мне и пошел к воротам.
Вот и все!
Тетя Соня перестала меня воспитывать, зато и утратила ко мне всякий
интерес. Наскоро приготовив обед, она исчезала до вечера, а раза два и
ночевать не пришла, сказав по телефону, что плохо себя чувствует. В такие
вечера Аглая, Брыкины, Дудкин и Юра собирались у меня и пили чай.
Дождь теперь лил почти не переставая, и папа с мамой вернулись из своей
поездки на четыре дня раньше срока.
На этот раз в квартире у меня был полный порядок.
Юрий Сотник.
ДУДКИН ОСТРИТ.
Аглая, Дудкин, Брыкины и я были крупными знатоками по части меблировки.
Наши семьи одними из первых вселились в новый дом, а после этого мы успели,
наверное, раз семьдесят посмотреть, как вселяются другие. Мне кажется, нам
были знакомы все фасоны диван-кроватей, шкафов и сервантов, которые
выпускает наша промышленность.
Но к осени в нашем доме достроили последнюю секцию, стали въезжать новые
жильцы, и однажды во двор приехала машина с такой мебелью, какой мы раньше
не видели.
Почти вся она была сделана из какого-то особого, очень красивого дерева;
ножки столов, мягких стульев с овальными спинками были изогнуты и все в
резьбе, а на овальной раме большого зеркала лежали два "пацаненка с
крылышками" - так Васька Брыкин назвал амуров. Только пианино да шкафы были
обыкновенные.
Не одних нас заинтересовала эта мебель. Взглянуть на нее подошли несколько
взрослых, даже профессор Грабов подошел.
- Старина! - вздохнула какая-то женщина.
- Старина... а вот не старье, - заметил Дудкин.
Действительно, шелковая малиновая обивка на стульях и на диване была новая,
а все деревянные завитушки блестели приятным матовым блеском.
Профессор Грабов взъерошил Антошкины волосы и сказал:
- Молодец! Продолжай в том же духе!
Никто из нас не понял, чем понравились профессору Антошкины слова, но мы
обратили на это внимание.
Нам показалось странным, что хозяева старинных вещей очень уж обыкновенные:
бледная востроносенькая женщина в джинсах и здоровенный дяденька в старой
майке.
Но вот последние вещи втащили на третий этаж, и грузовик с рабочими уехал.
Буквально через минуту во двор вкатило такси, и тут нам стало ясно, кому
принадлежит старинная мебель. Из машины вышла дородная прямая женщина, с
очень пышными седыми волосами и розовым лицом, почти без морщин. Платье на
ней было длинное.
- Во! Екатерина Вторая! - шепнул Дудкин. Аглая и Зина хихикнули. Женщина и
в самом деле походила на Екатерину Вторую, которую мы недавно видели в
кино. Вслед за женщиной появилась девочка нашего возраста.
- Мама! Мы идем! - крикнул сверху мужчина.
- Сами управимся! - ответила "Екатерина Вторая".
Она расплатилась с шофером, нагрузила девочку какими-то свертками, сама
взяла два больших чемодана и легко пошла с ними к подъезду.
- Спасибо, дорогой! - сказала она, когда Дудкин открыл перед нею дверь.
Девчонки пошли к управдому раздобывать сведения о новых жильцах и
примчались обратно с вытаращенными глазами. Оказалось, что "Екатерина
Вторая" - не кто иная, как заслуженная артистка республики Вера Федоровна
Двинская.
На следующее утро Дудкин уехал с отцом по грибы. Аглая, Зина, Васька и я
весь день слонялись по двору, ожидая, что внучка знаменитой артистки выйдет
погулять и нам удастся познакомиться с ней. Но она все не выходила.
Под вечер начались обычные мучения Сени Ласточкина и его старшего брата
Бориса. Дело в том, что они построили кордовую авиамодель и вот уже неделю
маялись, стараясь заставить ее взлететь.
Сегодня у них тоже что-то не ладилось. Модель трещала бензиновым
моторчиком, носилась большими кругами по асфальту, но отрываться от земли
не хотела.
Вот тут-то и появилась не только внучка Двинской, но и сама Двинская.
"Екатерина Вторая" сразу очень заинтересовалась моделью. Она остановилась
рядом с нами, сцепила руки перед грудью и стала смотреть во все глаза.
- Ты посмотри, как интересно! Ну просто копия самолета! Оля! Да ты только
взгляни!
А Оля, довольно хорошенькая девочка, смотрела на модель внимательно, однако
без всякого выражения на продолговатом бледном лице.
- Занятный самолетик, - согласилась она.
- Бегает, бегает, а не взлетает! - переживала Двинская. - А почему он не
взлетает? Или он не должен взлететь? Вот! Теперь совсем остановился!
Моторчик у модели заглох, и конструкторы принялись колдовать над ним. Тут
появился Дудкин с кошелкой, полной грибов.
- Рожденный ползать - летать не может, - сказал он громко и пошел дальше в
свой подъезд.
Двинскую он, кажется, не заметил, а та уставилась ему вслед.
- Ишь ты какой остряк! Оля, слышала?
- Остроумно сказано, - медленно и серьезно проговорила Оля.
Двинская посмотрела на нас.
- Молодец какой! Он здесь живет? В этом доме?
- Здесь, - ответила Зинаида. - Он еще про вашу мебель сказал... Аглая,
помнишь? Тогда еще Антона профессор похвалил!..
Аглая кивнула:
- Ага. Он про вашу мебель сказал, что она "старина, а не старье".
Это Вере Федоровне тоже очень понравилось.
- Смотри, Оля, это уже не цитата, это он уже собственную мысль выразил... И
как точно!
Тут Аглая сообщила Двинской, что Дудкин назвал ее "Екатериной Второй". И
это ей понравилось.
- Слушай, Оля! Да ведь это просто интересный человек!
- Остроумный человек, - согласилась Оля.
- Обязательно познакомьте нас с ним, - сказала Вера Федоровна, - Оля! Да
ведь с такими острословами ты просто можешь светский салон открыть!
- Интересно будет познакомиться, - без всякого выражения проговорила Оля.
На следующее утро, сидя за завтраком, я услышал, как Аглая и Зинаида
надрываются во дворе:
- Антошка! Дудкин! Антошка, выйди скорей!
Я появился во дворе в ту минуту, когда туда вышел Антон. Девчонки так и
налетели на него. Приплясывая от возбуждения, они рассказывали, какой вчера
получился разговор и как понравились Вере Федоровне и ее внучке все
Антошкины изречения.
- Она знаешь что про тебя сказала? Что ты очень интересный человек! -
сообщила Зинаида. - Во как!
- Кто сказал? - вертел головой Антон.
- Да ну Двинская! - кипятилась Аглая. - Так прямо и говорит: "Это, говорит,
наверное, исключительно интересный человек! Мне прямо, говорит, оч-чень,
оч-чень хочется с ним познакомиться!"
- С кем познакомиться?
- Тьфу! Да у тебя в голове мозги или что? С тобой ей хочется познакомиться!
С тобой!
- Кому?
- Господи!.. Ну Двинской! Артистке! Заслуженной!
- Глашк! Погоди! - перебила Зинаида. - И Оля эта... она тоже хочет с ним
познакомиться. Она так и сказала: "Это очень интересный человек!"
- Нет, Зинка, ну что ты путаешь! Она "интересный" не говорила!
- Ага! Верно, не говорила! Она сказала, что ты очень... этот... остроумный
человек, и потом говорит: "Я тоже... это... я ужасно, с большим
удовольствием с ним познакомлюсь". Они из-за тебя какой-то салон даже
открывать собираются!
- Выставку, что ли!..
- Не... какой-то другой... светский какой-то.
- Да ну вас! Дуры психованные! - вдруг обозлился Дудкин и ушел домой.
Как видно, он подумал, что его разыгрывают. После этого девчонки, наверное,
полчаса завывали у него под окном: "Анто-о-ошка! Ну на мину-у-уточку! Ну
вы-ыйди!"
Но Дудкин так и не вышел к ним.
Зато после обеда он явился ко мне. Вид у него был серьезный, озабоченный.
- Ты чего делаешь? Ты один?
- Один. А что?
- Так...
Мы прошли в комнату. Насупив брови, Антон заложил руки за спину и уставился
на меня исподлобья.
- Слушай!.. Это правда, чего девчонки говорили?
- Правда, - ответил я. Антошка еще больше насупился.
- И значит, эта Двинская так и сказала, что я... ну, это... ну...
остроумный?
- Нет, Двинская сказала, что ты интересный человек.
- Двинская?
- Ага. А Оля сказала, что ты остроумный. Антошка присел на край дивана,
подпер подбородок рукой.
- Черт! А я думал, я просто так болтаю, безо всякого остроумия... - Он
помолчал, потом взглянул на меня снизу вверх. - А по-твоему, я остроумный?
Только честно!
Я никогда над этим вопросом не задумывался, но из деликатности ответил:
- По-моему, остроумный.
- И значит, они познакомиться хотят?
- Да. Я сам слышал.
- Вот черт! - Дудкин вздохнул так сокрушенно, что я спросил, почему его это
огорчает.
- По-моему, для тебя только лестно, что с тобой хотят познакомиться
Двинская и ее внучка. Он поднялся и заходил взад-вперед.
- Тебе хорошо говорить - "лестно"! А мне... Они же познакомятся и все время
будут думать: вот, мол, интересный пришел, остроумный! Вот, мол, сейчас
чего-нибудь такое сострит! А чего я им буду острить, если я сам не знаю,
что остроумно, а что нет!
Я понял, что положение у Антошки действительно трудноватое, но ничего
дельного посоветовать не мог. Антон побыл у меня еще немного, повздыхал и
ушел в подавленном настроении. Однако минуты через две снова раздался
звонок. Это вернулся Дудкин.
- Лешк... - сказал он, стоя в дверях. - А если я им так скажу: "Вы живете
на третьем, а я как раз под этим". Это остроумно будет?
Я слегка оторопел.
- А что это такое: "Я как раз под этим"?
- Ну, в том смысле, что я на втором этаже живу. Правда, в другом
подъезде... Но ведь все равно же можно сказать, что "как раз под этим"?
- По-моему, это все-таки не очень остроумно, - деликатно ответил я.
Дудкин помолчал, вздохнул:
- Вот я тоже думаю, что не очень... Ладно! Пока!
Прошло дня три. Аглая и Зинаида познакомились с Олей, и она прыгала вместе
с ними через скакалку и играла в мяч. Антошкой Оля, как видно, не очень
интересовалась, зато Аглае с Зинкой ужасно хотелось их познакомить.
А Дудкин как раз этого и боялся. Он даже не выходил во двор, когда видел
там наших девчонок в обществе Оли. Если же родители посылали его в магазин,
он сначала затаивался в подъезде, выбирая подходящий момент, затем
выскакивал и летел к воротам с такой скоростью, что не видно было ни пяток
его, ни локтей.
Глашка с Зинкой все-таки засекали Дудкина и бросались ему наперерез. Погоня
каждый раз была упорной, большой двор оглашался воплями:
- Антошка, погоди-и-и!
- Антошка, чего скажу-у-у!
- Да ну ладно вам! - хрипел на бегу Дудкин. - Ну некогда мне! Да ну
отстаньте вы!
Однажды, когда девчонки вернулись после очередной погони, Оля тихо заметила:
- Все-таки он какой-то странный, этот Антон.
- Чего - странный? Почему? - насторожилась Зинаида.
- Дикий какой-то.
- И ничего не дикий! Просто стеснительный немножко!
- Ой, Зинка, ну что ты врешь! - возмутилась Аглая. - Вовсе он не
стеснительный, просто в нем гордости очень много!
А между собой наши девчонки решили: "Влюбился он в эту Ольку. Вот чего!"
Они были недалеки от истины. Антону очень хотелось познакомиться с Олей. Но
девчонки не знали, что он дни и ночи мучается, стараясь придумать для этого
что-нибудь остроумное. В эту Антошкину тайну был посвящен только я. По
нескольку раз в день у нас звонил телефон и в трубке слышался усталый голос:
- Лешк!.. А вот так остроумно будет: "Эх, Оля, Оля, какая у тебя тяжелая
доля"?
- А почему "тяжелая доля"?
- Ну... ну, может быть, она на что-нибудь пожалуется. Может, скажет, что,
мол, в школу, скоро идти... еще что-нибудь... Вот я ей и скажу.
- По-моему, не остроумно, - отвечал я и советовал: - Ты зря стихами начал
острить. Ведь раньше ты прозой острил, и у тебя получалось.
- Знаю, что прозой... А вот сейчас все почему-то в рифму... Ну ладно! Пока!
На четвертый день вместе с Олей во двор вышла Вера Федоровна и объявила:
- Ну-с, уважаемые!.. С устройством квартиры у нас покончено, на носу начало
учебного года, посему приглашаем вас в воскресенье к Оле на новоселье.
Шампанского не обещаем, но чай со сладким будет.
Я первым догадался сказать "спасибо". Девчонки тоже поблагодарили, сказали,
что обязательно придут, потом Аглая спросила:
- А Дудкину можно прийти?
- Это остроумцу-то вашему? Разумеется! Он будет украшением нашего раута! -
Вера Федоровна вдруг подняла указательный палец: - Но одно условие,
дорогие: все вы тут люди талантливые, театральной деятельностью
занимаетесь... Олины друзья тоже не без дарований. Так что давайте устроим
маленький концерт. Пусть каждый выступит хотя бы с одним номером, но уж с
таким, чтобы им можно было блеснуть.
Это было в четверг. С того же вечера началась подготовка к концерту. Все мы
почему-то считали, что Олины друзья должны быть такие же необыкновенные,
как мебель ее бабушки, что все они по-настоящему талантливы, не в пример
нам, грешным. Ударить в грязь лицом никому не хотелось.
Моя мама принялась разучивать со мной стихи Барто "Лешенька, Лешенька...".
Аглаина мама призвала на помощь соседку, и та стала обучать Глашку с Зинкой
танцу "летка-енка". Проходя мимо раскрытого окна Аглаи, я слышал звуки
хриплого магнитофона и видел две по
...Закладка в соц.сетях
