Жанр: Детская
Кикимора. Чистые камушки. Лабиринт.
...ым
колокольчиком на деревянной ручке, у которого даже язычок оторвался -
столько он звонил, - и вместо него телефонным проводок была примотана
железная шайба, и потому колокольчик не звенел, а гремел.
Когда они расселись, в класс вошла Юлия Николаевна с каким-то
человеком в очках, высоким и бритоголовым. Она ему еле до плеча доставала.
- Ну вот, - сказала, - вы совсем взрослые. Уже пятиклассники. Теперь у
вас будет не одна учитель, а много. Учитесь дальше...
Она была в том же самом платье, что и в День Победы, - с белым
воротничком из кружев, а на платье два ордена Ленина.
Все ребята гордились Юлией Николаевной - еще бы, у нее было сразу два
ордена! И каких! Ни у одного учителя во всем городе нет таких наград. Мама
говорила Михаське, что Юлия Николаевна была учительницей еще при царе - вот
сколько она уже работала!
Девчонки стали пищать, что Юлия Николаевна от них уходят, но она
погрозила им пальцем и ушла.
Был бы Михаська девчонкой, он тоже бы запищал, ничего в этом
удивительного нет. Он вспомнил, как Юлия Николаевна, когда они были
первыши, вторыши, да еще и в прошлом году по утрам, перед первым уроком,
доставала из своего портфеля серую коробочку и маленькую ложку. Потом она
ходила между партами и всем давала маленькие сладкие шарики из своей
коробки. Витаминки.
Витаминки-то все ели, причмокивая, а вот когда в большую перемену
Ивановна принесла ведро с зеленой водой - хвойным отваром, Юлии Николаевне
приходилось смотреть, чтобы кто-нибудь не выплеснул отвар в цветочные
горшки - зеленая водичка была горькая и невкусная. Юлия Николаевна не
уходила в учительскую, заставляла всех пить и приговаривала, что это пить
сейчас надо обязательно.
По субботам после уроков она оставляла самых хилых ребят и вела к себе
домой. Дома она поила их горячим чаем, и не с сахарином, а с настоящим
сахаром.
Михаська тоже пил у нее этот чай. Юлия Николаевна что-нибудь
рассказывала при этом интересное и говорила, чтобы все пили, не стесняясь,
потому что от сладкого чая получается у человека много крови. Иногда к чаю
был хлеб с маслом.
Юлия Николаевна поила чаем не только ребят из Михаськиного класса, но
и из других, а маленькая Лиза, внучка Ивановны, ходила сюда, когда еще даже
и не училась совсем.
Ивановна сказала однажды Михаськиной маме, что за два ордена Ленина
Юлии Николаевне положено получать деньги. Она сначала отказывалась от них,
а потом стала получать и на эти деньги покупала на рынке настоящий сахар и
витамины. А хлеб с маслом она покупает на свою зарплату и говорит, что
живет она одна, поэтому, мол, ей хватит, а ребят накормить надо.
Такая была Юлия Николаевна. А теперь она уходила. Снова к малышам.
Будет учить их, как писать и считать. И снова будет кормить их витаминками.
Михаське стало горько. Он подумал, что Юлия Николаевна была ему как
бабушка.
Он не знал, какие бывают бабушки, но, наверное, такие, как Юлия
Николаевна.
6
Теперь на каждом уроке - русском, математике, истории - были разные
учителя. Это оказалось интересно, потому что все они были очень разные
люди.
Бритоголовый математик Иван Алексеевич, которого за круглую голову с
круглыми, торчавшими в сторону ушами сразу прозвали Шариком, Михаське
понравился, не то что Русалка - Нина Петровна.
Когда кто-нибудь из ребят выходил к доске и не мог решить задачу, он
не сердился, а удивлялся: в чем дело - ведь задача вон какая легкая, - а
потом, когда наконец задача получалась, все решали еще одну, похожую, и
тот, кому не повезло, уже быстро с ней разделывался и, хотя получал жалкую
тройку с минусом, уходил на свою парту красный от удовольствия. Иван
Алексеевич вообще очень любил плюсы и минусы. Он ставил двойки, тройки,
четверки с минусами и плюсами, а самыми крайними оценками у него были
единица с минусом и пятерка с плюсом. Правда, такие отметки он ставил очень
редко: например, если уж кто-нибудь обманет его на контрольной или так
решит задачку, что даже учитель удивится. Однажды Свирид такой номер
выкинул.
После контрольной, когда раздавали тетради с отметками, Шарик вдруг
вызвал Сашку и сказал ему:
- А ты знаешь, Свиридов, у тебя ответ не сошелся.
Сашка опустил голову.
- Но ты все-таки молодец! - сказал Шарик. - Ты решил задачку
по-своему. Я тебе пятерку поставил. Даже с плюсом. Садись.
Сашка покраснел до макушки, а Иван Алексеевич встал и заходил по
классу.
- Да! - говорил математик. - Трижды да! Пусть всегда вас гложет червь
сомнения!
Михаська усмехнулся тогда: за что это его должны грызть какие-то
черви, но заметил - почему-то ребята реже стали звать учителя Шариком.
Кроме математики, Иван Алексеевич преподавал у них физкультуру. Это,
конечно, забавно: и на серьезной математике, и на несерьезной физкультуре -
один учитель! Михаська заметил, что Иван Алексеевич и сам как будто этому
удивляется. Но учителей не хватало. А на физкультуре он даже иногда играл с
ребятами в футбол, если в одной команде не хватало игроков.
Ходил Иван Алексеевич и на математику и на физкультуру в офицерском
кителе без орденов, только на груди желтела, краснела и снова желтела
трехцветная полоска. Это означало, что у него два тяжелых ранения и одно
среднее. И, хотя у Ивана Алексеевича были целы и руки и ноги, Михаська,
видавший в госпитале у мамы тяжелораненых, жалел его.
Ну а Русалка, Нина Петровна, была совсем другой. Русалкой ребята
прозвали ее не за длинные волосы, а за то, что она преподавала русский
язык. Нина Петровна всегда будто куда-то торопилась; и если кто плохо
отвечал или забыл немного, она тут же сажала на место и ставила двойку.
Нужно было потом за ней ходить и клянчить, чтобы вызвала снова.
Ребята ее боялись и не любили, и Михаська тоже не любил. У Юлии
Николаевны он за изложение на экзаменах получил пятерку и считался в
прошлом году лучшим "русаком", а теперь выше тройки подняться никак не мог.
Однажды Нина Петровна вывела в его дневнике жирную двойку. Это была
первая двойка в новом году, и Михаська страшно расстроился, тем более что
урок был проще простого - суффиксы - и он его знал, только почему-то
растерялся и не смог назвать примеры.
Он еле досидел до конца уроков и побрел куда глаза глядят. Домой идти
не хотелось, он проводил Сашку Свирида, погулял еще и неожиданно для себя
оказался на рынке.
Рынок кишел народом. Какой-то солдат держал в обеих руках по буханке
хлеба и торговался со старухой. Тетка, обмотанная в цветастую шаль,
топталась возле деревянного забора, к которому кнопками были прикреплены
странные картины - лебедь с женской головой, плывущий по гладкому озеру, а
на берегу человек с кривой саблей на боку. Картины были все одинаковые,
только на одной из них у дядьки с саблей были черные усы и походил он
чем-то на Чапаева. Перед лебедями и Чапаевым на земле, устланной газетами,
длинной шеренгой выстроились серые кошки. Кошки были гипсовые, с дыркой на
голове, чтобы бросать туда монетки. Кошки-сберкассы.
Михаська побродил еще, прошелся по барахолке, где торговали ржавыми
гвоздями, засохшей краской и довоенными книгами, посмотрел на клетку с
живыми петухами, которых доставал по одному дядька с носом, похожим на
картошку, и пошел к выходу.
Он совсем было уже вышел, как вдруг словно споткнулся. Возле урны,
полной окурков, бумаг и еще какой-то дряни, стояла Катька, и ее окружала
толпа.
Михаська пробрался вперед и увидел рядом с Катькой корзину, из которой
торчали две большие бутыли. Из третьей она наливала в стакан квас, потом
быстро ополаскивала стакан в миске и наливала снова. На улице было
по-летнему жарко, хотелось пить, и торговля у Катьки шла бойко.
Михаська хотел было выбраться, но очередь подтолкнула его прямо к
Катьке.
Катька вздрогнула, увидев Михаську, моргнула глазами от неожиданности,
но тут же спохватилась и протянула ему стакан с квасом.
- Пей, - сказала она.
Михаська взял стакан и выпил. Квас был невкусный, горьковатый.
- Выпил? - спросила Катька, и глаза ее потемнели. - Вкусно? - спросила
она снова, и Михаське показалось, будто она чувствует себя виноватой.
Толпа тотчас оттерла Михаську, и он остановился, сбитый с толку.
Катька, семиклассница Катька, торговала на рынке квасом! Как та тетка
с картинами или мужик с петухами. Вот приведись ему торговать на базаре, да
он бы сгорел со стыда!
Когда мама вернулась с дежурства, Михаська усердно сидел над русским.
Ему казалось - это лучшая маскировка. Но если он старательно глядел в
учебник, мама его всегда спрашивала:
- По какому?
И приходилось говорить.
- Ну, - сказала мама, бренча кастрюлями, - повторяй вслух. Как на
уроке. А я буду за учительницу. Так что не надейся...
Ссориться с мамой не хотелось: скоро должен вернуться отец - вдруг она
ему расскажет?
Михаська встал из-за стола, как на настоящем уроке.
- Суффикс, - начал он, - это часть слова...
Правило он знал, теперь надо было примеры.
- Например, коза - козочка, - сказал он. - Книга - книжечка. - Опять
их не хватало, этих примеров! Михаська решил фантазировать. - Двойка -
двоечка, - сказал он. (Мама чуть улыбнулась у плиты.) - Двойка - двоечка, -
повторил Михаська. - Мама - мамочка...
Мама засмеялась.
- Ладно, ладно, - сказала она, - не подлизывайся, не скажу...
В дверь стукнули, и Катька вызвала Михаську в коридор. Она отвела его
в уголок и протянула красного сладкого петушка на палочке. Он видел сегодня
таких на базаре. Какая-то толстая тетка держала в руках поллитровую банку,
набитую петушками. Петушки высовывались из банки, их было много, и банка
походила на удивительный сладкий цветок.
- На, Михасик, - сказала Катька. - Только очень тебя прошу, не говори
никому.
Катькины глаза и вся ее фигура, тонкая, худая, просили Михаську не
говорить никому, что он видел ее на рынке торгующей квасом.
- Вот еще!.. - сказал Михаська. - Что я, доносчик? А петуха отдай
Лизе.
Катька хотела было силой сунуть Михаське петуха, но он так посмотрел
на нее, что она сразу же пошла к себе.
- Спасибо, Михасик, - сказала она.
- Вот еще!.. - ответил Михаська, и ему стало жалко Катю.
На другой день Нина Петровна так и не спросила Михаську, хотя он
встретил ее в коридоре и очень-очень просил вызвать его. Только в конце
урока она, глядя в журнал, буркнула:
- Михайлов, если хочешь исправить двойку, останься после уроков.
Михаська остался. Он сидел в пустом классе, еще раз листая учебник. Ох
и вредная эта Русалка! Сейчас будет гонять по всей книге, глядеть в сторону
и вздыхать. А потом поставит тройку: мол, и это хорошо, скажи спасибо, что
я добрая - видишь, сжалилась над тобой.
Дверь открылась, и он встал, не глядя на Нину Петровну, когда
повернулся - рассмеялся. Эта была не учительница, а бабушка Ивановна с
ведрами. Рядом с ней стояла маленькая Лиза.
- После уроков оставили? - спросила бабушка.
- Ага, - ответил Михаська. - Вот двойку получил.
- Поди-ка у Нины Петровны? - сказала Ивановна. Михаська кивнул. -
Да-а... - вздохнула Ивановна. - Сердце у нее тяжелое. Известное дело, не
мать.
Лиза закатала рукава, смочила тряпку в ведре и стала вытирать парты.
Она раскраснелась, волосы падали ей на глаза, и Лиза смешно дула на них,
оттопыривая нижнюю губу. Ивановна шваброй терла пол, и голова ее
вздрагивала, будто от испуга.
Обе работали молча, сосредоточенно. Только бабушка Ивановна иногда
останавливалась, вытирала тыльной стороной ладони пот со лба и тут же снова
бралась за швабру.
Михаську вдруг будто подхлестнул кто-то. Он даже покраснел. Вот
маленькая Лиза и бабушка работают, а он сидит рядом с ними и листает свою
книжку. Михаська закатал рукава, силком отобрал у Ивановны швабру и стал
тереть ею пол. Но что-то у него плохо выходило с этой шваброй, и тогда он
взял тряпку и стал мыть пол руками.
- Михасик, перестань, перестань! Михасик... - говорила бабушка, но он
не переставал, и у него это здорово быстро выходило.
Потом они перешли в другой класс, и Михаська снова мыл там пол и
ругался, что ребята так много сорят и оставляют после себя столько грязи.
Он находил на полу ржавые перышки, стружку от карандаша, а в одном месте
чуть не напоролся на иголку.
Они кончили, когда стало уже темнеть, а Михаська спохватился, что его
ждет Нина Петровна. Он скатился по лестнице и заглянул в учительскую. Нина
Петровна уже ушла, и Михаська пошел наверх за сумкой.
- Только не говори бабушке, - сказала ему Лиза. - Она расстроится.
С нижнего этажа пришла Ивановна.
- Золотой ты мальчик, Михасик, - сказала она, собираясь. - Смотри-ка,
вдвое быстрей управились.
Лиза принесла большой кулек. В нем были корочки от черного хлеба,
огрызки, даже попадались целые куски. Ивановна стала складывать их в сумку,
тихо приговаривая, будто сама себе:
- Ну вот и хорошо... Хорошие корочки.
- Зачем это? - спросил Михасик.
- Для кваса, Михасик, для кваса, - сказала Ивановна. - Мы из этих
корочек квасок варим и продаем. Выручает нас маленько квасок, да не
больно-то...
Михаська вспомнил Катьку с бутылью, с корзиной, торгующую квасом на
рынке, вспомнил петушка, которого она принесла, и ему стало смертельно
стыдно за то, что Катька увидела его тогда. Ведь мог бы он пройти мимо, не
лезть к ней да еще и пить квас, будто говорить: "А я тебя видел!"
Теперь, выучив уроки, Михаська часто приходил к бабушке Ивановне, к
Лизе и Катьке, и вся жизнь маленькой семьи была у него как на ладони.
Он помнил Катину и Лизину мать, ее высокий рост, белое лицо,
удивительно белое, будто в муке, да еще зеленое пальто, перешитое из
шинели.
Все несчастья свалились на Ивановну и девчонок сразу, без всякой
пощады.
Перед войной Катька и Лиза жили с матерью у отца, на границе. Он был
военный. Когда началась война, он сразу же отправил семью к Ивановне. Поезд
с беженцами шел долго; и, когда Катька с Лизой и матерью приехали наконец,
Ивановна показала им похоронную.
Немного оправившись от горя, мать устроилась на работу. Эвакуированных
в то время приезжало много - каждый день не по одному эшелону; найти работу
оказалось трудно, и она нанялась на хлебозавод развозить по магазинам
деревянную тележку с хлебом. Было на заводе одно преимущество - иногда
можно выпросить у работниц пекарного цеха кусок хлеба, а то и целых
полбуханки. Это строго каралось. Если кого-нибудь из рабочих хлебозавода
охранники задерживали с хлебом, его немедленно отдавали под суд, но есть
было нечего, Катька и Лиза голодали, а их мама рисковала.
Тележка, которую она возила, налегая грудью на деревянную перекладину,
была не очень уж и большая, и здоровому да сытому человеку катать ее вовсе
не трудно. Но мать их после смерти отца постоянно болела, недоедала да еще
и вставала посреди ночи, часа в три, потому что к этому времени хлебозавод
давал выпечку и приходилось стоять в очереди вместе с такими же худыми и
бледными женщинами в белых халатах, с такими же, как у нее, деревянными
тележками, чтобы нагрузить хлеб и везти по магазинам.
Бывали у мамы несчастья, потому что иногда она не успевала сосчитать
буханки, которые ей выдавали, и случалось, что хлеба не хватало. Это было,
правда, редко, но если не хватает одной буханки, это значит, плати рублей
триста за нее на рынке. А откуда у них такие деньги?
Случалось и другое, когда усталые раздатчики тоже обсчитывались на
буханку-другую, им было легче, с них не спрашивали так строго, да и
одна-две буханки за смену не так уж страшно для завода, и тогда мать их
утаивала, приносила домой. Девчонки прыгали, отламывали горбушки, а мать
глядела на них и беззвучно плакала. Она, наверное, стыдилась, что кого-то
обманывала, но голод сильней стыда, да еще если голодают дети.
Тележка у мамы Лизы и Катьки была старая; случалось, у нее
обламывалось колесо.
Михаська шел однажды куда-то, была слякотная осень, и вдруг он увидел
у обочины дороги мать Лизы и Катьки, стоявшую на коленях возле тележки со
сломанным колесом. Она пыталась починить ее, надеть колесо на ось, но
тележка была с хлебом, а хлеб был сырой, - на полкило выходил совсем
маленький кусочек, говорили тогда, что в хлеб нарочно добавляют воды, - и
она не могла поднять покосившуюся набок тележку. Михаська подошел к
тележке, попробовал помочь ее поднять, но что он мог тогда, в сорок первом?
Такой-то замухрышка.
Тогда мама Лизы и Катьки попросила его сходить на хлебозавод, сказать,
чтоб послали кого на помощь, и Михаська сбегал, дождался, когда выйдут из
проходной три женщины, тоже развозчицы, и привел их к тележке.
В другой раз Михаська увидел, как рядом с матерью, напирая на
деревянную перекладину руками, шла Катька.
Начинало подмерзать, грязь сделалась гладкой, к тележку заносило в
сторону. Михаська подбежал тогда к ним, запрягся третьим в упряжку и
подумал, что, наверное, со стороны они походят на людей с картинки, которую
он видел в довоенном журнале. Оборванные люди тянут по реке баржу. Только и
разницы, что они не такие уж оборванные.
Беда случилась тогда же, осенью сорок первого, буквально через
несколько дней после того, как Михаська помогал Катьке и ее маме.
Рано утром, было совсем еще темно, в коридоре вдруг раздался дикий
крик. Михаська вскочил. Мама в одной рубашке выбежала в коридор и быстро
вернулась, такая бледная, что даже в темноте было видно.
Она зажгла керосиновую лампу и долго сидела молча, сжав губы. Михаська
тормошил ее, спрашивал, что случилось, хотел сам выйти в коридор, но она
его не пустила, а потом сказала, что маму Лизы и Катьки задавила машина.
Михаська не поверил, снова пошел к двери, но мама схватила его,
закрыла дверь на ключ и легла. Ее знобило. Может, подумала: а что, если вот
так же случилось бы с ней? Куда бы делся тогда Михаська? Ведь ни бабушки,
никого у них нет. Значит, в детдом.
Михаська ходил на похороны вместе с мамой. Развозчицы хлеба сняли с
двух тележек, которые они всегда возили, хлебные фургончики, тележки
соединили между собой. Кто-то принес еловые ветки. Ветки были
удивительные - серебристые, почти белые и очень красивые. Они были от
серебристой ели, нарубили в ботаническом саду. Еловыми лапами убрали
сдвоенную тележку, на нее поставили тесовый гроб. Потом развозчицы вытащили
из сумок белые халаты и надели их поверх пальто. Затем они взялись за
тележку со всех четырех сторон, человек двадцать в белых халатах поверх
пальто, и покатили гроб в сторону кладбища.
Они шли тихо; наверное, никогда так тихо не возили они хлебные
тележки. Гроб был заколочен - Михаська так и не увидел больше маму Лизы и
Кати. Девочки шли, взяв под руки бабушку, у Ивановны почему-то тряслась
голова. Она совсем поседела за эту ночь.
Потом Михаська узнал, что хлебную тележку, которую везла мама Катьки и
Лизы, занесло на гололеде, а вслед за ней шел грузовик, шофер стал
тормозить, и машину тоже понесло по скользкому льду прямо на тележку...
Катька сказала Михаське через несколько дней, что шофером тоже была
женщина; она шла на похоронах рядом с ними, но Михаська ее не заметил
тогда.
Он увидел ее позже. Это была пожилая тетка. Удивительно, что она
водила машину, но кем только тогда не работали женщины! Тетка приносила
Ивановне муку - она ездила в какую-то деревню и выменяла там на что-то,
потом приносила деньги - и это было уже при Михаське, он готовил тогда
уроки с Катькой - и еще много раз приходила, и так ходила всю войну, пока
вдруг не исчезла. Ивановна узнала потом: тетка эта, такая неприметная и
маленькая, что Михаська никак не мог ее запомнить, умерла от сыпного тифа.
Бабушка Ивановна плакала, и Михаська удивлялся тогда, что это она
плачет - ведь эта тетка задавила ее дочь и оставила девчонок круглыми
сиротами.
Но Ивановна плакала так, будто потеряла родного человека; она ведь
даже в суд ходила, просила, чтоб эту тетку не судили, когда она задавила
Катькину и Лизину маму.
"Она ведь тут ни при чем", - говорила Ивановна, хоть у нее и стала
трястись голова после этого "ни при чем".
С того времени, как погибла главная кормилица, жить Ивановне и ее
девочкам стало совсем плохо. Школа, где учился Михаська, была прикреплена к
столовой № 8, и ребятам давали талоны на разовое питание. Но за эти талоны
все равно надо было платить. У Ивановны на талоны для Катьки и Лизы денег
не хватало, и она брала только для Лизы.
К Михаське, когда он ел, не раз подходили какой-нибудь пацан или
девочка и говорили: "Оставь немного". Или просто садились напротив и
глядели в тарелку, не оставит ли там Михаська картошину или супчику на дне.
Таких ребят было много, их прозвали шакалами из восьмой столовой. Михаська
всегда выглядывал в их разноликой толпе Катьку - она тоже считалась
шакалкой. Катька стыдилась своего прозвища, стыдилась просить; она просто
иногда проходила мимо столов, и если оставался кусочек хлеба или еще
что-нибудь, она брала, но никогда не подходила, если человек сидел за
столом, и не глядела ему в рот.
Михаська высматривал Катьку, махал ей рукой. Она краснела, хотя чего ж
ей краснеть перед Михаськой, но к столу шла, и Михаська всегда делился с
ней и первым и вторым и оставлял полстакана киселя.
Правда, потом у него жужжало что-то в животе и до вечера, пока не
придет мама, не раз побегут голодные слюнки, но не позвать Катьку, похожую
на скелет - только глаза блестят, - он не мог. Он вспоминал войну, как там
сражаются бойцы - ведь делятся, наверное, последним куском друг с другом и
махорочку делят, - и ему становилось стыдно от одной мысли, что он все
хотел съесть сам и не позвать Катьку.
Был еще и такой случай, это как раз при Михаське все произошло. Как-то
Михаська пришел к Катьке, а ее не было, дома сидела Лиза и плакала горькими
слезами, глядя на булочки-посыпушки, которые лежали на фанерке. Лиза
смотрела на булочки, шмыгала розовым носом и рукавами утирала слезы.
Оказывается, утром бабушка подняла Лизу и Катьку ни свет ни заря, они пошли
в хлебный магазин и отоварились белыми булочками, посыпанными какими-то
сладкими крошками. Это считалось великим счастьем, потому что булочки можно
было отнести на базар, там продать дороже и купить вместо них много черного
хлеба.
Прежде чем пойти на рынок, бабушка Ивановна ушла в школу, а Лиза
осталась одна с булочками. Она долго смотрела на них, смотрела, потом стала
слизывать с одной булочки сладкие крошки. Когда она слизала, ей показалось,
что с булочкой ничего особенного не произошло - булочка как булочка, она
ведь не откусила ее, а просто слизала крошки. Так слизала Лиза крошки со
всех булочек и вдруг увидела, что они стали голые, без крошек-то, несладкие
и их не купят, и вот сидела, пускала пузыри.
Михаське стало жалко Лизу; он ее утешал как мог, а сам про себя
подумал, какой он стал жалостливый, как какая-то старуха, прямо по всякому
поводу всех жалеет; надо бы дать этой Лизке по загривку как следует:
соображать же надо - лишила всех куска хлеба, но дать по загривку ей не
мог. Очень уж Лиза была прозрачная какая-то.
Тут пришла бабушка. Увидела булочки без сладких крошек, остановилась
на пороге, увидела зареванную Лизку, постояла, помолчала, потрясла сильнее
головой да так ничего и не сказала. Ушла за буфет.
Это все было в войну, а теперь война кончилась. Только ничего не
изменилось в семье у бабушки Ивановны. Так же, как раньше, делала Ивановна
котлеты из картофельных очисток, ходила по воскресеньям с девчонками в лес
по грибы, по ягоды, по желуди; желуди она жарила на противне, а потом
молола, получался желудевый кофе. Летом они ели щи из крапивы, собирали
щавель - летом можно было жить, а вот к осени, к зиме становилось совсем
худо. Картофельный участок, который давали Ивановне, был мал, и она скова
горевала, как станут они зимовать.
Теперь осенью у них часто висел замок на двери. Катька после уроков
забирала Лизу, и они шли на картофельное поле выбирать маленькие, с
ноготок, клубеньки из земли, потому что такие только и оставались, все
покрупнее убирали подчистую. Или торчали у овощехранилища с сумками и
ждали, когда упадет случайно турнепсина, репа или морковка. Сумки Ивановна
сшила им из разных лоскутков, какие нашла, и девчонки походили на
побирушек.
Михаська знал, что, когда погибла мать, к Ивановне приходили
развозчицы хлеба, предлагали отдать Катьку и Лизу в детский дом или
предлагали найти каких-нибудь богатых бездетных людей, которые бы взяли
девочек. Что до богатых - такие, наверное, были, а может, и нет, а вот
бездетные наверняка были. У некоторых эвакуированных по дороге в тыл
погибли дети. Они очень горевали и готовы были, не глядя ни на что, взять
ребенка.
Но Ивановна кричала на развозчиц, плакала, прижимала к себе девчонок,
и женщины отступились. Только иногда приносили хлеба с завода.
Катя хотела уйти из школы, даже уже нашла место судомойки в
гарнизонной столовой, но бабушка Ивановна ска
...Закладка в соц.сетях
