Жанр: Детская
Повесть о Зое и Шуре
... поезда, стремительно проносятся в небе самолеты. И сам Шура -
озорник, страстный футболист, любитель побегать и покричать. Что пленило его
в девочке Серова, в этой картине, где стоит такая светлая и недвижимая
тишина? Почему он застыл перед нею, такой присмиревший, каким я его давно не
видела?..
В тот день мы больше ничего не стали смотреть. Мы пошли домой, и Шура
всю дорогу расспрашивал: когда жил Серов? Рано ли он начал рисовать? Кто его
учил? Репин? Тот, который написал "Запорожцев"?
Это было давно, Шуре едва исполнилось десять лет. С тех пор мы не раз
бывали в Третьяковской галерее, видели и другие картины Серова, видели и
Сурикова: угрюмого Меншикова в Березове, вдохновенного Суворова, боярыню
Морозову, светлые, задушевные пейзажи Левитана - словом, все, что только там
есть. Но именно после первого знакомства с серовской девочкой в рисунках
Шуры появился пейзаж, и тогда же он в первый раз попытался нарисовать Зою.
- Посиди пожалуйста, - непривычно мягко просил он сестру. - Я попробую
тебя нарисовать.
Зоя сидела подолгу, терпеливо, почти не шевелясь. И даже в тех первых
портретах, сделанных еще неумелой рукой, было сходство - правда, едва
уловимое, неясное, а все-таки с листа смотрели несомненно Зоины глаза:
пристальные, серьезные, вдумчивые...
И вот я перебираю Шурины рисунки. Кем же он станет, когда вырастет?
Шура, бесспорно, прекрасный математик, он унаследовал от отца любовь к
технике, и у него ловкие и быстрые, действительно золотые руки: он все
умеет, за что ни возьмется, - все у него спорится. Меня не удивляет, что ему
хочется быть инженером. Он все свои карманные деньги тратит на журнал "Наука
и техника" и не только прочитывает каждый номер, но постоянно мастерит
что-нибудь по совету журнала.
Работает Шура всегда горячо, с душой. Как-то я зашла к ним в школу
взглянуть на сад. Работа была в разгаре: вскапывали землю, сажали кусты и
молодые деревца, воздух звенел от громких ребячьих голосов. Зоя,
раскрасневшаяся, с растрепавшимися волосами, на секунду опустила лопату и
издали помахала мне рукой. Шура в паре с мальчуганом постарше тащил носилки.
Трудно было представить себе, как умещается на этих носилках такая груда
земли!
- Осторожнее, Космодемьянский, надорвешься! - крикнула ему вслед
высокая белокурая девушка, по виду несомненно спортсменка.
И я слышала, как Шура, замедлив шаг, весело ответил:
- Ну нет! Мне еще дед говорил: когда работаешь на совесть, не
надорвешься. Работа сутулит, когда ее боишься, а если сил не жалеть - еще
сильнее станешь!
В тот день, за ужином, он сказал не то шутя, не то серьезно:
- Мам, а может, мне после школы в Тимирязевку пойти? Сады буду сажать,
в земле копаться. Как ты думаешь?
Кроме того, Шуре хочется быть спортсменом-профессионалом. Зимой они с
Зоей катаются на коньках, ходят на лыжах, летом купаются в Тимирязевском
пруду.
Шура - богатырь: в тринадцать лет он выглядит пятнадцатилетним. Зимой
он натирается снегом, купаться начинает весною раньше всех, а кончает
поздней осенью, когда самых отважных купальщиков дрожь пробирает при взгляде
на воду. А о футболе и говорить нечего: из-за футбола Шура готов забыть и о
еде и об уроках.
И все же... все же, кажется, больше всего Шура хочет быть художником. В
последнее время он каждую свободную минуту отдает рисованию. Из библиотеки
приносит и меня просит приносить биографии Репина, Серова, Сурикова,
Левитана.
- Знаешь, - с уважением говорит он, - Репин с девяти лет рисовал каждый
день, за всю жизнь ни разу не пропустил! Ты только подумай: каждый день! А
когда у него заболела левая рука и он не мог держать палитру, он привязал ее
к себе и все-таки работал. Вот это я понимаю!
... Я перебираю Шурины рисунки и узнаю то нашу любимую скамейку в
парке, то куст боярышника, растущий неподалеку от нашего дома, - под ним
Шура любит лежать в жаркие летние вечера. Вот наше крыльцо, где он допоздна
засиживается с товарищами после игры, а вот и лужок - их футбольное поле.
Сейчас Шура все время рисует Испанию: неслыханной голубизны небо,
серебристые оливы, рыжие горы, обожженная солнцем земля, изрытая траншеями,
истерзанная взрывами, залитая жаркой кровью республиканских бойцов... Мне
кажется, когда зимой в Третьяковке открылась выставка Сурикова, Шура бегал
туда несколько раз еще и ради испанских акварелей: словно Суриков стал ближе
ему потому, что путешествовал по Испании, видел и рисовал эту далекую землю.
А это что?.. Фасад высокого здания со множеством окон кажется мне
знакомым. Да это 201-я школа! А вокруг - будущий сад: березы, клены, дубы
и... пальмы!
ПАРИ
Зоя и Шура становились уже совсем большими. Но иногда, напротив, они
казались мне совсем маленькими.
... Я быстро уснула в тот вечер и проснулась вдруг, как от толчка: мне
послышалось, будто кто то целыми пригоршнями кидает в стекло мелкие камешки.
Это дождь так и хлестал в окно, так и барабанил по стеклу. Я села на кровати
и увидела, что Шура тоже не спит.
- Где Зоя? - спросили мы оба разом.
Зоина кровать была пуста. Но тут же, словно в ответ нам, на лестнице
послышались приглушенные голоса и смех, и дверь нашей комнаты тихо
отворилась! на пороге стояли Зоя и Ира - ее сверстница, жившая в маленьком
домике по соседству.
- Где вы были? Откуда вы?
Зоя молча сняла пальто, повесила его и принялась стаскивать разбухшие,
насквозь мокрые туфли.
- Да где вы были? - взорвался Шура.
И тогда Ира, взволнованная до того, что, даже когда она смеялась, по
щекам ее текли слезы, стала рассказывать.
Часов в десять вечера к ней в окно постучала Зоя. И когда Ира вышла,
Зоя сообщила ей, что поспорила, с девочками. Они уверяли, что Зоя в такой
темный осенний вечер побоится пройти через весь Тимирязевский парк, а Зоя
утверждала: "Не побоюсь". И они заключили пари: девочки поедут на трамвае до
остановки "Тимирязевская академия", а Зоя пойдет туда пешком. "Я буду делать
на деревьях заметки", - сказала Зоя. "Мы тебе и так верим", - ответили
девочки. Но в последнюю минуту они сами испугались и стали уговаривать Зою
отменить пари: очень холодно и темно было на улице, и уже начинался дождь.
- ...Но она только больше раззадорилась, - смеясь и плача, рассказывала
Ира. - И пошла. А мы поехали на трамвае. Ждем, а ее нет и нет. А потом
смотрим - она идет... и смеется...
Я с удивлением смотрела на Зою. Она все так же молча развешивала у
печки мокрые чулки.
- Ну, знаешь, не ждала я от тебя этого, - сказала я. - Такая большая и
такая...
- ...глупая? - улыбаясь, докончила Зоя.
- Да, уж извини, но, конечно, это не слишком умно!
- Если б еще это сделал я, тогда понятно, - вырвалось у Шуры.
- Так ведь она и обратно хотела пешком, - пожаловалась Ира. - Насилу мы
ее уговорили, чтоб ехала с нами на трамвае.
- Да раздевайся же, Ира! - опомнилась я. - Грейся скорей, ты тоже
совсем промокла!
- Нет, я домой... там мама тоже будет сердиться... - призналась Ира.
Оставшись одни, мы некоторое время молчали. Зоя весело улыбалась, но
разговора не начинала, а спокойно сушилась и грелась у печки.
- Ладно, пари ты выиграла, - сказал наконец Шура. - А что же тебе за
это полагается?
- Ой, я об этом и не подумала! - отозвалась Зоя. - Мы просто поспорили,
а на что - не условились... - И на лице ее отразилось искреннее огорчение.
- Эх, ты! - воскликнул Шура. - Хоть бы обо мне подумала: дескать, если
я выиграю, гоните Шурке новый футбольный мяч. Нет того, чтобы о родном брате
позаботиться! - Он укоризненно покачал головой. Потом добавил серьезно: - А
все-таки я от тебя этого не ожидал. С чего ты стала таким способом
доказывать свою храбрость? Даже я понимаю, что это неправильно.
- А я, думаешь, не понимаю? - сказала Зоя. - Но только мне очень
хотелось попугать девочек: шла-то по лесу я, а боялись-то ведь они!
Она засмеялась, и мы с Шурой поневоле присоединились к ней.
Очень рано я стала решать наши денежные дела сообща с детьми.
Помню, в 1937 году мы завели сберегательную книжку и торжественно
положили на нее первые семьдесят пять рублей. Всякий раз, когда к концу
месяца удавалось сэкономить немного денег, Зоя относила их в сберкассу, даже
если сумма была невелика: пятнадцать - двадцать рублей.
Сейчас у нас появилась еще одна статья расхода: в банке существует счет
No 159782, на него граждане СССР пересылают деньги, собранные для женщин и
детей республиканской Испании. Делаем это и мы. Мысль эта принадлежит не
мне, ее первым высказал Шура:
- Мы с Зоей можем меньше тратить на завтрак.
- Нет, - сказала я, - завтрак трогать не будем. А вот не пойти
разок-другой на футбол - это даже полезно...
Потом мы составляем список самых необходимых вещей: у Зои нет варежек,
у Шуры совсем развалились башмаки, у меня порвались галоши. Кроме того, у
Шуры кончились краски, а Зое нужны нитки для вышиванья. Тут случается и
поспорить: ребята всегда настаивают на том, чтобы прежде всего покупалось
то, что нужно мне.
Но самая любимая статья наших расходов - книги.
Какое это удовольствие - прийти в книжный магазин, порыться в том, что
лежит на прилавке, потом издали, привставая на цыпочки и наклоняя голову
набок, чтоб было удобнее, читать названия на корешках книг, вплотную
уставивших полки, потом долго листать, советоваться... и возвратиться домой
с аккуратно перевязанным тяжелым пакетиком! День, когда наша этажерка (она
стояла в углу, у изголовья Зоиной кровати) украшалась новой книжкой, был у
нас праздничным, мы снова и снова заговаривали о своей покупке. Читали новую
книгу по очереди, а иногда по воскресным вечерам и вслух.
Одной из таких сообща прочитанных книг был сборник очерков, назывался
он "Женщина в гражданской войне".
Помню, я сидела и штопала чулки, Шура рисовал, а Зоя раскрыла книгу,
собираясь читать. Неожиданно Шура сказал:
- Знаешь, ты не читай подряд.
- А как же? - удивилась Зоя.
- Да так: ты открой наугад; какой откроется, с того и начнем.
Право, не знаю, почему это ему пришло в голову, но так и порешили.
Первым открылся очерк "Татьяна Соломаха".
Помнится, там были отрывки из трех тетрадей: сначала о сельской
учительнице Татьяне Соломахе рассказывал ее брат, потом - ученик и, наконец,
- младшая сестренка.
Брат рассказывал о детстве Тани, о том, как она росла, училась, как
любила читать. Тут было место, дойдя до которого Зоя на секунду остановилась
и взглянула на меня: строки о том, как Таня прочла вслух "Овод". Поздно
ночью Таня дочитала книгу и сказала брату; "А ты думаешь, я не знаю, зачем
живу?.. Мне кажется, что я по каплям отдала бы всю свою кровь, только чтоб
людям жилось лучше".
Кончив гимназию, Таня стала учительствовать в кубанской станице. Перед
революцией она вступила в подпольную большевистскую организацию, а во время
гражданской войны - в красногвардейский отряд.
В ноябре 1918 года белые ворвались в село Козьминское, где в тифу
лежала Таня. Больную девушку бросили в тюрьму и пытали, в надежде, что она
выдаст товарищей.
Гриша Половинко писал о том, как он и другие ребята, которые учились у
Тани в школе, побежали к тюрьме - им хотелось увидеть свою учительницу,
чем-нибудь помочь ей. Они видели, как избитую, окровавленную Таню вывели во
двор и поставили у стены. Мальчика поразило ее спокойное лицо: в нем не было
ни страха, ни мольбы о пощаде, ни даже боли от только что перенесенных
истязаний. Широко открытые глаза внимательно оглядывали собравшуюся толпу.
Вдруг она подняла руку и громко, отчетливо сказала:
"Вы можете сколько угодно избивать меня, вы можете убить меня, но
Советы не умерли - Советы живы. Они вернутся".
Урядник ударил Таню шомполом и рассек плечо, пьяные казаки стали
избивать ее ногами и прикладами. "Я тебя еще заставлю милости просить!" -
кричал ей палач-урядник, и Таня, вытирая струившуюся по лицу кровь,
ответила: "А ты не жди: у вас просить я ничего не буду".
И Зоя читала дальше: о том, как снова и снова, день за днем пытали
Таню. Белые мстили ей за то, что она не кричала, не просила пощады, а смело
смотрела в лицо палачам...
Зоя положила книгу, отошла к окну и долго стояла не оборачиваясь. Она
редко плакала и не любила, чтобы видели ее слезы.
Шура, давно уже отложивший свой альбом и краски, взял книгу и стал
читать дальше. Рая Соломаха рассказывала о гибели сестры:
"Вот что я узнала о ее смерти.
На рассвете 7 ноября казаки ввалились в тюрьму.
Арестованных начали прикладами выгонять из камеры. Таня у двери
обернулась назад, к тем, кто оставался.
- Прощайте, товарищи! - раздался ее звонкий, спокойный голос. - Пусть
эта кровь на стенах не пропадет даром! Скоро придут Советы!
В раннее морозное утро белые за выгоном порубили восемнадцать
товарищей. Последней была Таня...
Верная своему слову, она не просила пощады у палачей".
Помню: сила и чистота, которой дышал облик Тани, заставили в тот вечер
плакать не одну только Зою.
Как-то вечером нас навестил мой брат. Напившись чаю и поболтав с
ребятами, которые всегда от души радовались ему, он вдруг примолк, потянулся
за своим объемистым, туго набитым портфелем и многозначительно посмотрел на
нас. Мы сразу поняли: это неспроста.
- Что у тебя там, дядя Сережа? - спросила Зоя.
Он ответил не сразу: заговорщицки подмигнув ей, не спеша открыл
портфель, достал пачку чертежей и стал перебирать их. Мы терпеливо ждали.
- Вот чертежи, - сказал наконец Сергей. - Их надо скопировать. У тебя,
Шура, какая отметка по черчению?
- У него "отлично", - ответила Зоя.
- Так вот, брат Шура, получай работу. Дело хорошее, мужское, семье
поможешь. Вот тебе готовальня. Это моя, старая, она мне еще в институтские
годы послужила, но работает хорошо, все в исправности. Тушь, надо полагать,
у тебя есть?
- И калька есть, - вставила Зоя.
- Вот и превосходно! Подите-ка поближе, я объясню, что к чему. Работа
несложная, но требует большой точности и аккуратности, зевать и мазать тут
не приходится.
Зоя подсела к дяде. Шура, стоявший у печки, не тронулся с места и не
произнес ни слова. Сергей мельком покосился на него и, склонившись над
чертежами, стал давать объяснения. Я, как и брат, сразу поняла, в чем дело.
Одна черта в характере Шуры всегда очень беспокоила меня: необычайное
упрямство. Например, Шура любит музыку, у него хороший слух, и он давно уже
играет на отцовской гитаре. Случается ему, конечно, и не уловить сразу
какую-нибудь мелодию. Скажешь ему: "Ты тут фальшивишь, это не так поется,
вот как надо". Шура выслушает, преспокойно ответит: "А мне так больше
нравится", - и продолжает играть по-своему. Он прекрасно знает, что я права,
и в следующий раз возьмет верную ноту, но только не сейчас. У него порядок
твердый: все решения, большие и малые, он принимает самостоятельно, никто не
должен подсказывать ему. Он взрослый, он мужчина, он все знает и понимает
сам!
Как видно, предложение дяди показалось Шуре покушением на его
самостоятельность, на право распоряжаться собой, которое он так ревниво
оберегал. И пока Сергей объяснял, что и как надо сделать, Шура издали
внимательно слушал, но так и не произнес ни слова. А Сергей больше и не
взглянул в его сторону.
Уже в дверях брат сказал, ни к кому в отдельности по обращаясь:
- Чертежи мне понадобятся ровно через неделю.
После его ухода Зоя раскрыла учебник физики. Я, как всегда, проверяла
тетради. Шура взялся за книжку. Некоторое время в комнате было тихо. Но вот
Зоя встала, потянулась, тряхнула головой (была у нее такая привычка - резким
движением отбрасывать темную прядь, постоянно сползавшую на лоб и правую
бровь). Я поняла, что с уроками покончено.
- Что же, пора за дело, - сказала она. - До ночи с половиной справлюсь,
- и стала раскладывать чертежи на столе.
Шура оторвался от книги, покосился на сестру и сказал хмуро:
- Сиди, читай свои "университеты"... (Зоя в те дни читала
автобиографическую трилогию Горького.) Я черчу лучше. И без тебя управлюсь.
Но Зоя не послушалась. Вдвоем они заняли чертежами весь стол, и мне
пришлось передвинуться со своими тетрадками на самый край. Вскоре ребята уже
углубились в работу. И вот, как часто бывало за шитьем, за стряпней или
уборкой - за делом, требующим не всего человека без остатка, а только
верности глаза и руки, - Зоя негромко запела:
Расшумелся ковыль, голубая трава,
Голубая трава-бирюза.
Та далекая быль
Не забыта, жива,
Хоть давно отгремела гроза!..
Шура сначала слушал молча, потом тихонько подтянул, потом запел
громче... оба голоса слились, зазвучали чисто и дружно.
Они допели песню о девушке-казачке, погибшей в бою с атаманами, и Зоя
запела другую, которую все мы любили и которую когда-то пел Анатолий
Петрович:
Ревет и стонет Днепр широкий,
Сердитый ветер листья рвет,
До долу клонит лес высокий
И волны грозные несет...
Так они работали и пели, а я и слушала и не слушала их: не слова
доходили до меня, а мелодия и чувство, с каким они пели, и так хорошо мне
было...
Через неделю Шура отнес дяде выполненную работу и вернулся счастливый,
с новой пачкой чертежей.
- Сказал: хорошо! Через неделю будут деньги. Слышишь, мама? Наши с Зоей
деньги, заработанные!
- А больше дядя Сережа ничего не говорил? - спросила я.
Шура внимательно посмотрел на меня и засмеялся:
- Он еще сказал: "Так-то лучше, брат Шура!"
А еще через неделю, проснувшись утром, я увидела рядом, на стуле, две
пары чулок и очень красивый белый шелковый воротничок - это дети купили мне
в подарок из своего первого заработка. Тут же в конверте лежали остальные
деньги.
... Теперь, возвращаясь вечерами домой, я нередко еще на лестнице
слышала - поют мои ребята.
И тогда я знала: они опять углубились в свои чертежи.
Жизнь наша шла ровно, без каких-либо заметных событий - так показалось
бы всякому, кто посмотрел бы со стороны. Каждый новый день был похож на
предыдущий: школа и работа, изредка - театр или концерт, и опять уроки,
книги, короткий отдых - и все. Но на самом деле это было далеко не все.
В жизни юноши, подростка важен каждый час. Перед ним непрестанно
открываются новые миры. Он начинает самостоятельно мыслить и ничего не
принимает на веру, в готовом виде. Он все передумывает и решает заново: что
хорошо, что плохо? Что высоко, благородно и что подло и низко? Что такое
настоящая дружба, верность, справедливость? Какая у меня цель в жизни? Не
напрасно ли я живу?.. Жизнь ежечасно, ежеминутно пробуждает у молодого
существа все новые вопросы, заставляет искать, думать; каждая мелочь
воспринимается необычайно остро и глубоко.
Книга давно уже не просто отдых или развлечение. Нет, она - друг,
советчик, руководитель. "То, что в книгах, то всегда правда", - говорила
Зоя, когда была маленькая. Теперь она подолгу думает над книгой, спорит с
ней, ищет в книге ответа на то, что ее волнует.
После очерка о Тане Соломахе была прочитана та незабываемая повесть,
что не проходит бесследно ни для одного подростка, - повесть о Павле
Корчагине, о его светлой и прекрасной жизни. И она оставила глубокий след в
сознании и сердце моих детей.
И каждая новая книга для них событие; обо всем, что в ней рассказано,
дети говорят, как о подлинной жизни; о ее героях горячо спорят, их любят или
осуждают.
Встреча с хорошей книгой - умной, сильной, честной - это так важно в
юности! А встреча с новым человеком нередко определяет весь твой дальнейший
путь, все твое будущее.
В жизни моих детей всегда много значила школа.
Они любили и уважали своих учителей и особенно тепло говорили о
заведующем учебной частью Иване Алексеевиче Язеве.
- Он очень хороший человек и очень справедливый учитель, - не раз
повторяла Зоя. - А садовод какой! Мы его Мичуриным зовем.
Шура всегда с удовольствием рассказывал об уроках математики, о том,
как Николай Васильевич заставляет думать, искать и всегда уличит того, кто
отвечает наобум или просто механически заучивает правило.
- Ох, и не любит зубрил, попугаев всяких! Но уж если видит, что человек
понимает, - дело другое. Даже и поплывешь иной раз, а он только скажет:
"Ничего, ты не торопись, подумай". И правда, от этого как-то сразу лучше
соображаешь!
И Зоя и Шура необыкновенно ласково говорили всегда о своей классной
руководительнице Екатерине Михайловне:
- Такая добрая, скромная! И всегда заступается за нас перед директором.
И верно, не раз я слышала, набедокурит, провинится кто-нибудь в классе,
первый заступник - Екатерина Михайловна.
Она преподавала немецкий язык. Никогда не повышала голоса, но сидели у
нее всегда очень тихо. Она была снисходительна, но никому из ребят в голову
не приходило плохо приготовить ее урок. Она любила ребят, они отвечали ей
тем же, и этого достаточно было, чтобы никогда не вставал вопрос ни о
дисциплине на ее уроках, ни об успеваемости по ее предмету.
Но совсем новая полоса началась в жизни Зои и Шуры с того дня, когда у
них в классе стала преподавать русский язык и литературу Вера Сергеевна
Новоселова.
И Зоя и Шура очень сдержанно, даже осторожно проявляли свои чувства. По
мере того как они подрастали, эта черта в характере обоих становилась все
определеннее. Они как огня боялись всяких высоких слов. Оба были скупы на
выражение любви, нежности и восторга, гнева и неприязни. О таких чувствах, о
том, что переживают ребята, я узнавала скорее по их глазам, по молчанию, по
тому, как Зоя ходит из угла в угол, когда она огорчена или взволнована.
Как-то - Зое было тогда лет двенадцать - на улице перед нашим домом
один мальчишка мучил и дразнил собаку; кидал в нее камнями, тянул за хвост,
потом подносил к самому ее носу огрызок колбасы и, едва она собиралась
схватить лакомый кусок, тотчас отводил руку. Зоя увидела все это в окно, и,
как была, даже не накинув пальтишка (дело было поздней, холодной осенью),
выбежала на улицу. У нее было такое лицо, что я побоялась: она сейчас
накинется на мальчишку с криком, может быть, даже с кулаками. Но она не
закричала и даже не замахнулась на него.
- Перестань! Ты не человек, ты людишка, - выбежав на крыльцо, сказала
Зоя.
Она сказала это негромко, но с таким безмерным презрением, что
мальчишка поежился и как-то боком, неловко пошел прочь, не ответив ни
слова...
- Он хороший человек, - говорила о ком-нибудь Зоя, и этого было
достаточно - я знала: она очень уважает того, о ком так отзывается.
Но о Вере Сергеевне и Зоя и Шура говорили с нескрываемым восторгом.
- Если бы ты только знала, какая она! - повторяла Зоя.
- Ну, какая? Что тебе так по душе в ней?
- Я даже не могу объяснить... Нет, могу. Понимаешь, вот она входит в
класс, начинает рассказывать - и мы все понимаем: она не просто ведет урок,
потому что он у нее по расписанию. Нет, ей самой это важно и интересно - то,
что она рассказывает. И видно - ей не нужно, чтобы мы просто заучили все, -
нет, она хочет, чтоб мы думали и понимали. Ребята говорят, что она отдает
нам литературных героев "на растерзание". И правда, она говорит: "Он
нравится вам? А почему? А как, по-вашему, он должен был поступить?" И мы
даже не замечаем, как она умолкает, а говорит весь класс: то один вскочит,
то другой... Мы спорим, сердимся, а потом, когда все выскажутся, она
заговорит сама - так просто, негромко, как будто нас тут не тридцать
человек, а трое. И все сразу станет ясно: кто прав, кто ошибся. И так
хочется все прочитать, о чем она говорит! Когда ее послушаешь, потом совсем
по-новому читаешь книгу - видишь то, чего прежде никогда не замечала... А
потом - ведь это ей надо сказать спасибо за то, что мы теперь по-настоящему
знаем Москву. Она на первом же уроке спросила нас: "В толстовском музее
были? В Останкине были?" И так сердито: "Эх вы, москвичи!" А теперь - где мы
только с ней не побывали, все музеи пересмотрели! И каждый раз она
заставляет над чем-нибудь раздумывать.
- Нет, правда, она очень хорошая, очень! - поддерживал Шура.
Он все-таки стеснялся таких чувствительных слов и почему-то, чтобы
скрыть смущение или чтобы тверже прозвучало, всегда хвалил учительницу
басом, что ему еще плохо удавалось. Зато глаза его и выражение лица говорили
ясно и без колебаний: "Хорошая, очень хорошая!"
Но по-настоящему я поняла, что такое разбуженный интерес к литературе,
к писателю, к истории, когда в классе начали читать Чернышевского.
- Ваша дочь учится в институте? - спросила как-то библиотекарша, у
которой я брала книги по Зоиному списку.
Списки всегда были длинные и разнообразные. Чего только не прочла Зоя,
готовясь к докладу о Парижской коммуне! Тут были и серьезные исторические
работы и переводы из французских рабочих поэтов - Потье, Клемана.
А сколько было прочитано об Отечественной войне 1812 года! Зоя бредила
именами Кутузова и Багратиона, описаниями сражений, с упоением повторяла
наизусть целые страницы из "Войны и мира". Готовясь к докладу об Илье
Муромце, она составила длинный список редких книг, которые я с трудом
разыскивала в различных библиотеках.
Да, для меня не было новостью, что Зоя умеет работать серьезно,
добираться до самых глубоких источников, до самой сути дела, умеет уходить в
свою тему с головой. Но так безраздельно она не отдавалась е
...Закладка в соц.сетях
