Жанр: Детская
Сын полка
...и усиками, стоял на крепко расставленных ногах с
подарочным баяном и так давал, что пехота невольно сходила с дороги,
останавливалась и, глядя вслед веселому грузовику, за которым в облаке пыли
прыгала маленькая пушечка, с уважением кричала:
- Здорово, бог войны! Дай ему там жизни! Подбавь огоньку!
- Сейчас дадим,- отвечал Сеня Матвеев, еще шире растягивая свой баян.-
Ваш табачок - наш огонек. Прощай, царица полей! До скорого свидания на полях
сражений!
Но это, конечно, было не главное. Главное заключалось в том, что
орудийный расчет первого орудия первого взвода батареи капитана Енакиева в
своей области был так же знаменит на всю дивизию, как и команда разведчиков.
Первое орудие славилось меткостью и невероятной быстротой стрельбы.
Там, где другие орудия, даже самые лучшие, успевали выпустить два снаряда,
первое орудие выпускало три. А это свидетельствовало об отличной работе
всего орудийного расчета в целом и каждого номера в отдельности.
В особенности же был знаменит Ковалев, лучший наводчик фронта, Герой
Советского Союза.
Стало быть, новая семья, принявшая Ваню к себе, была очень известная и
очень уважаемая. Ваня это сразу почувствовал, хотя орудийцы были народ
скромный и о своих боевых делах говорили мало.
И Ваня стал гордиться первым орудием так же сильно, как он раньше
гордился командой разведчиков. И это яснее всего показывало, что у него душа
настоящего солдата. Ибо какой же хороший солдат не гордится своим
подразделением!
Но что особенно поразило воображение мальчика, что помогло ему
сравнительно легко пережить разлуку с разведчиками,- это орудие.
Уже самое это слово - орудие - всегда звучало для мальчика заманчиво и
грозно. Оно было самое военное изо всех военных слов, окружавших Ваню.
Было много военных слов: блиндаж, пулемет, атака, бой, разведка,
азимут, авиация, винтовка, дзот... да мало ли их было! Но ни в одном из них
с такой отчетливостью не слышался грохот боя, вой снарядов, звон стали. Ваня
знал, что артиллерию называют "богом войны". И, смутно представляя себе
этого могущественного громадного бога, Ваня ясно слышал единственное слово,
которое говорил этот бог: "орудие".
Ваня часто слышал слово "орудие", но редко ему удавалось посмотреть
вблизи, а тем более потрогать руками само орудие. Было что-то неуловимое,
таинственное в существе орудия, особенно на поле боя. Вокруг гремели сотни,
даже тысячи орудий. Все небо горело от орудийных залпов, не погасая ни на
минуту. Люди должны были кричать друг другу в ухо, чтобы быть услышанными.
Снаряды беспрерывным потоком текли над головой с шумом гигантского
точильного камня. Взрывы кидали вверх тонны черной земли. А самих орудий,
которые все это делали, не было видно. Они были везде и нигде.
Теперь же Ваня не только увидел орудие вблизи, не только мог его
потрогать, но он должен был помогать из него палить.
Это было первое орудие первого взвода, а значит, оно было отчасти и
его, Ванино.
На всю жизнь запомнил пастушок этот дивный, ни с чем не сравнимый день,
когда он в первый раз подошел к орудию.
Их было всего четыре орудия - батареи капитана Енакиева. Они стояли в
ряд, метрах в сорока друг от друга. Они все были в точности похожи одно на
другое. И все же то орудие, к которому робко приблизился Ваня, было совсем
особенное, единственное в мире, ни на какое другое не похожее орудие. Оно
было "свое".
Пушка стояла в небольшом полукруглом окопчике стволом на запад, крепко
упираясь сошником в подкопанную землю. Не спуская с пушки очарованных глаз,
Ваня робко обошел вокруг нее. Хотя на дульную часть ствола был надет
маленький брезентовый чехол вроде крышечки, но Ваня, проходя мимо, на всякий
случай ускорил шаги и нагнулся, боясь, как бы орудие нечаянно не пальнуло.
Впрочем, у пушки был крайне мирный и очень аккуратный вид. Было сразу
заметно, что ее любят и холят. Она была чисто вытерта, смазана. Все на ней
было хорошо, ладно пригнано, как на исправном солдате. А если и были
кое-какие дыры или царапины от осколков, то они были тщательно заделаны и
закрашены.
Кроме чехла на дульной части ствола, на пушке было еще два других
брезентовых чехла. Один покрывал замок, а другой - какую-то странную, очень
загадочную штуку, которая торчала вверх возле щита.
Были на пушке еще какие-то маховички, колесики, ящички. Были туго
притороченные к лафету лопаты, кирка, топор. Видать, пушке было "положено"
иметь при себе множество самых разнообразных необходимых вещей.
Но это было не все.
Вокруг пушки, как вокруг главного дома в хорошем, исправном колхозном
хозяйстве, в большом порядке размещались различные службы, пристроечки и
флигельки. Зарядный ящик, вкопанный в землю по ступицу колеса рядом с
пушкой, представлялся Ване главной конторой: откупоренные плоские деревянные
ящики, в которых виднелись тесно уложенные патроны с медными гильзами и
разноцветными полосками на снарядах, были, несомненно, пожарным сараем
окопчик телефониста казался баней ровики для номеров были земляным валом,
окружавшим гумно несколько закопченных стреляных гильз, валявшихся в
стороне, были сельскохозяйственным инвентарем, собранным для ремонта елочки
маскировки напоминали палисадник.
И вместе с тем во всей этой мирной картине чувствовалось что-то очень
опасное, угрожающее.
Сначала мальчик никак не мог понять, что же это такое, это угрожающее,
и где оно. Но потом понял. Это были воронки, на которые он, по привычке,
сначала не обратил внимания. Их было несколько десятков в разных местах
вокруг орудия.
Это были свежие, совсем недавние воронки. Земля и глина, выброшенные из
них на почерневшую траву, еще не успели слежаться, земля была пухлой и даже
казалась теплой. Значит, совсем недавно, может быть утром, сюда прилетали
немецкие снаряды. Конечно, они метили в пушку.
Раньше Ваня почти не обращал внимания на воронки, попадавшиеся ему на
пути. Они его не касались, он равнодушно проходил мимо, знал, что "это" уже
совершилось, что снаряды уже сделали свое дело, что опасность миновала.
Теперь же он вдруг увидел их и почувствовал совсем по-иному. Немецкие
снаряды только что прилетали на батарею. Они разорвались вокруг пушки,
оставив зловещие следы. Но ведь батарея не ушла. Пушка стояла на прежнем
месте. Ничто на фронте не изменилось. Значит, немецкие снаряды в любой миг
могли прилететь снова и на этот раз принести смерть. Казалось, самый воздух
- холодный, осенний воздух - дышит вокруг смертью. Тень смерти лежала на
тучах, на елочках, на земле. А между тем орудийный расчет ничего этого как
будто не замечал.
Солдаты, расположившиеся вокруг своей пушки, были заняты каждый своим
делом. Кто, пристроившись к сосновому ящику со снарядами, писал письмо,
слюня химический карандаш и сдвинув на затылок шлем кто сидел на лафете,
пришивая к шинели крючок кто читал маленькую артиллерийскую газету кто,
скрутив цигарку, высекал искру и раздувал самодельный трут, из которого
валил белый дым.
Живя с разведчиками и наблюдая поле боя с разных сторон, Ваня привык
видеть войну широко и разнообразно. Он привык видеть дороги, леса, болота,
мосты, ползущие танки, перебегающую пехоту, минеров, конницу,
накапливающуюся в балках.
Здесь, на батарее, тоже была война, но война, ограниченная маленьким
кусочком земли, на котором ничего не было видно, кроме орудийного хозяйства
(даже соседних пушек не было видно), елочек маскировки и склона холма,
близко обрезанного серым, осенним небом. А что было там, дальше, за гребнем
этого холма, Ваня уже не знал, хотя именно оттуда время от времени слышались
звуки перестрелки.
Ваня стоял у колеса орудия, которое было одной с ним вышины, и
рассматривал бумажку, наклеенную на косой орудийный щит. На этой бумажке
были крупно написаны тушью какие-то номера и цифры, которые мальчик
безуспешно старался прочесть и понять.
- Ну, Ванюша, нравится наше орудие? - услышал он за собой густой,
добродушный бас.
Мальчик обернулся и увидел наводчика Ковалева.
- Так точно, товарищ Ковалев, очень нравится,- быстро ответил Ваня и,
вытянувшись в струнку, отдал честь.
Видно, урок капитана Енакиева не прошел зря. Теперь, обращаясь к
старшему, Ваня всегда вытягивался в струнку и на вопросы отвечал бодро, с
веселой готовностью. А перед наводчиком Ковалевым он даже переусердствовал.
Он как взял под козырек, так и забыл опустить руку.
- Ладно, опусти руку. Вольно,- сказал Ковалев, с удовольствием
оглядывая ладную фигурку маленького солдатика.
Наружностью своей Ковалев меньше всего отвечал представлению о лихом
солдате, Герое Советского Союза, лучшем наводчике фронта.
Прежде всего, он был не молод. В представлении мальчика он был уже не
"дяденька", а скорее принадлежал к категории "дедушек". До войны он был
заведующим большой птицеводческой фермой. На фронт он мог не идти. Но в
первый же день войны он записался добровольцем.
Во время первой мировой войны он служил в артиллерии и уже тогда
считался выдающимся наводчиком. Вот почему и в эту войну он попросился в
артиллерию наводчиком. Сначала в батарее к нему относились с недоверием - уж
слишком у него была добродушная, сугубо гражданская внешность. Однако в
первом же бою он показал себя таким знатоком своего дела, таким виртуозом,
что всякое недоверие кончилось раз и навсегда.
Его работа при орудии была высочайшей степенью искусства. Бывают
наводчики хорошие, способные. Бывают наводчики талантливые. Бывают
выдающиеся. Он был наводчик гениальный. И самое удивительное заключалось в
том, что за четверть века, которые прошли между двумя мировыми войнами, он
не только не разучился своему искусству, но как-то еще больше в нем окреп.
Новая война поставила артиллерии много новых задач. Она открыла в старом
наводчике Ковалеве качества, которые в прежней войне не могли проявиться в
полном блеске. Он не имел соперника в стрельбе прямой наводкой.
Вместе со своим расчетом он выкатил пушку на открытую позицию и под
градом пуль спокойно, точно и вместе с тем с необыкновенной быстротой бил
картечью по немецким цепям или бронебойными снарядами - по немецким танкам.
Здесь уже мало было одного искусства, как бы высоко оно ни стояло.
Здесь требовалось беззаветное мужество. И оно было. Несмотря на свою ничем
не замечательную гражданскую внешность, Ковалев был легендарно храбр.
В минуту опасности он преображался. В нем загорался холодный огонь
ярости. Он не отступал ни на шаг. Он стрелял из своего орудия до последнего
патрона. А выстрелив последний патрон, он ложился рядом со своим орудием и
продолжал стрелять из автомата. Расстреляв все диски, он спокойно
подтаскивал к себе ящики с ручными гранатами и, прищурившись, кидал их одну
за другой, пока немцы не отступали.
Среди людей часто попадаются храбрецы. Но только сознательная и
страстная любовь к родине может сделать из храбреца героя. Ковалев был
истинный герой. Он страстно, но очень спокойно любил родину и ненавидел всех
ее врагов. А с немцами у него были особые счеты. В шестнадцатом году они
отравили его удушливыми газами. И с тех пор Ковалев всегда немного
покашливал. О немецких вояках он говорил коротко:
- Я их хорошо знаю: это сволочи. С ними у нас может быть только один
разговор - беглым огнем. Другого они не понимают.
Трое его сыновей были в армии. Один из них уже был убит. Жена Ковалева,
по профессии врач, тоже была в армии. Дома никого не осталось. Его домом
была армия.
Несколько раз командование пыталось выдвинуть Ковалева на более высокую
должность. Но каждый раз Ковалев просил оставить его наводчиком и не
разлучать с орудием.
- Наводчик - это мое настоящее дело,- говорил Ковалев,- с другой
работой я так хорошо не справлюсь. Уж вы мне поверьте. За чинами я не
гонюсь. Тогда был наводчиком и теперь до конца войны хочу быть наводчиком. А
для командира я уже не гожусь. Стар. Надо молодым давать дорогу. Покорнейше
вас прошу.
В конце концов его оставили в покое. Впрочем, может быть, Ковалев был
прав: каждый человек хорош на своем месте. И, в конце концов, для пользы
службы лучше иметь выдающегося наводчика, чем посредственного командира
взвода.
Все это было Ване известно, и он с робостью и уважением смотрел на
знаменитого Ковалева.
Ковалев был высокий, худощавый человек в новом, но уже промасленном
орудийным салом ватнике, накинутом ,на плечи. Он был по-домашнему, без
головного убора. Его голова была наголо обрита, так, как иногда имеют
обыкновение брить голову мужчины, начинающие лысеть. Шея у него была
красная, обветренная, вся в крупных клетчатых морщинах русые усы и чисто
выскобленный подбородок были солдатские.
Вообще все на нем было хоть и строгое, по-артиллерийски опрятное, но
несколько старомодное, "с той войны": и собственные черные суконные
шаровары, которые он принес с собой в армию, и во рту - крашеная трубочка с
жестяной крышечкой, почерневшей от дыма.
Ване хотелось расспросить Ковалева о многом. О том, например, как
наводится пушка. Как производится выстрел. Для чего колесико с ручкой. Что
спрятано под чехлами. Что написано на бумажке, приклеенной к щиту. Скоро ли
будут палить из орудия. И многое другое.
Но воинская дисциплина не позволяла ему первому начинать разговор со
старшим.
20
- Это хорошо, что тебе нравится наше орудие,- сказал наводчик Ковалев,-
славная пушечка. Ей цены нет, кто понимает. Работяга.
Он похлопал пушку по стволу, словно это была лошадь, затем посмотрел на
ладонь и, заметив, что она запачкалась, вынул из кармана чистую, сухую
ветошку и любовно обтер пушку.
- Она у меня чистоту любит,- сказал он, как бы извиняясь за свою
мелочность.- Так, стало быть, тебя к нам командир батареи на выучку прислал?
- Так точно, товарищ сержант.
- Не козыряй все время. Ничего. Не тянись. Ну что же, это правильно.
Коли хочешь быть хорошим артиллеристом, с малых лет учись работать возле
пушки, а привыкнешь, так потом до седых волос доживешь - не забудешь, как
что делается.
Он сел на лафет и стал плоскогубцами починять свои очки, посматривая на
Ваню необыкновенно добрыми и вместе с тем проницательно-острыми глазами
очень дальнозоркого человека.
- Так-то, орел. Пушку надо смолоду любить. Вот зтаким-то макаром, как
ты сейчас, и я когда-то пришел на батарею. Было это, братец ты мой, не более
не менее как тридцать годов тому назад. Немалое времечко. А я как сейчас все
помню. Был я тогда, конечно, постарше тебя. Шел мне девятнадцатый год. Я
охотником на войну попал. Но все равно - мальчишка. И представь себе, какое
чудо: наша батарея тогда стояла на позиции как раз где-то в этих же самых
местах. Видал, какой круг моя жизнь описала? Сейчас, конечно, не узнать.- Он
огляделся по сторонам и махнул рукой.- Сильно земля с тех пор переменилась.
Где были леса, там стали поля. Где были поля, там выросли леса. Но, в общем,
где-то здесь. На границе Германии. Тогда отступали. Теперь наступаем. Только
и всего.
Эти слова крайне поразили Ваню. Он, конечно, много раз слышал разговор
о том, что армия наступает на Восточную Пруссию, что Восточная Пруссия - это
уже Германия, что скоро советские войска ступят на немецкую землю.
Ваня, так же как и все в армии, твердо верил, что так оно в конце
концов и будет. Однако теперь, когда он услышал эти желанные и так долго
ожидаемые слова "граница Германии", он даже как-то не совсем понял, о чем
говорит Ковалев. Он был так взволнован, что даже не удержался и назвал
Ковалева дяденькой:
- Где же Германия, дяденька? Где граница?
- Да вот же она. Тут и есть,- сказал Ковалев, показывая через плечо
плоскогубцами с таким видом, как будто показывал заблудившемуся прохожему
знакомый переулок.- За этой высоткой. Километров пять отсюда. Не больше.
- Дяденька, правда? Вы меня не обманываете? - жалобно сказал мальчик,
знавший по опыту, что некоторые солдаты любят над ним подшутить.
Но глаза Ковалева были вполне серьезными.
- Верно говорю,- сказал он.- Река, а за ней самая Германия и
начинается.
- Честное батарейское? - живо спросил Ваня.
- Да зачем тебе честное батарейское, когда мы только что по ней
пристрелку вели! Видал, сколько целей пристреляли?
И Ковалев показал плоскогубцами на бумажку с номерками на орудийном
щите.
Но Ваня все-таки еще сомневался. Ему трудно было поверить, что вот тут,
совсем близко, в каких-нибудь пяти километрах, начинается Германия.
- Дяденька, не обманывайте меня! - почти со слезами сказал Ваня.
- Фу, будь ты неладен! - рассмеялся Ковалев,- Не веришь. А что же тут
особенного? Да наши разведчики еще вчера в эту самую Германию ходили, нынче
утром вернулись. Паника там, говорят, не приведи бог.
- Как! Разведчики были в Германии?
Ковалев даже не представлял себе, какой удар нанес он Ване в самое
сердце. Оказывается, разведчики уже были в Германии. Весьма возможно, что в
Германии уже побывали Биденко и Горбунов. А сержант Егоров наверняка
побывал. Значит, если бы Ваню не перевели в огневой взвод, он тоже мог бы
уже побывать в Германии. Он упросил бы разведчиков. Они бы его взяли. Это уж
верно.
И Ваня почувствовал жгучую обиду. Все-таки в душе он еще был
разведчиком. Самолюбие его сильно страдало. Конечно! Все разведчики уже
были, а он еще не был.
Он надулся, густо покраснел и, кусая губы, опустил ресницы, на которых
выступили слезы.
- Я бы им там дал, в Германии! - неожиданно сказал он сквозь зубы, и
глаза его метнули синие искры.
Ковалев с любопытством посмотрел на мальчика, но не улыбнулся и не
сказал того, что непременно сказал бы всякий другой солдат: "А ты, братец
пастушок, злой!" Он понял, что в эту минуту делалось в душе Вани. Он вынул
свою трубку, насыпал в нее махорки, зажег, защелкнул крышечку и, пустив
через усы душистый белый дым, очень серьезно заметил:
- Терпи, пастушок. На военной службе надо уметь подчиняться. Твое место
теперь у орудия. Вместе с орудием и въедешь в Германию.
И, для того чтобы его слова не показались мальчику слишком сухими,
нравоучительными, прибавил, улыбаясь:
- С музыкой!
И как раз в этот миг где-то за елочками маскировки раздалась громкая
команда:
- Батарея, к бою! Стрелять первому орудию!
Из окопчика телефониста выскочил сержант Сеня Матвеев, на ходу
застегиваясь и оправляя свою измятую шинельку с черными петлицами. Сияя
молодым возбужденным лицом, он изо всех сил крикнул, раскатываясь на букве
"р":
- Первое орудие, к бою! По цели номер четырнадцать. Гранатой.
Взрыватель осколочный. Правее восемь ноль-ноль. Прицел сто десять.
И, прежде чем были произнесены эти слова, показавшиеся Ване
таинственными заклинаниями, все вокруг мгновенно переменилось: и люди, и
самое орудие, и вещи вокруг него, и даже небо над близким горизонтом,- все
стало суровым, грозным, как бы отливающим хорошо отшлифованной и смазанной
сталью.
Прежде всех изменился наводчик Ковалев.
Ваня не успел посторониться, не успел подумать: "Вот оно, начинается!"
- как Ковалев уже перепрыгнул через станину, одной рукой надевая невесть
откуда взявшийся шлем, а другой снимая брезентовый чехол с той высокой
штучки возле щита, которую мальчик давеча заметил.
Теперь, когда с нее был сдернут чехол, она оказалась еще более
прекрасной и таинственной, чем можно было предполагать. Это было нечто
среднее между биноклем, стереотрубой - их Ваня уже видел много раз - и еще
чем-то невиданным, какой-то машинкой со множеством мелких и крупных цифр,
насеченных на стальных кольцах и барабанчиках. Эта машинка сразу вызвала в
представлении мальчика слово "арифметика". И еще было что-то черной
вороненой стали, с выпуклым стеклом, косым зеркальцем и плоской черной
коробочкой с длинной прорезью. Это вызвало другое слово: "фотоаппарат".
Наклонившись и прильнув глазом к черной трубке, наводчик Ковалев
неподвижно, как изваяние, стоял на крепко расставленных, согнутых ногах, в
то время как его руки, мелькая длинными пальцами, с молниеносной быстротой
бегали вверх и вниз по прибору, касаясь барабанов и колец.
У мальчика разбежались глаза. Он не знал, на что смотреть.
Во-первых, кем-то и как-то в один миг с пушки был сдернут второй чехол,
и Ваня увидел орудийный затвор - массивный, тяжелый, сверкающий хорошо
смазанной сталью, с алюминиевой рукояткой и могучим стальным рычагом,
кривым, как челюсть.
Но главное, Ваня увидел спусковой шнур: стальную цепочку, обшитую
потертой кожей. Он сразу понял, что это такое. Стоило только потянуть за эту
кожаную колбаску, как пушка выпалит.
Едва замковый - Ваня сразу понял, что этот солдат именно и есть
замковый,- едва замковый потянул за рукоятку и пудовый замок
маслянисто-легко, бесшумно отворился, показав свой рубчатый стальной цилиндр
с точкой бойка в самом центре и зеркальную витую внутренность пустого
орудийного ствола, как внимание мальчика привлекли патроны.
Они уже были вынуты из своих ящиков и стояли на земле правильными
рядами, как солдаты в металлических касках, рассортированные по цветам своих
полосок: черные к черным, желтые к желтым, красные к красным. Один патрон
уже лежал на левом колене солдата, припавшего на правое колено, и солдат
этот - ящичный - что-то делал с головкой снаряда, в то время как другой
солдат уже нес другой приготовленный патрон к пушке. Он быстро сунул его в
канал ствола и дослал ладонью. Патрон не успел вылезть назад, как замковый
прихлопнул его затвором.
Затвор щелкнул. Ковалев, не отрываясь глазом от черной трубки, взялся
одной рукой за спусковой шнур, а другую руку поднял вверх и сказал:
- Готово.
- Огонь! - закричал сержант Матвеев, с силой рубанув рукой.
И не успел Ваня опомниться, сообразить, что происходит, как наводчик
Ковалев со злым, решительным лицом коротко рванул колбаску, отбросив руку
далеко назад, чтобы ее не стукнуло замком при откате.
Пушка ударила с такой силой, что мальчику показалось, будто от нее во
все стороны побежали красные звенящие круги. И Ваня почувствовал во рту вкус
пороховой гари.
На один миг все замерли, прислушиваясь к слабому шуму снаряда,
улетавшего в Германию. Потом Ковалев опять припал к панораме и забегал
пальцами по барабанчикам, а замковый рванул затвор, откуда выскочила и со
звоном перевернулась по земле медная дымящаяся гильза.
Ваня стоял оглушенный и очарованный чудом, которое он только что
видел,- чудом выстрела. Потом ему сделалось неловко стоять среди занятых
людей и ничего не делать. Он взял теплую, слегка потускневшую стреляную
гильзу, отнес ее в сторонку и положил в кучу других стреляных гильз. Когда
он. ее нес, всю очень тонкую и очень легкую, но с толстым и тяжелым дном -
как ванька-встанька,- ему казалось, что в его руках она еще продолжала тонко
звенеть от выстрела.
- Правильно делаешь, Солнцев,- сказал сержант Матвеев, что-то записывая
карандашиком в потрепанную записную книжку и вместе с тем озабоченно
поглядывая в окопчик телефониста, откуда он ждал новой команды.- Пока что
будешь прибирать стреляные гильзы, чтобы они не мешались под ногами.
- Слушаюсь! - радостно сказал Ваня и вытянулся, чувствуя, что теперь и
он тоже причастен к тому важному и очень почетному делу, о котором на фронте
всегда говорят с большим уважением: "Артогонь".
- А после стрельбы сосчитаешь и уложишь в пустые лотки,- прибавил
Матвеев.
- Слушаюсь! - еще веселее ответил Ваня, хотя и не вполне ясно
представлял себе, что такое за вещь - лоток.
Ваня поставил все стреляные гильзы рядом, подровнял их, полюбовался
своей работой, но так как делать пока было нечего, то он подошел к Ковалеву.
- Дяденька...- сказал он, но, вспомнив, что находится при выполнении
боевого задания, быстро поправился: - Товарищ сержант, разрешите обратиться.
- Попробуй,- сказал Ковалев.
- Чего я вас хотел спросить: куда вы только что стрельнули? По
Германии?
- По Германии.
- А сначала нацелились?
- Сначала нацелился.
- Вы глазом нацеливались? Через эту черную трубочку?
- Вот именно.
Ваня некоторое время молчал. Он не решался говорить дальше. То, что он
хотел попросить, казалось ему слишком большой дерзостью. За такую просьбу,
пожалуй, отберут обмундирование и отчислят в тыл.
И все же любопытство взяло верх над осторожностью.
- Дяденька...- сказал Ваня, выбирая самые убедительные, самые нежные
оттенки голоса,- дяденька, только вы на меня не кричите. Если не положено,
то и не надо, я ничего не имею. Разрешите мне один раз - один только разик,
дядечка! - посмотреть в трубку, через которую вы нацеливались.
- Отчего же, это можно. Загляни. Только аккуратно. Наводку мне не сбей.
Не смея дышать, Ваня подошел на цыпочках и стал на место, которое
уступил ему Ковалев. Расставив руки в стороны, чтобы как-нибудь случайно не
сбить наводку, мальчик осторожно приложил глаз к окуляру, еще теплому после
Ковалева. Он увидел четкий круг, в котором светло и приближенно рисовался
болотистый ландшафт с зубчатой стеной синеватого леса. Две резкие тонкие
черты, крест-накрест делившие круг по вертикали и по горизонтали, делали
этот ландшафт отчетливым, как переводная картинка.
Как раз на скрещении линий Ваня увидел отдельную верхушку высокой
сосны, высунув
...Закладка в соц.сетях
