Жанр: Детская
Динка 1-2
...к с квашеным молоком да
в него! Да в него!..
- Эге! Эге! Люды ж так и казалы: вылез он с нашего двора, як мыша в
сметане... От, значить, якэ дило... пострадала ты за нас, Диночка...
- А что я? Мне подругу жалко. Росли мы с ней, как дне былинки в поле... -
снова жалостно затянула Динка. - Только несчастна ее доля, ридна маты
пожалела ей кусочек хлеба, повыдергала ее долги косы, выгнала с хаты на
все четыре стороны... Ни, тетю Татьяна, нема у вас больше дочки, не пойдет
до дому Федорка, преклонит вона свою бидну голову у чужих людей...
- Ой боже мий!.. Яки слова у тебя... Та хиба ж я своей дитыне добра не
желала? Мы ж от роду, вот как есть, босы и голы. А я ж ей богатого
человека нашла. Но як такой шкандал получился, я и слова больше не
скажу... Федорка! Донечка моя! Выйди до матки, дитына моя! Бог с ним, с
тым женихом! Выйди, доню! Не трону я тебя, даже пальцем не трону! -
заливаясь слезами, умоляет Татьяна.
- Кхе! Кхе! - нетерпеливо кашляет Леня, но Динка не спеша поднимается со
ступенек.
"Ничего, ничего... пусть поплачет, пусть прочувствует", - думает она,
заглядывая в комнату.
"Как бы Федорка не подвела. Может, хихикает тут..." Но Федорка не
хихикает. Жалостливые слова Динки проникли в ее сердце и возбудили в ней
такую обиду за свою несчастную судьбу, что, притулившись к двери, она
давно уже обревелась самыми искренними слезами и. выглядывая оттуда
распухшими щелочками глаз, даже сказала:
- Не пиду я...
Но Динка вывела ее на террасу и, словно передав в верные руки свою роль,
спокойно уселась на перила.
- Не пиду я, мамо, до дому... Вы ж мени вси косы выдрали, кусочек хлеба
для меня пожалели, за старого да поганого замуж гнали... - жалуется
словами Динки Федорка.
- А то что за комедия? - раздается неожиданно под террасой голос Дмитро. -
Никуда она не пойдет, тетка Татьяна, бо я вам заявляю: як вы таку панику
делаете, то я вашу Федорку зараз возьму за себя! Вот и бумаги я схлопотал;
потому как ей еще шестнадцати нету, так поп велел сотню яиц принести або
поросенка, и он нас обвенчает. А вы как хочете, тетка Татьяна. Хочете -
считайте меня зятем; не хочете - ваше дело! А нам от вас ничего не нужно.
Руки, ноги у нас есть, мы на свою жизню всегда заработаем! Вот вам и весь
мой сказ!
Появление Дмитро является неожиданным даже для Динки, но она быстро
смекает, в чем дело.
- Поздравляю тебя, Федорка, с законным женихом Дмитро...
- Наливайко... - важно подсказывает Дмитро. Он стоит в новой свитке, в
чистой вышитой рубашке и в сапогах, которые дал ему безногий солдат.
- Поздравляю тебя, подруга, - говорит Динка.
Федорка крепко стискивает ее шею.
- Не забуду... Скольки проживу, не забуду... - бормочет она, заливаясь
слезами и не смея поверить в свое счастье.
Но Динка торопится закрепить эту минуту.
- Поздравляю вас, тетя Татьяна, с законным женихом! - говорит она, целуя
сухие щеки Татьяны.
- Поздравляю вас, тетя Татьяна! - подходит и Леня.
Татьяна стоит, опустив руки, и не то радостная, не то горькая улыбка
трогает ее собранные в складочки губы.
- Поздравляю тебя, Дмитро!
- Поздравляю, Федорка! - изо всех сил торопится Леня.
И, словно предвестник Федоркиного счастья, из комнаты слышится чистый,
светленький голосок Мышки:
- Как я рада за тебя, Федорка! Как я рада! Будь счастлив, Дмитро!
Поздравляю вас с радостью, тетя Татьяна!
И сломленная Татьяна сдается.
- Ну, так тому и быть! - говорит она. - Засылай сватов, Дмитро! А ты,
доню, проси на заручены! А теперь, диты мои, пора и людям спокой дать.
Ходимте до дому. Иди ты, дочка, по леву мою руку, а ты, сынок, по праву!
Нехай не скажут про нас люди, что мы всех женихов упустили!
Когда процессия удаляется, Леня хватает в охапку Динку и кружится с ней по
террасе.
- Поздравляю тебя, Макака, поздравляю!
- Он, я так боялась, что она переиграет! - говорит Мышка.
- Ну да! Я знаю меру... - самодовольно улыбается Динка.
Глава двадцать вторая
ДАЛЕКИЕ И БЛИЗКИЕ
О серьезных делах и о дорогих отсутствующих в семье Арсеньевых никогда не
говорилось мимоходом, эти разговоры обычно переносились на вечер, когда
все были в сборе и никто чужой не мог уже помешать. На хуторе, после
отъезда Алины, такие беседы происходили в маленькой опустевшей комнатке,
где под окном шелестела ветвями Алинина березка, прямая и тоненькая, как
сама Алина, Такая березка росла под окошками и младших сестер - у каждой
своя, - а под окном Лени - молодой дубок... Эти деревца были посажены в
первую осень жизни на хуторе, когда в саду появился неожиданный дорогой
гость - "ничейный" дед-отец... С тех пор не раз сгущались над хутором
грозные тучи и горькие слезы, как осенние дожди, промывали белые стволы
берез. Смерть Никича, арест отца, умирающий в ссылке Костя, прощание с
Алиной... Обо всем этом подолгу говорилось и думалось в комнатке старшей
сестры.
Здесь все было по-прежнему. Накрытая байковым одеялом узкая девичья
кровать, письменный стол, любимые Алинины открытки на стене, ее книжки и
учебники на этажерке и всегда свежий букет полевых цветов, смешанный с
сухой, шелестящей травкой "степное сердце". Осиротевшим сестрам не нужно
было напоминать, чтоб они меняли "Алинины букеты", Динка и Мышка делали
это сами, и каждая, войдя в комнату на минутку, останавливалась перед
большим увеличенным портретом худенькой большеглазой девушки со знакомой
строгой улыбкой.
"Как тебе живется, Алиночка, родненькая?" - безмолвно спрашивала Динка. Но
Алина не отвечала на этот вопрос даже в своих письмах. Она ни на что не
жаловалась, прорываясь только иногда короткими и страстными словами: "О,
как бы я хотела однажды утром проснуться в своей комнатке..." И еще часто,
обращаясь к сестрам, она писала: "Цените, цените каждую минутку, каждый
шаг, когда вы можете прижаться к маме, целовать ее руки и обнимать друг
друга..."
На этих горьких словах чтение письма прекращалось.
- Я поеду за ней! - хмуро говорил Леня.
- Нет, - твердо отвечала Марина. - Она вернется сама или никогда не
вернется.
Человек, которого выбрала для себя Алина, никому не нравился, в семье
Арсеньевых он всегда казался чужим, случайно зашедшим в их дом.
- Это какой-то "чиновник особых поручений", - насмешливо отзывалась о нем
Динка. - И чего он всегда такой накрахмаленный?
Всех студентов и гимназистов, которые собирались на Алинины "четверги",
называли просто по имени, но жених Алины, аккуратный молодой человек с
прилизанными височками, сразу отрекомендовался Виктором Васильевичем.
Может быть, оттого, что он был самым старшим и во время своего жениховства
заканчивал четвертый курс университета.
Алина была очень общительной и серьезной девочкой. В последнем классе
гимназии она много читала и, организовав вокруг себя кружок девушек и
юношей, устраивала по совету матери каждую неделю громкое чтение и
обсуждение прочитанного. Такие дни назывались "четвергами". Жених Алины
тоже присутствовал здесь и охотно принимал участие в обсуждении.
Динка удачно копировала его, делая какие-то жесты и медленно процеживая
каждое слово. Домашние хохотали, а Алина обижалась:
"Что это такое, мама! Я не могу пригласить ни одного свежего человека..."
"А ты приглашай не свежего", - буркала Динка.
Однажды, чтобы угодить Алине, она добровольно решилась прослушать целую
лекцию Виктора Васильевича "О хорошем и дурном тоне". Увлеченный своим
красноречием и благоговейным вниманием Алины, Виктор Васильевич, усевшись
против Динки, медленно и долго втолковывал ей, как нужно вести себя в
обществе и по каким признакам избирать для себя это общество. Говорил он
со вкусом, тщательно подбирая слова и примеры, а Динка сидела перед ним,
опустив глаза, и, положив ногу на ногу, тихонько шевелила носком ботинка.
Когда Леня заглянул в комнату, Динка уже нетерпеливо качала ногой... Леня
вызвал Алину.
"Прекрати это, - сказал он. - Кошка уже вертит хвостом..."
Но Алина была уверена, что Динке необходимо выслушать серьезного взрослого
человека. И Динка выслушала, но когда Виктор Васильевич сказал, что он еще
повторит свою лекцию, она вскочила и, заткнув обеими руками уши, закричала:
"Еще? Еще раз вынести такую скучищу? Да что я, мертвая или живая! Читайте
свои лекции над покойниками!.."
Все в доме были в отчаянии, когда Алина дала согласие на брак с этим чужим
и неприятным человеком.
Марина со слезами уговаривала дочь подождать, приглядеться...
"Ты же совсем не знаешь его, Алина..."
"Это вы не знаете, - отвечала Алина, - а я знаю... У него очень хорошая
семья: мать и брат. Кстати, брат его тоже политический, и сейчас он в
ссылке..."
"Так ты же выходишь замуж не за брата", - вмешался Леня.
Но Алина никого не хотела слушать, и теперь ее письма были полны
сдержанной грусти. В одном из писем она писала, что хочет работать, но
мать мужа и сам Виктор очень "оскорбляются" этим желанием, так как считают
себя людьми обеспеченными; не понимают, чего ей не хватает...
"Алина борется..." - кратко сказала об этом письме Марина. И все поняли,
что в жизни Алины наступил какой-то перелом. С тех пор писем больше не
было, и на близких это молчание лежало тяжелым камнем. К этой тревоге
прибавилось еще и беспокойство за мать. Поэтому, едва кончилась веселая
комедия с Федоркиным сватовством, как Мышка сказала:
- Поговорим сегодня о наших... Надеюсь, Динка, у тебя больше нет никаких
историй?
Время близилось к вечеру. Динка, усталая и погасшая после недавнего
вдохновения, валялась на траве рядом со своим другом Нероном и, положив
голову на его пушистую шерсть, дремала. Собака тоже спала, изредка
поднимая морду и косясь глазом на спящую хозяйку. Солнце светлыми пятнами
падало на траву, на заросшие дорожки, на террасу, где Мышка стирала в
тазике свой белый передник и косынку, на босые поджатые ноги Динки. От
сарая слышался стук молотка и доносился запах дегтя, которым Леня смазывал
бричку.
- Дина! У меня единственный вечер, когда я свободна, мы должны подумать,
что делать, если от мамы не будет письма... - снова начала Мышка. -
Поэтому отложи пока все свои истории.
- Да у меня только одна история, я потом сама расскажу ее Лене.
- Ну нет! - возмутилась Мышка. - Не морочь нам головы, Дина. Достаточно
того, что весь день мы провозились сегодня с Федоркой.
- Ну хорошо, хорошо... Я могу отложить, я же и сама устала. Ты думаешь,
все так просто? Раз, раз - и готово? Одна история, другая история...
Попробуй сама с ними справиться, тогда узнаешь, - сонно забормотала Динка,
но Мышка, опустив над тазом руки, покрытые до локтя мыльной пеной,
расхохоталась.
- Ой, не могу! Когда ты вырастешь наконец? - сказала она, глядя на Динку с
ласковой снисходительностью старшей сестры.
- Когда вырасту, тогда и вырасту... - ворчливо откликнулась Динка,
поднимаясь и заплетая растрепавшиеся косы. - Только ничего от этого не
изменится, можешь не надеяться. У человека бывает один характер, а не
двадцать, и сердце только одно. Значит, что у меня есть, то уже и
останется!
- С чем тебя и поздравляю! - снова засмеялась Мышка. - Только на сегодня
ты уже отрешись от всяких своих дел хотя бы на один вечер!
- Об чем разговор? - спросил Леня, появляясь перед террасой и вытирая
тряпкой запачканные дегтем руки. - Макака! Налей в умывальник водички или
возьми у Мышки в тазике мыльную, слей мне на руки!
Динка сбегала за водой, выхватила из рук Мышки тазик и полила Лене на руки.
- Ну вот и хорошо! Только дегтем от меня несет, как от праздничных сапог!
Зато уж смазал колеса на совесть, теперь скрипеть не будут! До вечера еще
наколю дров. А как насчет какой-нибудь еды? Может, попробовать подкопать
картошку?
Сестры озабоченно переглянулись.
- Молодой еще нет. Она вся такусенькая! - Динка показала на кончик пальца.
- А старой тоже нет. Есть немного пшена и кусочек сала... - задумчиво
сказала Мышка.
- Ну и хорошо! Я сейчас сварю кулеш! - с готовностью отозвалась Динка. -
Сейчас! Неро, пошли за луком! Айда! Живо!..
Когда она убежала, Леня посмотрел ей вслед и, облокотившись на перила,
тихо спросил:
- Не знаешь ли, отчего расстроился Андрей? Ничего не сказал и уехал. Динка
не рассказала тебе?
- Нет! Но как будто ты не знаешь Динку? - пожимая плечами, ответила Мышка.
- Мало ли что она ему наговорила...
- Андрея не так легко расстроить... Я хотел бы знать, что это за история,
- серьезно сказал Леня.
- Не беспокойся, она и тебе наговорит, только уж сегодняшний вечер оставим
для мамы... Я просто не нахожу себе места от беспокойства...
- Да, маме очень трудно... Надо решить, не поехать ли мне к ней на
помощь... Но раньше я должен отчитаться в своей поездке. Ну, сегодня
поговорим обо всем! - решительно закончил Леня.
Через полчаса Динка уже сидела около костра, над которым в солдатском
котелке весело булькал ее кулеш.
Три козявки - три хозяйки
Шли на рынок покупать,
Вот на рынке три корзинки,
А хозяек не видать... -
напевала Динка, нарезая тоненькими кусочками сало.
- Неистощимая у тебя энергия! - засмеялся Леня, подкладывая в костер
наколотые чурки. - Только что лежала свернувшись клубочком, как серенький
ежик, а тут, гляди, какую бурную деятельность развернула!
- А ведь это всегда: если человек устал от какого-нибудь одного дела, ему
нужно просто перейти на другое, - серьезно ответила Динка.
- Ну, а зачем тебе понадобился этот костер и котелок? Можно было поставить
кастрюлю на плиту!
- Как это на плиту? Кулеш варят в котелке, и он должен пропахнуть дымом, -
убежденно сказала Динка, облизывая ложку,
Ей уже давно хотелось испробовать котелок, который она купила с рук на
одном из дачных базаров. Вместе с солдатским котелком купила она и старую
зажигалку - для курящих. В тот день на хутор приехал Андрей.
- А кто же тут курящий? - усмехнулся он, глядя на Леню.
- Пока никто. Но ведь это только потому, что вы оба еще ненастоящие
мужчины. А когда вы станете мужчинами... - щелкая зажигалкой, сказала
Динка.
- Вот как? - расхохотался Андрей и тут же серьезно сказал: - Ну, если,
по-твоему, доблесть начинается с папиросы, то в следующий раз я привезу с
собой целую пачку "Казбека"!
- А я подарю тебе зажигалку! - обрадовалась Динка.
- Ну-ну, - хмуро сказал Леня, - не дури, Андрей! Ты мне еще и ее научишь
курить!
- "Ты мне"!.. - повторил Андрей, и темные глаза его сузились, - А нельзя
ли без этой приставки?
- Нельзя, - решительно сказал Леня, и брови его сошлись в прямую черту. -
Эта приставка была, есть и будет!
- Ты... так уверен в этом? - глядя ему прямо в глаза, спросил Хохолок.
- Да, - отрывисто заявил Леня. - И тебя прошу помнить об этом, на всякий
случай!
- Я могу помнить, - усмехнулся Андрей. - Но я ни в чем не уверен!
Динка, напряженно вглядываясь в лица обоих товарищей, силилась понять, о
чем они говорят; она чувствовала, что между Леней и Андреем легла какая-то
тень, словно пробежала черная кошка. И эта кошка - она, Динка.
- Не смейте так разговаривать! - закричала она. - Я не хочу, чтоб вы
спорили из-за какой-то зажигалки? Вот вам, если так! - Она вскочила и, с
силой размахнувшись, забросила зажигалку в кусты орешника. - Вот вам!
Глаза Лени просияли, брови разгладились.
- Макака, - ласково сказал он, - ты ошиблась, нам не о чем спорить!
- Нам не о чем спорить, - согласно повторил Хохолок, но в уголках губ его
таилась упрямая насмешка. - Мы просто говорили о куренье!
- Это очень вредная штука, - весело продолжал Леня. - И ты права, что
забросила свою зажигалку, потому что никто из нас курить не будет!
- Нет, - быстро прервал его Хохолок. - Я буду! Если она захочет, я буду!
- Я не захочу! - быстро сказала Динка.
Эта коротенькая размолвка из-за зажигалки не прошла для нее бесследно; она
чувствовала, что в отношения Лени и Андрея вкралось что-то новое. Кроме
того, ей просто жаль было зажигалку. Но искать ее в кустах Динка не
стала...
Вспомнив об этом сейчас, она недовольно сказала:
- Можно было б разжечь костер зажигалкой... а я разжигала спичками... -
Она хотела вернуться к тому странному разговору и хорошенько расспросить
Леню.
Но Леня спокойно сказал:
- Спичками тоже хорошо, были б сухие щепки, а щепок я тебе еще наколю!
И, взяв топорик, ушел.
Ужинали на террасе, когда уже стемнело. Кулеш, пропахший дымком, показался
всем особенно вкусным. И Динка, которая очень любила, чтобы ее
подхваливали, сама распоряжалась за столом, накладывая Лене и Мышке полные
тарелки, не забывая и себя. Может быть, поэтому да еще потому, что день
был слишком насыщен всякими впечатлениями, настоящего вечернего разговора
не получилось.
В комнате Алины горела лампа под зеленым абажуром. Пронизанные ее светом,
в раскрытом окне качались ветки березы с нежными разлетающимися
листочками, тонкий месяц острым серпом прорезал темно-голубые облака,
одуряюще пахло лесными фиалками. Слова были короткие, а молчание длинным.
Говорить, казалось, не о чем.
- Надо ехать к маме... - вздохнула Мышка.
- Да, надо ехать. Я завтра же поговорю об этом... - тихо отозвался Леня.
- От Алины тоже давно нет письма, - снова вздохнула Мышка.
- Что-то изменилось в ее жизни, - предположил Леня.
- Может быть, теперь она примет "Емшан"? - с надеждой сказала Динка.
И все посмотрели на портрет. Но старшая сестра при свете зеленой лампы
казалась особенно строгой и недоступной, и все трое вспомнили, что она не
любила посвящать кого-нибудь в свои дела, и тем более не любила она, чтоб
ее дела обсуждались даже самыми близкими людьми.
- Ну что ж! Как будет, так будет, - покорно сказал Леня.
- А Малайка, или этот Иван Иванович, ничего не говорил тебе, Лень? Может,
приедет к нам Лина? - вдруг спросила Динка.
- Нет, - сказал Леня. - Лина не может приехать сейчас, ее приезд мог бы
послужить ниточкой для полиции. Да! - вдруг вспомнил Леня. - Через
недельку оттуда должен приехать один железнодорожник...
- К нам, на хутор? - оживилась Динка.
- Да, он привезет шрифт. Его нужно будет срочно переправить в город... Но
это еще не скоро, я думаю, мама вернется к тому времени, - сказал Леня.
- Но почему мама ничего, совсем ничего не пишет о папе? Ведь она уже
видела его, хоть одно свидание уже во всяком случае было... - снова
заволновалась Мышка.
- А может, в письме нельзя писать. Может, что-нибудь такое, чего нельзя? -
предположила Динка.
Леня встал и, потянувшись, хрустнул пальцами.
- Я поеду, - решительно заявил он. - Если завтра не будет письма, я поеду!
- А завтра воскресенье и почта закрыта, но я отвезу вас на станцию и
постараюсь повидать Почтового Голубя. У тебя, Мышка, длинный день завтра?
- спросила Динка.
- Да, конечно, я вернусь с вечерним поездом, но Леня, может, приедет
раньше?
- Да, я постараюсь поскорей вернуться, хотя мало ли что могло случиться За
это время... На заводе Гретера и Криванека ожидалась забастовка. Ну и
чудак, на самом деле, этот Андрей! Как это уехать и не сказать даже хоть
коротенько, что делается в "Арсенале" и вообще... Я просто удивляюсь ему!
- с досадой сказал Леня.
- Не сказал - значит, ничего нет серьезного, иначе он так не уехал бы,
хоть и расстроился, - чувствуя потребность защитить товарища, буркнула
Динка.
Мышка махнула рукой.
- Вообще, Динка, ты пользуешься своим влиянием на него и заставляешь его
делать какие-то глупости! Ты меня извини, но противно смотреть, как этот
серьезный и неглупый человек бросается, чтобы исполнить любой твой каприз!
Я понимаю, что вы давно дружите, что он тебя очень любит, но тем более,
Дина, стыдно тебе набивать его голову всяким вздором и делать из него
какого-то дурачка, тогда как он совсем другой человек в "Арсенале", рядом
с такими людьми, как его отец, как Боженко...
- Боженко очень дорожит им... - вставил Леня, неодобрительно глядя на
Динку.
- А что я делаю? Что я особенного делаю? - возмутилась Динка. - Я только
делюсь с ним всем, что у меня на душе... Мне же не с кем даже поговорить!..
- А о чем тебе говорить? Ты живешь, Дина, как во сне. В каком-то кошмарном
сне, где вечно фигурируют то кулаки, то убийцы, которых нужно немедленно
перестрелять. Я понимаю, что тебе жалко Иоську, жалко Федорку, и ты
бросаешься всем на выручку, но, честное слово, Динка, есть более серьезные
вещи, и человек, которому пятнадцать лет, не должен уже бросаться очертя
голову во всякие приключения. И тем более не должен из-за пустяков
отвлекать от этого дела своих друзей... - Мышка говорила много, горячо, с
искренним негодованием.
Леня понимал, что она права, но он с тревогой смотрел на свою Макаку,
которая слушала молча, словно впитывала каждое слово сестры, иногда
взглядывая на него, Леню...
И он не выдержал:
- Ну, ну, Мышка... Ты очень преувеличиваешь все! Дружба есть дружба...
Динка порывисто поднялась с места.
- Не защищай! - горько сказала она. - Не в этом главное. Она минутку
помедлила.
- Главное то, что я одна... И никто на свете, кроме Хохолка, не может
понять меня. Ты, Мышка, давно уже Васина, а Леня - мамин. И я одна...
Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью, н через минуту до огорошенных ее
словами Лени и Мышки донесся топот копыт...
- Вперед, Прима! Вперед!..
ВО ПОЛЕ БЕРЕЗА СТОЯЛА...
Поле, поле... Бескрайнее поле, засеянное густым низкорослым овсом...
Панское поле и панский овес. Отборные семена брошены в рыхлую землю, а все
же при свете месяца горят в нем, как огоньки, красные цветочки сорняка, а
на меже синеют васильки. Налетит ночной ветерок, пронесется над овсами с
сухим звоном, потревожит в гнездах птиц, пробегут по земле перепелки,
выглянут из овса заячьи уши, и снова тихо, только сухой звон от желтеющих
колосьев. Не слышно и топота, мягко ступают на пыльной дороге копыта
Примы. Не управляет лошадью хозяйка, и, добравшись до зеленого островка,
где стоит в поле одинокая береза, щиплет густую траву Прима, смачно
пережевывает ее крепкими зубами и, подняв голову, ждет, словно хочет
спросить:
"Куда едем и не пора ли домой вернуться?"
Нет, не пора... Бросив поводья и держась за гриву, Динка мягко сползает на
землю и, прислонившись к теплому боку Примы, долго-долго стоит
задумавшись. Много надо сил, чтобы жить на свете своим умом, да еще если
слушаться своего сердца и своей совести. Куда летит камень, не думаешь, а
попадет в тебя - узнаешь.
"Не подходящий я человек для жизни. Стою одна, как эта береза в поле. И
никому от меня нет ни пользы, ни радости, - горько думает Динка. - Уж на
что Мышка - добрая, справедливая, нет у ней ни единого пятнышка на
совести, а что же наговорила мне сегодня Мышка... Говорила и говорила, как
чужая. И Леня молчал. Трудно ему молчать, когда обо мне говорят плохое, но
он молчал; только потом что-то сказал, просто так сказал, не выдержал.
Вот, значит, какая я. Росла, росла и выросла. Ни себе, ни людям. Сердятся
они и на Хохолка за любовь ко мне, но Хохолок ни на кого не смотрит,
никого не слушает и никого не боится. А сколько он терпел из-за меня!.."
Динка отводит лошадь от овса и опускается на траву. Далеко, далеко куда-то
убегает ее мысль. Видит она себя девчонкой в коротком гимназическом
платье; в мокрых чулках бегает она по лугу и рвет мохнатые фиолетовые
цветы - "сон"... А под деревом тоненький реалистик стругает перочинным
ножом палочку. Не думает о нем Динка... А ведь это из-за нее он в первый
раз пропустил уроки, и дома его ждет строгий отец... Отец...
Морозный холодок пробегает по спине Динки, но сердце ее так жадно ищет
тепла, ему так нужны сейчас доказательства, что хоть один человек на свете
беззаветно любит ее, Динку...
Ей вспоминается весенняя ярмарка в Киеве. Люди, люди, лакомства, торговцы,
уличные представления, фокусники. Динка неудержимо рвется в самую
сутолоку, пальцы ее липнут от сладостей, Хохолок, выпросивший у матери
деньги, не успевает оплачивать копеечные прихоти подруги. Но это хорошо!
Пусть она радуется.
- Только не отходи от меня! Дай мне руку! - просит он.
Но она, Динка, не хочет ходить за руку, ей не страшно затеряться в этой
толкотне.
- Отстань! - говорит она. - Что ты ходишь за мной, как нянька!
И Хохолок покорно выпускает ее руку, не отступая ни на шаг.
И вот там, на контрактах "Контракты - весенняя ярмарка в Киеве", случилось
то, что могло случиться только с ней, Динкой. Она вдруг загляделась на
красивую молодую цыганку, которая, встряхивая бубном и поводя плечами,
лихо отплясывала под гитару. Она и теперь не поймет, что это было.
Лихорадка, страстное желание так плясать, так бить в бубен и трясти
плечами... Она бросилась к Хохолку и от него к цыганке. Она взяла у
Хохолка все деньги и высыпала их на ладонь цыганке.
- Я хочу так плясать! Научи меня так плясать! - словно в беспамятстве
твердила она.
Хохолок с тревогой смотрел, как ее окружили цыгане. Большие и маленькие,
они щупали ее платье, хватали ее за руки, трясли плечами, приплясывали.
Потом они куда-то повели ее за собой. Хохолок бросился за ней, растолкал
толпу, но она нетерпеливо прикрикнула на него:
- Оставь меня! Скажи дома, что я завтра вернусь!
- Нет, - решительно запротестовал Хохолок. - Если ты пойдешь с ними, я
пойду с тобой!
- Не тронь меня! Я поеду с ними в Святошино...
Динка сжимает руками голову. Она даже хорошо не помнит, как это случилось.
А ведь ей было уже одиннадцать лет, она могла понимать, что делает... Но
она не понимала.
С шумом и гиканьем цыгане влезли на телеги: из-под грязных перин торчали
ручки от кастрюль, мятые самовары и цветное тряпье. Цыганка прыгнула на
перину и втащила за собой Динку. Хохолок растолкал цыган и сел с ней
рядом. Он был очень бледен, темные глаза его с ужасом смотрели на все это
сборище детей, подростков, старух и на чернобородого возницу.
- Уйдем, они украдут тебя, - заикаясь от волнения, шепнул он Динке.
- Молчи, - сердито отвернулась она и вслед за цыганами, раскачиваясь и
подражая им, подхватила залихватскую песню.
Хохолок огляделся, вытащил из-под перины железный шкворень и положил его
рядо
...Закладка в соц.сетях
