Жанр: Детская
Земля соленых скал
... за повышение их в воинских
званиях. Вдруг Маневич и в самом деле станет комбригом раньше Ильи?
У них в управлении много-много лет дежурил в проходной дотошный
старшина. Так он даже у сотрудников, которых отлично знал в лицо, всегда
требовал пропуск. Может, это и по уставу караульной службы, но Берзина
раздражал сверхбдительный старшина, который сперва поздоровается и даже
скажет: "Доброе утро, товарищ корпусной комиссар!" - а потом потребует
пропуск. Но от Ильи-то, кажется, можно требовать больше, чем от старшины!
В отличие от Ильи, если Берзин доверял человеку, то бывал с ним
откровенен и сердечно щедр. В разведывательной работе все основано на
полном доверии к тем, кто это доверие заслужил...
Илья удивлялся сегодня горячности и резкости Берзина в разговоре,
касающемся аттестации сидящего в тюрьме полковника Маневича. Откуда было
Илье знать, что и раздражение Берзина, и сама продолжительность аудиенции
по этому вопросу объяснялись совсем другим?
Берзин жалел, что допустил в разговоре несколько излишне резких
выражений. Не обязательно было говорить "втемяшить в вашу упрямую башку",
излишне было попрекать Илью тихой, спокойной жизнью: известно, какой у них
тут курорт. Во всем остальном Берзин считал, что он прав.
"Смирволил я когда-то Илье, слиберальничал... Мало быть прилежным,
осведомленным, осторожным работником. Разведка требует еще многих других
качеств. Это деятельность творческая. Разведчик обязательно должен
обладать еще воображением, темпераментом, обостренной интуицией. А главное
- ему нужна врожденная или благоприобретенная самостоятельность мыслей и
поступков. Может, в каком-нибудь другом управлении Илья дослужился бы при
его исполнительности и аккуратности до больших чинов. А в нашем управлении
ему все-таки делать нечего...
Илья - человек обтекаемый, без острых углов в мышлении, в поведении.
Правильный, но бледный товарищ. Не делает грубых ошибок, никогда не имел
взысканий и, наверно, не будет их иметь. Аккуратно платит все взносы,
какие только полагается платить куда бы то ни было. Партийную чистку
прошел без сучка без задоринки. Ему и вопросов-то никаких, кроме дежурных,
не задавали - все ясно как дважды два. Илья столько лет работает, у него
такая безукоризненная анкета, такой стерильно чистый послужной список - и
вдруг ни с того ни с сего снять человека с поста..."
Берзин задумался, глядя в окно, а когда вновь повернулся, то
отчужденно взглянул на стоящего посреди комнаты Илью.
- Я сам напишу аттестацию, - сказал Берзин сухо. - И сделаю это
немедленно. Вы свободны.
Едва Илья вышел, почтительно прикрыв за собой дверь, Берзин без
помарок написал аттестацию на полковника Л. Е. Маневича (Этьена):
"Способный, широко образованный и культурный командир. Волевые
качества хорошо развиты, характер твердый. На работе проявил большую
инициативу, знания и понимание дела.
Попав в тяжелые условия, вел себя геройски, показал исключительную
выдержку и мужество. Так же мужественно продолжает вести себя и по сие
время, одолевая всякие трудности и лишения.
Примерный командир-большевик, достоин представления к награде после
возвращения.
Армейский комиссар 2-го рангаї Бїеїрїзїиїн".
Он вдруг подумал, что, когда Маневича вызволят из тюрьмы, когда он
вернется в Москву и основательно подлечится, хорошо бы его взять в аппарат
разведуправления, хотя бы на год-два. Вот для такого назначения звание
"комбриг" окажется совсем не лишним. А после года-двух - может быть, и
обратно в конспиративное пекло!
А что, если на место Ильи назначить Маневича? Он же знает всю
подноготную разведки, столько лет воочию и пристально наблюдает за
подготовкой Гитлера и Муссолини к большой войне.
После того как Берзин поработал в Испании, поварился там в кипящем
котле, он на многие старые порядки, заведенные в разведуправлении, начал
смотреть по-новому и заново переоценивал всех работников. Каждый работник
разведуправления должен сам хлебнуть однажды опасности, почувствовать себя
в шкуре того, кто ходит по краешку жизни, кто не только циркулем мерил
карты, а мерил шагами фронтовые дороги, ходил по тылам врага в разношенных
сапогах, кто слышал орудийные залпы не только на торжественных похоронах у
Кремлевской стены...
Лучшие сотрудники управления рвались на горячую оперативную работу.
Не далее как сегодня утром непременный и незаменимый секретарь Берзина,
надежная и смелая Наташа Звонарева, уже в который раз попросила:
- Отпустите меня, Павел Иванович, в Испанию.
- Не могу, Наташа. Хотя убежден, что ты помогла бы нашим товарищам в
Мадриде.
- Да что же я, в самом деле, - инвентарь управления? - спросила
Наташа обиженно; и голос у нее был сырой, и глаза на мокром месте.
Берзин встал, обошел кругом массивный стол и отечески обнял Наташу за
плечи.
- Все мы - инвентарь революции. И никогда не смей об этом забывать...
Берзин перечитал аттестацию, вручил ее Наташе, попросил отнести в
отдел к Илье, а оттуда принести личное дело полковника Маневича.
68
Когда Карузо привел заключенного 2722 в комнату свиданий, его уже
ждали. Адвокат Фаббрини встал со скамьи, а надзиратель остался сидеть у
дальней стены.
Кертнер коротко кивнул адвокату и уставился на тюремного надзирателя.
Кто сегодня "третий лишний"?
Достаточно было одного взгляда, чтобы убедиться; сегодня дежурит не
тот, который вечно бегает по комнате так что рябит в глазах. Да и лицо у
сидящего на стуле как каменное. И не тот, седоусый и лысоватый. И не тот,
который дежурил в прошлый раз. Значит, по методу исключения, Этьен имеет
честь познакомиться с уроженцем Лигурии.
И тут Кертнером овладел приступ буйной словоохотливости. Будто его
привели не из густонаселенной камеры, будто он вырвался из длительной
одиночки, устал от молчания.
Он поздоровался с Фаббрини, затем многословно, витиевато обратился к
"третьему лишнему" и забросал его ерундовскими вопросами - что-то насчет
погоды, спросил, какой сегодня день недели и сколько дней в июле.
Надзиратель послушно отвечал на вопросы, а Этьен весь обратился в
слух. Он успел уловить тень удивления на лице Фаббрини; тот слушал своего
подзащитного, навострив большие круглые уши, стоящие торчком, как у
охотничьего пса.
Конечно, Кертнер сегодня не похож на самого себя, но он уже успел
вслушаться: "третий лишний" никакой не лигуриец. Ну ничего похожего!
Растягивает гласные и произносит звук "е" очень протяжно, что изобличает в
нем скорее миланца. Да и рост не подходит под приметы. Какой же он
низенький? Небось встанет со стула - верзилой окажется.
Значит, товарищи по камере ошиблись, значит, в тюрьме существует
какой-то неизвестный им, пятый офицер, который дежурит в комнате свиданий.
Фаббрини был сегодня в приподнятом настроении и позволял себе шутки,
которые могли показаться безобидными только несообразительному человеку.
Он сообщил, что едва успел на свидание, так как поезд из Милана опоздал на
два часа; опять поезда разучились в Италии ходить по расписанию.
- Хозяйственное положение Италии все улучшается, - сказал он
двусмысленно, - хотя еще не является безнадежным...
Фаббрини достал из раздутого портфеля заготовленное им письмо к капо
диретторе. Передавать друг другу бумаги не разрешалось, поэтому адвокат
заверил "третьего лишнего" - в письме нет ничего секретного.
"Третий лишний" искоса поглядел, кому адресовано письмо, и сказал с
той же миланской сухостью в произношении:
- Прочесть прошение синьору капо диретторе разрешается. Оставить
заключенному нельзя.
Этьен начал читать письмо, он не мог сосредоточиться.
Какой же надзиратель сидит там на стуле, будто аршин проглотил?
Комната затемнена частыми решетками, Этьен пересел к окну.
"Многоуважаемый капо диретторе!
Считаю необходимым сообщить Вам о моих впечатлениях и моей точке
зрения на проблему Кертнера, потому что информировать Вас является моим
долгом.
а) Добиться от Кертнера признания, с какой страной он связан, не было
никакой возможности. Очевидно, он решил молчать до конца, получил такой
приказ и должен его выполнить, несмотря на состояние своего здоровья.
б) Уверен, что в свободной, без свидетелей беседе Кертнер решится
дать мне "отправные пункты", к которым мы можем обратиться для выяснения
его подлинной национальности.
в) Если Кертнер даст мне "отправной пункт" (например, богатый
родственник за границей), скорее всего, он назовет человека, находящегося
вне нашего влияния, и этот человек явится такой же проблемой, как сам
Кертнер. Но во всяком случае, попытку следует сделать для того, чтобы
проследить, какие и откуда к Кертнеру последуют инструкции и приказы.
г) Необходимо изучить, какую политическую или другого вида
компенсацию и от кого может требовать и получить наша страна в случае
помилования и освобождения Кертнера. Ответ на этот вопрос также требует
свидания с моим бывшим подзащитным с глазу на глаз.
Вот, досточтимый синьор, коротко то, что возможно было бы выяснить во
время свидания без свидетелей.
С глубоким почтением Б. Фїаїбїбїрїиїнїи".
Кертнер дочитал письмо и с повышенным интересом, как бы заново
взглянул на Фаббрини. Вот не думал, что он до такой степени изворотлив и
так хитро хочет войти в доверие к директору! Пожалуй, во время следствия и
на суде адвокат ни разу не действовал так находчиво. Подобное письмо
вполне мог бы сочинить агент контрразведки.
А Фаббрини тем временем болтал с "третьим лишним" насчет засушливого
лета, они оба посетовали на отсутствие дождей в Ломбардии.
- Кстати, вы не знаете, почему в Италии такое засушливое лето? -
спросил Фаббрини, когда Кертнер возвращал ему письмо.
Тот недоуменно пожал плечами.
- Потому, что все итальянцы набрали в рот воды!
И Фаббрини первый с удовольствием, даже несколько театрально,
рассмеялся. А потом сказал какую-то скабрезность про Клару Петаччи,
любовницу дуче. Может, шутки адресованы Кертнеру, чтоб тот не забывал о
подлинных политических взглядах Фаббрини, когда читал его подобострастное,
подхалимское, смахивающее на донос письмо?
В прошлый раз адвокат вел себя значительно осмотрительнее. Он не раз
прикладывал тогда палец к губам, напоминал Кертнеру об осторожности. А
сейчас так неопрятен в словах.
Изменилось настроение? Опасался тогда "третьего лишнего"? Но ведь на
первом свидании сидел самый безобидный свидетель из всех!
Или Фаббрини очень уверен в сегодняшнем свидетеле?
Все-таки сегодня в словах Фаббрини насчет режима и порядков в Италии
была некая сознательная неосторожность, желание прослыть вольнодумцем.
Но перед кем?
Перед третьим лишним? Бессмысленно. Значит - перед Кертнером.
Сегодня Этьен очень внимательно следил и за Фаббрини, и за "третьим
лишним", не спуская с них глаз. И в камеру вернулся встревоженный.
- Ну кто из четырех голубчиков мозолил тебе глаза на свидании?
- Из тех четырех, которых вы знаете, - никто. Какой-то пятый.
Бруно вскочил с койки.
- Пятый? Откуда же он взялся?
Кертнер только пожал плечами.
- А как пятый выглядит?
- Никаких особых примет. Рослый. Сидит на стуле - как шпагу
проглотил... Впрочем... Мне показалось, что иногда он чуть-чуть косит.
- И притом - левым глазом? - оживился рыжеволосый мойщик окон из
Болоньи.
- Да.
- Так это же не пятый свидетель, а целая "пятая колонна"! - вскрикнул
Бруно. - Тебя можно поздравить! Ты познакомился с самим Брамбиллой!
Числится помощником капо ди ретторе, но жалованье получает в тайной
полиции...
Соседи по камере уже заснули, а Этьен лежал в тревожном смятении. Он
перебирал в памяти каждую из двадцати минут сегодняшнего свидания, и оно
тревожило его все больше.
Пожалуй, было что-то неестественное в том, как держался "третий
лишний". Вспомнить хотя бы снисходительную усмешку косящего тюремщика,
которой он сопроводил очередную двусмысленность адвоката. Эта усмешка
значила больше, чем все улыбки, какие адвокат наклеивал на свое лицо в
течении всех двадцати минут свидания.
Можно ли допустить, что Фаббрини не знал, кто такой Брамбилла? Ведь
сам говорил, что много лет ездит по делам в эту тюрьму, хвастался, что ему
тут все знакомо!
Конечно, это всего только интуиция, предощущение, но у Этьена
возникло подозрение, что Фаббрини и косоглазый хорошо знакомы друг с
другом. В выражении лица косящего было нечто такое, что выдавало в нем
сообщника; он как бы все время оценивал - хорошо или плохо играет свою
роль адвокат.
А почему Фаббрини сегодня тяготел к политическим анекдотам? Кертнер
на них никак не реагировал, не поддерживал разговора на скользкие темы. И
почему адвокат, такой предусмотрительный, говорил крамольные вещи, не
снижая голоса? Ради чего он рисковал?
Вот где, пожалуй, психологическая разгадка поведения Фаббрини -
убедить Кертнера, что, несмотря на провокационное письмо, он заслуживает
полного доверия...
Берзин не хотел заглядывать в личное дело Маневича-Этьена до того,
как отправит аттестацию. Ему незачем искать в бумагах подтверждение своему
лестному отзыву.
Просто ему захотелось остаться наедине с Этьеном и подробнее
выспросить: "Ну, чем ты занимался последние месяцы, пока я был в Мадриде?
Что успел сделать? Чем бывал встревожен? Кто виноват, и виноват ли
кто-нибудь в провале?.."
Берзин раскрыл папку и начал с конца перелистывать личное дело
полковника Маневича.
Среди последних донесений, аккуратно подшитых к делу, на глаза
попался клочок папиросной бумаги, неведомо как и с кем пересланный
Этьеном:
"Дорогой и уважаемый Старик! Горячо поздравляю тебя с девятнадцатой
годовщиной РККА. Передаю привет всем старым товарищам.
Твой Э."
А вот еще записка, неровные буковки, неуверенные штрихи, будто Этьен
писал трясущейся рукой:
"Вдребезги болен и сегодня плохо соображаю. Прошу Старика написать
мне несколько слов для ободрения духа. Передаю ему свой тоскующий привет.
Эїтїьїеїн".
"Вот ведь какая планида у всех у нас, - подумал Берзин невесело. -
Даже тоскующий привет другу занумерован, и хранится он в папке с грифами
на обложке: "Совершенно секретно", "Хранить вечно", "В одном
экземпляре"... Так-то вот".
Записка от вдребезги больного пришла, когда Берзин находился где-то в
горах Гвадаррамы.
Сегодня же послать ответную шифровку в Италию!
"Как же ты, Ян, после возвращения из Испании не перечитал внимательно
все дело Этьена, не разобрал все буквы-закорючки до единой, не поговорил
по душам с далеким другом? Конечно, дел с первого же дня, как только
вернулся и переступил порог разведуправления, навалилось поверх головы, но
это не может служить мне оправданием..."
На Берзина нахлынуло и уже не покидало теплое чувство к Этьену.
За листами дела Маневича-Этьена отчетливо вырисовывалось лицо
Гри-Гри. Вот кто по-настоящему озабочен участью товарища!
Гри-Гри разработал несколько вариантов побега из тюремной больницы.
Берзину показался весьма дельным план, при котором исчезновение Этьена из
тюремной больницы могли обнаружить только спустя два часа после бегства и
исключалась возможность всяких жертв при побеге... Но Илья, как явствует
из копии письма, подшитого к делу, лишь напомнил Гри-Гри, что ему следует
быть осторожнее. И никакой деловой подсказки, ни одного совета!
Между строчек письма слышится крик души Гри-Гри:
"Ведь, в конце концов, я должен не только бояться, но прежде всего
делать дело! С умом, само собой разумеется, но делать дело, а не сидеть у
тюремных ворот и ждать погоды!..
Какой все-таки молодец Этьен! Ни одной жалобы или намека на нее. На
его месте от многих можно было бы ожидать не только жалоб, но даже ругани,
причем ругани, заслуженной нами...
Без принятия хирургических мер Этьену угрожает пребывание в больнице
до полного выздоровления..."
Это значит - пребывание в тюрьме до окончания срока заключения. Пусть
Гри-Гри и в дальнейшем не стесняется делиться с Центром планами
освобождения Этьена.
Судя по переписке с Гри-Гри, Илья совершил две ошибки: не имея
никаких прочных доказательств, исходя из примитивной логики, которая могла
быть свойственна лишь глупому противнику, он предупреждал об опасной
секретарше и рекомендовал помощь адвоката, который несимпатичен Этьену и
Гри-Гри. Почему же не доверять мнению, интуиции товарищей, находящихся
там, на месте?
А Гри-Гри пишет Илье:
"Наше счастье, что секретарша - человек верный, она доказала это
делом. Ваши подозрения напрасны".
Из записки Этьена, адресованной Гри-Гри:
"Последняя твоя записка не дошла. Связную обыскали перед свиданием с
женихом, и она вынуждена была проглотить писульку. Привет Старику. Прощай.
Э.".
Значит, совершенно очевидно, что у Этьена появилась в тюрьме какая-то
более или менее надежная связь... Почему же Илья ничего об этом не
доложил? Или считает, что невесте, которая глотает писульки, также нельзя
доверять?
Листая страницы личного дела Маневича-Этьена, Берзин усомнился в
правильности своего старого приказа - подать прошение о помиловании. Был
смысл подавать прошение сразу же, как только Кертнер оказался в тюрьме. Но
такое прошение должно было сопровождаться целым рядом организационных мер!
И большие взятки могут помочь в подобных случаях. Однако нельзя теперь
требовать от Этьена, чтобы он поступился всеми тюремными связями, когда
без них он не мог бы жить и работать, связи эти - единственные, и никаких
других связей мы установить с ним не сумели.
Берзин листал личное дело полковника Маневича, все глубже заглядывая
в прошлое, возвращаясь к тем дням, когда красных командиров еще не
называли полковниками, майорами, капитанами, а к нему, к Берзину, еще не
пристало прозвище "Старик".
Личное дело хранило в копиях все справки и бумажки, какие в прошедшие
годы были выданы Маневичу: о л„тном пайке, о путевке для дочери Тани в
пионерский лагерь, об отпуске дров со склада, о выдаче нового
обмундирования. Берзин задержался взглядом на письме, отправленном в
Чаусы, в исполком, с просьбой помочь родителям военнослужащего Л. Е.
Маневича и отпустить им по государственной цене восемь листов кровельного
железа для ремонта прохудившейся крыши. Сюда же подшита справка от местных
властей о социальном положении родителей:
"Из имущества означенные граждане имеют ветхий дом и ветхий сарай.
Торговлей не занимаются".
Листая подшитые бумаги от конца к началу, Берзин уткнулся в анкету
молодого Маневича, ту самую, которая лежала на столе во время первой
беседы с будущим разведчиком.
Более чем закономерно, что Маневича перевели тогда на работу в
разведуправление!
Старший брат, Жак Маневич, с юных лет участвовал в революционном
движении, состоял в РСДРП(б). Был арестован, с помощью сестры бежал из
каторжного централа в эмиграцию. Там получил медицинское образование.
Позже товарищи Жака по подполью привезли к нему в Швейцарию младшего брата
Леву. Родом Маневичи из белорусского городка Чаусы, семья бедная, и учить
мальчика было не на что. После февральской революции братья вернулись в
Россию. Девятнадцатилетний Лев Маневич добровольно вступил в Красную
Армию, сражался за советскую власть в Баку, а затем против Колчака, был
комиссаром бронепоезда. Член РКП(б) с 1918 года. Партбилет ј 123915. После
гражданской войны стал слушателем Военной академии. Окончил академию с
отличием и поступил на курсы усовершенствования начсостава при
Военно-воздушной академии.
Во время первой беседы Берзин спросил Маневича:
- Как вы отнеслись бы к предложению перейти к нам на работу? Придется
и по белу свету поездить...
Маневич не торопился с ответом.
- Языки знаете? - тоном полувопроса продолжал Берзин.
- В Самаре меня даже обзывали полиглотом. После одного случая...
- Какого же?
- Еще в двадцатом году. Я тогда работал заврайполитом. Дорожная Чека
задержала двух подозрительных - мужчину и женщину. Хотели обыскать - те
скандалят, требуют французского консула. По-русски вроде бы понимают
плохо. Чекисты, чтобы соблюсти дипломатию, позвали на помощь. Я попросил
не представлять меня той парочке, сел молча в стороне, послушал. Потом
один чекист взял из рук женщины сумочку, разрезал подкладку, достал оттуда
пластинки золота и документы.
- Кто же это были?
- Колчаковский полковник с женой. В Самаре у них была явка,
пробирались за границу. Чекисты не напрасно их обыскали. Даже в каблуках у
дамочки оказались бриллианты.
- А почему обратили внимание на сумочку?
- Ах, да, виноват, забыл сказать... Я услышал, как полковник
предостерег жену по-французски, чтобы она спрятала сумочку в муфту. Тогда
я подал знак чекисту. Потом мы с полковником поговорили откровенно. "Я,
говорит, только вы вошли, сказал жене, что этот стройный черноволосый
чекист наверняка из аристократов. А уж когда вы заговорили
по-французски!.." Никак он не мог поверить, что с ним говорил большевик.
Сперва упрекал, что я перебежал от своих, потом хотел откупиться...
- Отлично, - засмеялся Берзин. - Можно считать, что некоторый опыт
разведработы у вас уже есть...
Берзин перевернул еще одну страницу дела - вот характеристики,
выданные Маневичу уже после того, как Берзин с ним познакомился:
"Отличных умственных способностей. С большим успехом и легко
овладевает всей учебной работой, подходя к изучению каждого вопроса с
разумением, здоровой критикой и систематично. Аккуратен. Весьма активен.
Обладает большой способностью передавать знания другим. Дисциплинирован.
Характера твердого, решительного; очень энергичен, иногда излишне горяч.
Здоров, годен к летной работе. Имеет опыт ночных полетов. Пользуется
авторитетом среди слушателей и импонирует им своими знаниями. Активно
ведет общественно-политическую работу.
Вывод: Маневич вполне успешно может нести строевую летную службу.
После стажировки обещает быть хорошим командиром отдельной авиачасти и не
менее хорошим руководителем штаба.
Нач. УНСї Нїоївїиїцїкїиїй".
"Утверждаю". Нач. академииї Хїоїрїьїкїоїв".
Аттестацию Военно-воздушной академии подкрепляет отзыв командира
эскадрильи старшего летчика Вернигорода; в его эскадрилье Маневич
стажировался с 15 мая по 1 октября 1929 года.
"К работе относится в высшей степени добросовестно и заинтересованно.
Летает с большой охотой. Энергичен, дисциплинирован, обладает хорошей
инициативой и сообразительностью. Вынослив. Зачастую работает с
перегрузкой. Свои знания и опыт умеет хорошо передавать другим".
"Сколько похвал! - с гордостью подумал Берзин, закрывая личное дело
Маневича. - И все похвалы заслуженные. Но все-таки не умеем мы нащупать в
человеке самое главное. В характеристике нужно выделять ведущую черту
характера! Ведь в характере каждого из нас, как в сложном станке, есть
свои ведущие и ведомые шестерни!.."
Нельзя сказать, что лучшие сотрудники Берзина схожи между собой
характерами. Все они очень, очень разные - ближайшие его помощники:
Давыдов, Никонов, Стигга, Мамсуров, Сухоруков, Бортновский, Князь
(Кирхенштейн), Рамзай (Зорге), Этьен, Альфред и Мария Тылтынь, Анулов,
Винаров, Ян Биркенфельд, Басов (Рихард), Спрогис, Григорьев, Скарбек,
Звонарева и многие другие.
Но есть черты общие в их натуре, такой у всех у них склад души, такой
состав крови - они редко бывают удовлетворены достигнутым, ими владеет
святое творческое беспокойство, они никогда не снижают требовательности к
себе, значит - и к другим.
А что касается Этьена, то он часто брал себе задачу не только по
плечу, но и несколько выше плеча. Лишь идя на риск, смело испытывая
судьбу, удавалось добывать золотые крупицы технических открытий, делать
ценные находки, готовить победу на поле будущего боя с фашистами.
Там, в Испании, Берзин многократно и повседневно убеждался в том, что
нужно совершенствовать и обновлять многое из нашего вооружения. Мы отстаем
от гитлеровского вермахта, а кое в чем, особенно в авиации, в подводном
флоте, - и от итальянцев.
Во время последнего военного парада на Красной площади Берзин без
умиления и даже с тревогой смотрел на пулеметные тачанки. Героический
арсенал гражданской войны, о которой былинники речистые ведут рассказ...
Впервые тачанки появились на Красной площади 7 ноября 1924 года. Точно
гремящая, скачущая, катящаяся орда вырвалась на булыжный простор площади.
Грохот окованных железными шинами колес, цокот, свистят и щелкают бичи,
искры летят из-под копыт. Упряжки подобраны в масть: то кони серые в
яблоках, то золотистые дончаки... Но ведь многие у нас до сих пор взирают
на тачанки как на грозное оружие в современной войне... А самолетов еще
немало тихоходных. Для участия в парадах это даже удобно, но для воздушных
боев...
Да, как ни печально, нужно признаться, что мы пока отстаем в
технической оснастке армии от стран, заключивших "Стальной пакт". Это
касается нескольких видов оружия. Да и что в этом невероятного, если
страна наша делает, в сущности говоря, только первые шаги в освоении
сложной техники
...Закладка в соц.сетях
