Жанр: Детская
Секретный фарватер
.... Своими глазами видел, как стая этих рыб набросилась
на весло, опущенное в воду, и выкусила из него целый кусок. Мне
рассказывали, что у некоторых индейских племен - только не у Огненных
Муравьев, это точно знаю, - принято опускать мертвецов в реку, чтобы пирайя
обглодала их до костей. Занимает всего несколько минут. Потом скелет красят
и вывешивают у входа в хижину.
Не зря упоминаю об этих пирайя. До них еще дойдет черед!
Ну, стало быть, наш "ноев ковчег", безмятежно шлепая плицами, подвигался
себе по реке Рере, чтобы в положенное время свернуть в устье Тракоа.
Происшествий никаких! Население ковчега ело, пило, пело, плакало,
переругивалось, хрюкало, кудахтало.
Тишина на пароходе наступала только ночью. Но тогда над водной гладью
начинали звучать голоса болот и тропического леса.
В ночь накануне встречи с "Летучим Голландцем" мне было, однако, не до
этих призрачных голосов - я находился в машинном отделении. Вдруг команда:
"Стоп! Малый назад!" Потом по переговорной трубе меня вызывают на мостик, и
голос у капитана, слышу, злющий-презлющий. .
С чего бы это он, думаю!
Ну, вытер руки паклей, выбрался наверх.
Корабль покачивается посреди реки, удерживаясь на месте ходами. По обеим
сторонам - черные стены леса. Плес впереди сверкает, как рыбья чешуя. Ночь
безлунная, но звездная, полная, знаете ли, этого странного колдовского
мерцания мелькающих в воздухе искр.
Оказывается, второй помощник, стоявший вахту, по ошибке свернул не в то
устье.
И сделал это, заметьте, давно - почти сразу после захода солнца.
Парень был молодой, самонадеянный. Прошел, наверное, миль двадцать пять
вверх по реке, принимая ее за Тракоа. Спохватился, лишь когда рулевой сказал
ему:
"Что-то долго не открывается пристань на правом берегу".
(Там принято в ожидании парохода зажигать факелы и размахивать ими среди
зарослей, чтобы облегчить подход к пристани.)
Пристань должна была открыться на восемнадцатой миле от устья. Тогда,
совладав со своим мальчишеским самолюбием, второй помощник приказал
разбудить капитана.
Впрочем, в бассейне Амазонки заблудиться не мудрено. Все эти реки и
речушки похожи ночью друг на друга, как темные переулки, в которые
сворачиваешь с главной, освещенной улицы.
Но, когда капитан пробормотал: "Аракара", мне, признаюсь, стало не по
себе.
Ни поселков, ни плантаций на реке Аракаре нет. По берегам ее живет племя
Огненных Муравьев. С недавнего времени их стали подозревать в каннибализме.
Аракара по-настоящему еще не исследована. Да что там Аракара! Даже такая
река, как Бранку, в общем уже обжитая и протяженностью в триста миль, не
положена до сих пор на карту!
"Ни черта не видать, - сказал капитан, опуская бинокль. - Зато слышно
очень хорошо. И этот шум мне не нравится. Прислушайтесь!"
Ночь в тех местах не назовешь тихой!
Воздух дрожмя дрожит от кваканья миллионов лягушек. По временам доносится
издалека мучительный хрип, словно бы кто-то умирает от удушья. Это подает с
отмели голос аллигатор.
Но над кваканьем и хрипом аллигатора господствует ужасающий рев. Сто
львов, запертых в клетке, не смогли бы так реветь. Да что там львы! Я всегда
рисовал в своем воображении ящера, который очнулся от тысячелетнего сна и
оповещает мир об этом, выползая из своего логовища.
Но это всего лишь обезьяна-ревун. Просто разминает себе легкие перед
сном, забравшись на свой "чердак", то есть на самую верхушку дерева.
"Ну? - поторопил меня капитан. - Слышите?"
Да! Что-то необычное примешивалось к этому хору. На болоте, в лесу,
словно бы отбивали такт.
Мне вспомнился Шеффилд. Так работает паровой молот. Но, конечно, здесь
это сравнение было ни к чему.
"Индейский барабан", - пробормотал капитан.
"Скорее, топот многих ног", - возразил помощник.
"Пляска духов!" - вполголоса сказал рулевой.
Мы переглянулись.
Я, конечно, знал об этой священной пляске. По слухам, ее совершают раз в
году, в безлунные ночи, на специально расчищенных полянах. При этом
приносятся человеческие жертвы. Толковали о том, что Огненные Муравьи прячут
в недоступных зарослях своего идола, по-видимому нечто вроде мексиканского
Вицлипуцли, бога войны. И культ его, древний, кровавый, сохраняется в
строжайшей тайне.
Я расстегнул последнюю пуговицу на рубашке.
Ну и духота!
В машинном отделении - сто два градуса по Фаренгейту, но наверху немногим
лучше. Неподвижный воздух наполнен запахами гниения, ила, застоявшихся
испарений болота.
Под этим лиственным пологом чувствуешь себя так, будто тебя засадили
внутрь оранжереи. Не хватает воздуха, рубашка липнет к телу, сердце выбивает
тревожную дробь. И выйти нельзя! Заперт на замок!
Прислушиваясь к грохоту барабанов - если это были барабаны, - наш рулевой
зазевался. "Камоэнс" стал лагом к течению, потом ударился бортом о песчаный
перекат. От сильного толчка пассажиры проснулись.
Тотчас изо всех закоулков "Камоэнса" понеслись протяжные, взволнованные
жалобы:
"Где мы? Почему стоим? Мы тонем?"
Капитан сердито обернулся к помощнику:
"Заставь их замолчать!"
Тот сбежал по трапу.
Но, вероятно, он сболтнул о пляске духов, потому что жалобы стали еще
громче. Страх, как головешка на ветру, перебрасывался по палубе из конца в
конец, разгораясь все сильнее.
И вдруг шум стих. Только плакали дети, а матери вполголоса унимали их.
Мы увидели светящуюся дорожку на воде!
Глава вторая. ПУЛЕМЕТЧИКИ И РЫБА ПИРАЙЯ.
- Как - светящуюся дорожку? - Виктория с удивлением оглянулась на Шубина.
- Это ты видел светящуюся!..
- Я видел в шхерах, Нэйл - на реке. И как выглядела она, кэмрад?
- Она выглядела странно, - ответил Нэйл. - Будто гирлянда праздничных
фонариков была подвешена на ветках, потом провисла под своей тяжестью и
опустилась на воду.
- Правильно.
- Но это не были праздничные фонарики! - Нэйл спешил рассеять возможное
заблуждение. - Это были светящиеся вешки. Ими обвехован фарватер.
- И он тянулся вдоль реки?
- Нет, пересекал ее.
- Ну, ясно. - Шубин задумчиво кивнул. - Вешки ограждали подходы к заливу
или протоке. Воображаю, какие там густые камыши! Кто же прошел по
огражденному вешками фарватеру?
- Никто.
- Не может быть!
- Мы, по крайней мере, не заметили никого. Наверно, фонарики зажгли для
проверки. Через минуту или две они погасли.
- И это было близко от вас?
- С полкабельтова, не больше.
- А грохот барабанов? Прекратился?
- Не прекращался ни на минуту.
- Да, непонятно.
- А чем непонятнее, тем опаснее! Я так и сказал капитану. "Пойду к
машинам, - сказал я. - Не нравится мне это. Мой совет: разворачиваться и
уносить ноги поскорее!" - "Согласен с вами, - говорит капитан. - Да ведь тут
развернуться не так-то просто. Я пошлю помощника промерить глубины. Не
сходите ли за компанию с ним?"
Забыл сказать, что наш старший помощник валялся у себя в каюте с
приступом малярии, руки не мог высунуть из-под одеяла. Ну, а на второго,
сами видите, надежда была плоха.
"Понимаю, - говорю я. - Ладно! Схожу за компанию!"
Спустил ялик. Помощник сел на корму. Я взялся за весла. Стали окунать в
воду футшток.
Перекаты были в нескольких местах, но ближе к правому берегу. Держась
левого берега, почти у самых камышей, можно было свободно пройти.
Я начал было разворачивать ялик, собираясь вернуться на корабль. Вдруг
вижу: камыши расступаются, оттуда выдвигается что-то черное, длинное!
Второй помощник оглянулся и чуть не выронил футшток.
Аллигатор? Ну нет! Штука нестрашнее аллигатора. Индейский челн!
Он медленно скользил по воде прямо на нас.
Пустой? Да, как будто.
Но индейцы, я слышал, иногда применяли уловку: ложились плашмя на дно
челна, подплывали на расстояние полета копья и лишь тогда поднимались во
весь рост.
Помощник вытащил пистолет. Я приналег на весла.
С мостика, верно, заметили, что мы гоним изо всех сил. Пароход начал
разворачиваться.
Я не сводил глаз с камышей. Каждую минуту ожидал, что оттуда вырвутся на
плес другие челны, целая флотилия челнов.
Однако камыши были неподвижны.
И челн, который выплыл из зарослей, не преследовал нас. Течение
подхватило его и понесло, поставив наискосок к волне.
"Хитрит индеец, хитрит! - бормотал помощник. - Прячется за бортом!"
Но я начал табанить. Потом быстро развернулся, погнался за челном и,
зацепив его веслом за борт, подтянул к ялику.
Помощник был прав! На дне челна неподвижно лежал человек!
Я занес над ним весло. Помощник с опаской потыкал его в спину дулом
пистолета.
"Мертвый?"
"Дышит. Но без сознания. Вся спина в крови".
Мы отбуксировали челн к "Камоэнсу".
Раненый оказался индейцем. На нем были только холщовые штаны. Когда мы
перенесли его в каюту и положили на койку, то увидели, что спина у него, как
у тигра, в полосах, но кровавых!
Ему дали вина. Он очнулся и забормотал что-то на ломаном португальском.
Но тут капитан приказал мне идти вниз.
"Вот что, красавцы! - сказал я своим кочегарам. - Хотите участвовать в
человеческих жертвоприношениях? Я - нет! Вы тоже нет? Тогда держать пар на
марке! Выжмем все, что можно, из .нашей землечерпалки!"
И мы выжали из нее все, что можно.
В ту ночь у топок не ленились. От адского пара глаза лезли на лоб! Но
сверху, с мостика, то и дело просили прибавить обороты.
"Ну еще, Нэйл, еще! - бормотал капитан. - Ну хоть чуточку!"
Как наши котлы не взорвались, ума не приложу.
Под утро я поднялся на мостик.
Влажное тело обдало ветерком - от движения корабля.
"Камоэнс" показал невиданную в его возрасте прыть. Только искры летели из
трясущихся труб. Он мчался вниз без оглядки, суетливо двигая плицами, как
бегущая женщина локтями.
Капитан мрачно сутулился рядом с рулевым.
"Как наш полосатый бедняга?" - спросил я, закуривая.
"Умер".
"Неужели? Жаль его!"
Капитан кинул на меня взгляд исподлобья:
"Самим бы себя не пожалеть! Напрасно мы взяли его на борт".
"Почему?"
"За ним была погоня. Он сам сказал это. А теперь гонятся за нами".
"Кто гонится?"
"Его хозяева".
"Не понимаю. Индейцам нас не догнать".
"При. чем тут индейцы?"
"Но ведь он сбежал из-под ножа! Разве не так? По-моему, его собирались
принести в жертву богу войны".
"Он бежал не от индейцев, а от белых".
"Каких белых?"
"Он считал, что это немцы".
"А! Фольксдойче?"
"Не фольксдойче. Я так и не понял до конца. Он потерял много крови,
приходил в себя на короткое время. Бормотал о белых, которые не хотят, чтобы
видели их лица, и поэтому ходят в накомарниках. Правда, в зарослях, как вы
знаете, уйма москитов и песчаных мух. Но между собой эти люди разговаривали
по-немецки".
"А он понимал по-немецки?"
"Немного. Когда-то работал у фольксдойче. Но он не сказал своим новым
хозяевам, что понимает немецкий. Кем, по-вашему, он работал у них?"
"Носильщиком? Добытчиком каучука?"
"Он состоял при машине, которая забивает сваи! По его словам, люди в
накомарниках строят среди болот капище своему богу".
"Капище?"
"Ну, так, наверно, выглядит это в его дикарском понимании, - с
раздражением бросил капитан. Он говорил коротко, отрывисто, то и дело
оглядываясь. - Черт их там знает, что они строят! Рабочих очень много, он
говорил. Индейцы. Платят им хорошо. Но они не возвращаются домой".
"Как?!"
"Их убивают, - пробормотал капитан, всматриваясь в сужавшийся за кормой
лесной коридор. - Расстреливают".
"Расстреливают собственных рабочих?"
"Так сказал этот индеец. Он сам видел. Вдвоем с товарищем рубил кустарник
на дрова, углубился в лес. Вдруг слышит выстрелы! Второй индеец хотел
убежать, но наш заставил его подобраться ближе. В зарослях была засада! Люди
в накомарниках подстерегли рабочих, которые, отработав свой срок по
контракту, возвращались домой. Они были перебиты до единого!"
"В это трудно поверить", - с изумлением сказал я.
"Зачем индейцу было врать? Он с товарищем так испугался, что решил
бежать, не заходя в лагерь. Но по их следу пустили собак, догнали, подвергли
наказанию. Второй индеец умер под плетью. Нашему индейцу удалось обмануть
сторожей. И тут вы заботливо подобрали его и приволокли на пароход!" -
Капитан со злостью прокашлялся, будто подавился ругательством.
"На таком большом строительстве, - в раздумье сказал я, - есть, вероятно,
и мотоботы".
"А! Разве я не сказал вам? У этих в накомарниках есть нечто получше
мотоботов. Индеец говорил: "длинный, очень большой челн, который может
нырять и..."
"Подводная лодка?!"
."Они называли ее... Да, вы же знаете немецкий! Как по-немецки "Летучий
Голландец?"
"Дер флигенде Холлендер".
"Вот именно! Второе слово индеец не мог понять. Он не знал, кто такие
голландцы. Но первое слово запомнил хорошо: "летающий, летучий". "Но это не
самолет, - бормотал он, самолеты, по его словам, видел в Манаосе. - Это
длинный челн, который..." И так далее".
"Летучий Голландец", понятно, прозвище, - сказал я. - Зачем немцам база
подводных лодок, если эта база так далеко от устья Амазонки?"
"А это вы у Д„ница30 спросите! - сердито бросил капитан, снова
оглядываясь. - Меня сейчас интересует одно: хватит ли дров до Рере?"
"Должно хватить!"
В тех местах пароходы по мере надобности пополняются не углем, а
пальмовыми дровами. Но ведь мы не пополнялись дровами на очередной пристани
- второй помощник, как вы помните, спутал устья рек.
Я спросил капитана, думает ли он, что за нами послали в погоню подводную
лодку.
".Не знаю. Не думаю ничего. Чувствую погоню спиной".
"Но индеец, беглец, умер!"
"Люди в накомарниках не знают об этом, и мы стали им опасны. Побывали на
самом краю какой-то важной тайны. А разве заткнешь рот всем этим?" - Он
презрительно показал вниз.
Там разгорались и гасли и снова разгорались огоньки трубок. В Бразилии
трубки курят даже женщины. На палубе продолжали шумно обсуждать события
ночи.
"Рере, Рере! - озабоченно бормотал капитан, - Боюсь, не дотянем до Рере!"
Но мы дотянули до Рере.
Ночь развеялась внезапно, как дым.
Я собрался было опять в свою "преисподнюю", но замешкался на трапе. Не
мог удержаться, чтобы не оглядеться вокруг.
Ночь сдает вахту дню! Это всегда красивое и величественное зрелище - под
любыми широтами. Но на экваторе оно особенно красиво.
Здесь "смена вахты" происходит без предупреждения. Не бывает ни сумерек,
ни рассвета.
Вдруг длинная зыбь быстро пробежала по верхушкам пальм, потом из-за них
взметнулись лучи. Словно бы воины, тысячи воинов, спрятавшись в зарослях,
разом выдернули из ножен свои мечи!
Аракара осветилась. Вода была бледно-розовой, а берега ярко-зелеными.
Впереди стал виден слепящий плес Рере. Он даже как будто был немного
выпуклым посредине. От нас его отделял узкий мыс, поросший папоротником.
Я с изумлением увидел, что мыс удлиняется!
Он менял свои очертания на глазах, делался ниже и уже.
И вдруг я понял: это нос подводной лодки, тупо обрубленный, как секира,
выдвигается из-за мыса!
Еще несколько секунд, и она уже вся на виду: серая, в пятнах камуфляжа,
как змея, очень длинная, без всяких опознавательных цифр или букв.
От нее мы были на расстоянии полукабельтова. Как она смогла обогнать нас?
Наверно, был какой-то сокращенный путь, подлодка прошла к устью Аракары
неизвестными нам протоками.
Я даже не успел испугаться. Меня поразила высокая боевая рубка и
отсутствие орудия на палубе. Но пулеметы были там, и расчет выстроился подле
них.
Подводная лодка замерла посреди плеса, преграждая нам путь.
С палубы донесся разноголосый протяжный вопль.
Что-то крикнул за моей спиной капитан. Второй помощник торопливо
прошлепал босиком по трапу. Я увидел, как несколько матросов спускают на
талях шлюпку. На них стала напирать толпа пассажиров, орущих, визжащих,
вопящих.
О! Это очень страшно - паника! Особенно на корабле.
Шлюпка поползла, стала косо, черпнула воду кормой.
За борт полетели спасательные круги, подвесные койки, ящики.
Будто столбняк пригвоздил меня к трапу. Я неподвижно стоял и смотрел,
хотя знал: мое место у машин!
Но что мог сделать наш бедняга "Камоэнс", безоружный, беспомощный,
зажатый в узком пространстве берегами реки? Неуклюже разворачиваясь, он
печально проскрипел в последний раз своими ревматическими бимсами,
шпангоутами и стрингерами.
Однако нас не удостоили торпеды.
Короткая очередь!
Я оглянулся. Капитан лежал скорчившись, подогнув голову под плечо. Рука
свисала с мостика. В ногах капитана валялся рулевой.
Нас расстреливали из пулеметов!
Течение сразу же подхватило неуправляемый "Камоэнс" и понесло его на
перекат.
Я стряхнул с себя эту одурь. Кинулся со всех ног на мостик к штурвалу. Но
не добежал, не успел добежать!
Резкий толчок, скрип, грохот!
Вокруг меня колыхались люди, обломки, ящики.
Я был уже в воде!
Вероятно, "Камоэнс" получил большую пробоину или несколько пробоин. Он
быстро заваливался набок. По перекосившейся палубе скатывались в воду люди.
Мимо меня проплыло несколько корзин, связанных вместе. На них взобрались
два или три человека. Я присоединился к ним.
Нас развернуло и потащило прямо к подводной лодке. Шлюпка, переполненная
людьми, обогнала наши корзины. Весла опускались неравномерно.
Матери поднимали детей и показывали их пулеметчикам, которые стояли на
палубе.
Но вот по шлюпке стегнула очередь, гребцы и пассажиры шарахнулись к
корме. Шлюпка перевернулась.
И тут явились пирайи!
Вода вокруг барахтавшихся людей забурлила, запенилась. Пена была
кровавой!..
Пулеметчики решили отдохнуть. Они спокойно стояли, облокотившись на свои
пулеметы. А пирапи доделывали за них работу!
Видеть это было нестерпимо! Просто нестерпимо! - Нэйл стукнул себя
кулаком по лбу: - Как это выбьешь отсюда? Как?! - И, задохнувшись, добавил
тихо: - Разве что пулей...
Он с силой потер лоб, обернулся к Виктории:
- Извините! Вообще-то не позволяю себе распускаться. Но стал описывать по
порядку, и это так живо вспомнилось! Еще раз прошу извинить!..
Течение несло наши корзины к подводной лодке.
Я увидел, как матрос вынес на палубу разножку. На нее сел человек. Ему
подали фотографический аппарат. Он сделал несколько снимков. Потом закурил
и, перебросив ногу за ногу, стал смотреть на нас.
И я подумал: до чего же мне не повезло! В свой смертный час не увижу лиц
жены или друзей. Уношу с собой взгляд врага, этот отвратительно безучастный,
ледяной взгляд!
Человек, сидевший на разножке, наблюдал за нашей агонией у его ног так,
словно бы мы были не люди, а черви...
Снова очередь! Брызги воды поднялись перед глазами. Кто-то закричал.
Больше ничего не помню. Потерял сознание от боли...
Когда я очнулся, корзины- покачивались в прибрежных камышах. Я был один.
Рана на плече кровоточила.
Я с осторожностью раздвинул камыши. Река была пуста. Только алые полосы
плыли по сияющему выпуклому плесу.
Мне показалось, что это кровь. Но это были лучи заката...
- Как же вам удалось выбраться из тех мест?
- Меня подобрали Огненные Муравьи.
- Те самые? Подозреваемые в каннибализме?
- Да. Наткнулись на меня в лесу, по которому я кружил. Мне рассказывали
потом, что я кричал, плакал, кому-то грозил.
Несомненно, пропал бы, если бы не Огненные Муравьи. Джунгли Амазонки
беспощадны ко вс„м слабым, одиноким, безоружным.
У Огненных Муравьев я пробыл до осени...
- А культ бога войны? - прервал Нэйла Шубин. - Сумели ли вы проникнуть в
тайны этого культа?
- Нет. Я попросту не заметил его.
- Да что вы! Как так?
- Видите ли. Огненные Муравьи очень примитивны по своему развитию. Им бы
ни в жизнь не додуматься до такого культа! Они почитают духов предков, вот и
все. Я, конечно, не специалист. Может, что-то упустил. Во всяком случае,
кочуя по лесу, они старательно обходят места, где ныряют челны, грохочут
барабаны, гаснут и зажигаются колдовские огни.
- А! Кому-то выгодно отвадить людей от Аракары?
- Вы правы. Чем дольше я жил у Огненных Муравьев, тем больше убеждался в
том, что бедняг оболгали, оклеветали - с помощью газет и радио, как это
принято в нашем цивилизованном мире.
До утра мог бы рассказывать вам о длинном доме, в котором живет племя, об
охоте на рыб с помощью лука и стрел, о "заминированных" участках, то есть
полосах земли, усыпанных рыбьими костями и замаскированных сверху листьями.
При мне произошла стычка Огненных Муравьев с враждебным племенем Арайя,
что значит "иглистый скат". Я с ужасом наблюдал массовое применение духовых
ружей, страшных десятифутовых деревянных труб, из которых выдувают маленькие
стрелы, смазанные ядом кураре.
Показать бы одну из этих труб в Шеффилде, на нашем заводе! Ведь она могла
считаться прабабушкой современной артиллерии!
В конце августа я окреп настолько, что смог проститься с Огненными
Муравьями. В Редонде, ближайшем поселке на реке, мне сказали, что Бразилия
объявила войну Германии.
- Вы сообщили о "Летучем Голландце"?
- Сразу же! Едва лишь вернулся в Рио. И были приняты срочные меры. На
Аракару полетели самолеты.
Было высказано предположение, что немцы строят аэродром на Аракаре.
Подводная лодка могла служить для связи: возможно, доставляла особо важные
строительные материалы.
А мне вспомнился Шеффилд. Его тоже можно назвать "капищем бога войны".
Чего доброго, думал я, в джунглях Амазонки воздвигают завод, который будет
выпускать какое-то секретное оружие. Не готовятся ли с помощью этого оружия
предпринять завоевание Америки, сначала Южной, потом Северной?
Но летчики вернулись с Аракары ни с чем. Они пролетели над рекой
километров полтораста, а внизу были только леса, однообразно волнистое
зеленое пространство.
Олафсон, которому я рассказал об этом, честил почем зря подслеповатых
бразильских летчиков. А я не мог их осуждать.
Пробродив целое лето в том районе, знаю, как непроницаем лиственный
полог. Были там закоулки, где в самый яркий полдень царила ночь.
Говорят: странствовать по дну зеленого океана. Но это и есть океан. И дно
его кишит всякой нечистью. От болотных змей харарака до "челна, который
умеет нырять"...
Нэйл поднял голову.
В воспоминаниях своих ушел так далеко под сень бразильских пальм, что не
сразу понял, где находится сейчас.
Под большим оранжевым абажуром сверкает туго накрахмаленная скатерть. На
праздничном столе расставлены водка, бренди, закуска.
В углу оперся на этажерку моряк. Лицо его сосредоточенно и сурово, губы
сжаты.
А перед Нэйлом, положив руку на стол, тихо сидит красавица в длинном
вечернем платье. В ее серых, широко открытых глазах - удивление,
сострадание, печаль.
- Боже мой! Я взволновал и расстроил вас! - с раскаянием сказал Нэйл. - И
когда? В новогоднюю ночь! Это нехорошо с моей стороны. Переложить часть
своих воспоминаний на чужие плечи! Недаром говорят, что бог проклял
человека, дав ему память.
- Не согласен! - сказал Шубин. - Что касается меня, то я ничего не хочу
забывать! Виктория вскинулась с места:
- Товарищи! Что же мы? Без пяти двенадцать! Нэйл начал придвигать стулья
к столу, Шубин принялся разливать по рюмкам водку. Виктория отодвинула свою
рюмку:
- Мне фруктовой. Я не пью, ты же знаешь!
- Э, нет! Пусть сегодня Гитлер пьет фруктовую! Часы начали бить. Шубин
поднял налитую до краев рюмку:
- Ну, первый тост - за победу!
- О, иес, иес! - закивал головой Нэйл. - За побиеду!
Это русское слово он тоже выучил в Заполярье. Водку Нэйл выпил залпом, а
не глоткам-и, как пьют в Западной Европе. Потом старательно крякнул - тоже
на русский манер.
Виктория и Шубин засмеялись. Он был, оказывается, рубахой-парнем, этот
бывший рабочий-оружейник из Шеффилда и друг индейского племени Огненных
Муравьев!
За окном поднялись огни фейерверка, похожие на новогоднюю елку, увешанную
разноцветными электрическими лампочками и осыпающимися нитями "серебряного
дождя".
Шубин подумал, что, наверно, у Гитлера трясутся руки, когда он наливает
себе фруктовой или минеральной воды за новогодним столом. Что-нибудь
покрепче пить сегодня ему не стоит, да и вообще он, говорят, не берет в рот
хмельного: хочет прожить до ста лет!
- Пусть Гитлер сдохнет в этом году! - торжественно провозгласил Шубин.
Охотно выпили и за это.
Третий бокал - традиционный: за тех, кто в море!
Потом Нэйл предложил тост за своих гостеприимных русских хозяев. Шубин в
ответ хотел выпить за здоровье Нэйла, но тот поднял руку:
- Хочу предложить тост не совсем обычный. В новогоднюю ночь я привык
вспоминать о кораблях, на которых плавал. Были среди них и танкеры, и
лайнеры, и транспорты, и вспомогательные судна, и даже такой колесный
торопыга, как "Камоэнс". И я думаю о них с благодарностью и любовью.
Какое-то время они были моим домом... Говорил ли я, что Олафсон разделял
корабли на добрых и злых? Так вот, предлагаю сегодня выпить за добрые
корабли! За то, чтобы на пути им никогда не встретился "Летучий Голландец"!
Моряки, серьезно кивнув друг другу, выпили.
Настала очередь Шубина рассказать о "Летучем Голландце".
Англичанин только поднимал брови да издавал короткие восклицания.
Каков, однако, размах у этого "Летучего"! Наверно, нет уголка на земном
шаре, где бы не побывал он - не то подводный связной, не то маклер, который
помогает военным монополистам, торговцам оружия, совершать их тайные сделки.
Шубин сердито оглянулся на часы, когда они коротко пробили за спиной.
Нэйл встал:
- Через полчаса мой поезд. Мне пора! Гостя проводили до лестницы.
...Закладка в соц.сетях
