Жанр: Детская
Улица младшего сына
...лась, и отец,
неся на руке брезентовый плащ, вошел в залу. Он был в высоких рыбацких
сапогах, в толстом суконном бушлате, форменной фуражке моряка торгового
флота. Лицо у него было красное, обветренное.
- Здравствуй, Валя! Здорово, Вовка! - поздоровался он с ребятами и сел на
диван, стаскивая с себя тяжелые сапоги. - Валенька, дай, будь добра,
шлепанцы. Вон я их в том углу оставил... Ну, чего вы оба такие? Случилось
что? В чем дело, Валентина? - Он переводил внимательный взгляд с лица
дочери на расстроенную физиономию сына, вглядывался в обоих. - Володька,
почему галстук из кармана торчит? Место ему там? Если снял дома, повесь
аккуратненько. А это что за мода, в каком это уставе сказано, чтобы
пионерская душа из кармана выглядывала?
Валентина, вся краснея, не зная, куда девать руки, схватила со стола
какую-то книгу и сделала вид, что углубилась в чтение.
- Ты бы, милая, на голову встала, а то ведь не разберешь ничего, - хмуро
усмехнулся отец. - Либо уж книжку переверни, а то держишь ее вверх
ногами... Да что у вас, в самом деле, такое приключилось? Владимир, я тебя
спрашиваю. Можешь мне ответить?
- Могу, - сказал Володя.
И Валя с грохотом уронила книгу на пол.
Никифор Семенович внимательно приглядывался к побледневшему лицу сына.
Володя заметно волновался и теребил пальцами край курточки.
- Ну, выкладывай живей, что там у тебя? Выгнали, что ли?
- Нет, папа... Ничего особенного, вообще-то... Но мне надо с тобой
посоветоваться... Мне надо с тобой... ну все равно что по партийному делу
посоветоваться.
- По партийному? - удивился отец. - Ты, брат, этим словом поосторожней
орудуй. Что это значит; по партийному?
- Я хочу, чтобы ты мне... вот как коммунист... прямо так и сказал. У нас
сегодня в классе, понимаешь, что вышло... нечаянно...
И Володя, чуть не плача, рассказал обо всем отцу, а Валентина стояла,
прижимая к себе поднятую книгу, ни жива ни мертва и с ужасом подумала о
том, что сейчас произойдет.
Отец, надевавший в это время на уставшие ноги войлочные покойные туфли,
медленно разогнулся. Лицо у него было багровое. И Володя тоже порядком
перетрусил.
- Всђ? - спросил отец.
- Всђ, - еле слышно заключил Володя.
- Дай, там кисет на столе лежит... Ну, кисет, кисет, говорю, дай!
Володя метнулся к столу, подал отцу кисет.
Отец развязал мешочек, сунул туда руку с короткой капитанской трубочкой,
пошарил ею там, вытащил, отряхнул, вставил обкусанным, порыжевшим
мундштуком в рот, крепко стиснул белыми, чистыми зубами, которых не брал
обычный для курильщиков налет, вынул зажигалку, чиркнул, шумно выпустил
огромное облако дыма. Потом он помахал рукой и развеял дым.
- Ну что ж, будем разговаривать. Партийный разговор, говоришь, хотел? Что
же, может быть, нам и Валентину отсюда попросить, или уж позволишь ей, как
члену ВЛКСМ, остаться?.. Так, юный пионер! Интересно ты поступаешь! - Он
развел руками, коротко качнул головой. - Громко говорить полюбил, слова
всякие знаешь, швыряться ими себе позволяешь. "Партийный разговор"! -
сердито повторил он. - Да как у тебя совести хватает после того, что ты в
классе натворил, мне эти слова говорить? А?
Отец загремел так, что на раскаты его капитанского голоса прибежала с
миской и полотенцем в руках мать и встала у дверей.
- Нет, Дуся, - продолжал отец, - нет, ты слышала, сынок-то наш отличается!
Ему, видишь ты, разговор учителя не таким показался, как требуется. Учитель
им про родные края говорить стал, и про старые времена, и про все, что нам
вот этим горбом досталось, - отец кулаком ударил себе сзади по шее, - и про
то, что кровью нашей мы добыли и отстояли... Сорванцы, хулиганье,
попугайничать стали, а наш-то умник вместе с ними - хи-хи да ха-ха! Не то
чтоб оборвать безобразников - с ними же заодно!
- Папа, не я же начал... я же только...
- Молчи! Если ты хороший пионер - за честь всего класса отвечаешь... Нет,
Дуся, ты обрати внимание. Он, видишь ли, объясняет, что, мол, у учителя
выговор смешной, с придыханием... А ну дай сейчас же твою тетрадку по
русскому языку. Вот тут что написано? "Тетрадь по русскому языку ученика
4-го класса Дубинина Владимира". И вот гордится этот Дубинин Владимир, что
он гладко говорит, а пишет по-русски с ошибками. Вот, пожалуйста, диктант.
"Удивлятся" написано, а оказывается, тут мягкий знак требуется. Вот видишь,
красным подчеркнуто. А тут "мальчишька" написано, после "ш" мягкий знак
поставлен, ан его тут и не надо вовсе! Зачеркнула учительница. Как же ты,
неуч неграмотный, смеешь над учителем смеяться, над образованным человеком,
который в тысячу раз больше тебя знает? К чему вы там придрались у него?
А?..
Отец встал, прошелся по комнате, выстукал трубку о тяжелую корабельную
пепельницу.
- Вот Алексей Максимович Горький, когда мы были у него в Сорренто...
Помнишь, Володя, я тебе рассказывал, когда я на "Незаможнике" служил и мы в
двадцать пятом году в Италию ходили...
Володя перевел дух. Он уже много раз слышал от отца рассказ о встрече с
Горьким в Италии, куда отец ходил на миноносце. Никифор Семенович любил
вспоминать про эту встречу, про то, как радушно принял их великий писатель,
как запросто разговаривал он с молодыми моряками на своей даче. И то, что
отец нечаянно вспомнил сейчас про большой день, который бережно хранила его
память, уже предвещало благоприятный поворот в разговоре.
- Максим Горький нам тогда, когда мы про культуру с ним говорили, что
сказал? - продолжал отец. - Он нам тогда так сказал: "От хулиганства до
фашизма расстояние, говорит, короче воробьиного носа". Он тогда нас учил,
как надо человека уважать. "Человек, говорит, великий творец, и ему
поклоняюсь". Рассказал нам тогда Алексей Максимович случай один из детства
своего: как он мальчишкой любил камешками фонари бить на улице. Звон ему,
видишь, нравился. А вот раз поймал его ламповщик да, вместо того чтобы по
шее наложить, как следовало бы, рассказал о стекле, как его дыханием своим
стеклодувы на заводе из горячего варева выдували и легкие у человека гибли,
тратились вконец. "Вот, - говорит ламповщик тот, - дыхание свое человек и
труд положил, а ты - камнем!.. " Вот, Вовка, хочу, чтобы ты человека
уважать учился, каждое дыхание его берег, Все я понятно говорю?
- Все.
- Ну хоть пробрало тебя как следует? - уже добродушно осведомился отец и
вытер платком рот, чтобы скрыть улыбку. - Да, погорячился немножко... Очень
ты меня, Вова, расстроил. Ну, а как же исправлять решаешь?
- Я сам не знаю... Я бы, папа, пошел, да ведь выпытывать начнут, кто первый
зачинщик был. А я их выдавать не хочу.
- Это ты правильно, - неожиданно для Володи согласился отец. - Нафискалить
- не велика доблесть.
- Ну, так я скажу, что я сам начал.
- И за то не похвалю. Это уж, понимаешь, постный разговор, церковное
покаяние, мученический венец. Не по-нашему получается, Владимир. Чужую вину
к своей прибавлять не надо; и своя хороша. Вот товарищам своим так всю суть
объяснить, чтобы они вместе с тобой пошли, чтобы они всю пакость захотели с
плеч сбросить, перед учителем начистоту повиниться, - вот это было бы дело.
Это - другой разговор, это уж будет по-пионерски.
- А если они не захотят?
- Если не захотят, тогда ставь вопрос перед всем классом. Пусть коллектив
ваш воздействует. И сам перед классом полностью свою вину признай. Вот если
уж и тогда артачиться станут, если им всего класса честь не дорога, свое
трусливое копеечное самолюбие дороже, чем общая добрая слава, - тогда уж
решайте всем классом: сказать вам про них директору или нет; а самому,
конечно, первым бежать на других ябедничать - это дело не шибко доблестное.
Да я уверен, что ты на них воздействуешь. Ведь они тоже, верно, по глупости
больше, чем со зла.
Володя вскочил, кинулся к пальто, нахлобучил кепку.
- Куда ты? - всполошилась мать. - Поздно уж, темно на улице.
- Верно, погоди, куда ты? - спросил и отец.
- Воздействовать! - отвечал Володя и показал свой небольшой, но крепкий
кулак. - На Донченко-то я сразу воздействую, а вот Кленов здоровый. Ну
ничего, я сперва на Донченко повлияю, а уж потом мы с ним вместе за Кленова
возьмемся.
Как воздействовал на своих товарищей Володя Дубинин, какие доводы привел
он, что за методы применил в тот вечер, когда вызвал на улицу Мишу
Донченко, а потом после небольшого препирательства во дворе отправился с
ним к Димке Кленову, - все это так и осталось неизвестным. Никаких
подробностей сообщить мы вам об этом не можем, но зато можем рассказать,
что произошло дальше.
Было уже очень поздно, и Юлия Львовна, закончив читать последнюю письменную
классную работу, сложила на своем столе аккуратной стопочкой голубые и
желтые тетрадки. Она потерла кулаками усталые, покрасневшие глаза, хотела
встать от стола, но опять задумалась, вспоминая тяжелую утреннюю историю в
классе. Светлана уже собиралась спать и пошла на кухню умыться на ночь; и
тут Юлия Львовна услышала, что она тихо переговаривается с кем-то на кухне.
Там шептались:
- Ты ей скажи только... Скажи, что мы пришли...
- Да что вы в такую позднотищу? Она вас погонит сейчас... Она устала,
расстроенная...
- А ты только скажи ей!
- Светлана! - позвала Юлия Львовна. - С кем это ты там?
Светлана вбежала в комнату. Она была вся красная от смущения, но лицо ее
выражало плохо скрываемую радость.
- Мама! Там наши мальчишки - Кленов, Донченко и... Дубинин с ними.
- Ну, что такое, что за время для разговоров? - проговорила Юлия Львовна и
медленно пошла на кухню, прямая, спокойная, как всегда, словно входила "на
не в маленькую кухню при школьной квартире, а в актовый зал. Такой, по
крайней мере, показалась она всем трем приятелям, которые не могли слышать,
как радостно бьется сердце учительницы, так много пережившее в этот день.
Все трое стояли у входной двери, сняв шапки с повинных голов. Володя искоса
грозно взглянул на двух своих спутников, старавшихся все время оказаться за
его спиной.
- Добрый вечер, Юлия Львовна! - проговорил Володя и с неудовольствием
поглядел на Светлану, которая стояла в дверях и была тут совершенно ни к
чему. В то же время он успел локтем больно ткнуть уже скрывшегося было за
ним Донченко. Тот, в свою очередь, двинул коленом Кленова, жавшегося к
нему.
- Добрый вечер, Юлия Львовна! - сказали оба провинившихся.
- Здравствуйте, - отвечала Юлия Львовна. - Что это вы вздумали так поздно,
на ночь глядя?
- Да, поздно, - пробормотал Володя. - На них скоро не воздействуешь... Ну,
говорите, как обещали. Все уж говорите, чего там...
Он решительно повернулся к своим спутникам.
- Юлия Львовна... - начал Донченко.
- Юлия Львовна, - заторопился Кленов, - вот мы все - Миша Донченко, и я, и
Володя...
- Обо мне можешь не говорить, я сам, - остановил его Володя.
- Юлия Львовна, - сказал Кленов и толкнул вперед Донченко, - мы просим у
вас прощения. Это я первый начал, я больше не буду.
- А потом я уж... - тихо добавил Донченко.
- А я, вместо того чтобы на них воздействовать, сам начал смеяться...
потому тоже виноватый. Я, Юлия Львовна, вовсе не отпираюсь. И мы решили
сейчас пойти сперва к вам, а потом прямо к Ефиму Леонтьевичу... Только мы
не знаем, где он живет.
- Ефим Леонтьевич очень плохо себя чувствует после сегодняшнего. Он больной
человек, - сказала Юлия Львовна. - Я думаю, он уже лег. Сейчас я пойду
постучусь к нему.
Все трое невольно попятились к дверям.
- А разве он тут?..
- Да. Ефим Леонтьевич пока что остановился в нашем общежитии, ему дали
комнату. На днях ему обещали квартиру от горсовета. Только вряд ли она ему
понадобится, потому что он как будто собирается уехать из Керчи.
Мальчишки переглянулись в смятении.
- Может, еще останется?.. - нерешительно спросил Володя.
- Мы его попросим, - подхватил Кленов.
- Вытрите ноги и проходите ко мне, а я сейчас погляжу: может быть, он еще
не спит.
- А вы уже сами нас простили? - решил уточнить Володя.
Юлия Львовна пожала прямыми плечами:
- Ну, это там видно будет, это теперь все зависит от Ефима Леонтьевича:
если он согласится простить вас, тогда уж и мне придется.
Она вышла из кухни, проводила мальчиков к себе. Светлана подставила ребятам
стулья, а сама встала в сторонке, у стола, где лежали сложенные классные
тетрадки.
- Поди, все отметки подсматриваешь? - съехидничал Володя. - Хорошо, когда
мать учительница!
- Как тебе не стыдно, Дубинин! - возмутилась Светлана. - Ты что, маму не
знаешь? Она ко мне еще строже, чем ко всем, и дома ни одной тетрадки не
показывает.
За дверью послышались шаги, мальчики вытянулись, вскочив со стульев.
- Вот пожалуйте, Ефим Леонтьевич, - сказала учительница за дверью,
распахнула ее и пропустила вперед Ефима Леонтьевича.
Ребята робко взглянули на учителя. Он был в том же пиджаке, что и утром,
но, должно быть, без воротничка, потому что левой рукой придерживал на
груди поднятый отворот.
Ребятам показалось, что Ефим Леонтьевич очень оброс за день - так потемнели
его щеки, и глаза под очками были красные, словно обожженные.
- Здравствуйте. Вы ко мне? Что скажете? - тихо спросил учитель.
И Володя, став прямо перед ним, отвечал:
- Ефим Леонтьевич, пожалуйста, простите нас!
- А разве ты у них главный? - удивился учитель, вглядываясь в лицо Володи.
- Нет... Я весь день все думал. Я и папе все сказал, а он говорит: иди
прямо и воздействуй. Я вот на них воздействовал, и они тоже теперь... Ну,
говорите, что же вы молчите!
- Это я передразнивал, - еле слышно признался Кленов.
И опять Донченко тихо добавил:
- И я немного тоже...
- А я... - сказал Володя, - я тогда на них не повлиял, а стал сам... Моя
фамилия Дубинин Владимир, - неожиданно закончил он и поднял голову, прямо
глядя в лицо учителя. - И мы вас очень просим, чтобы вы с нами занимались
по истории!
Ефим Леонтьевич беспомощно развел руками. Пиджак на груди у него раскрылся,
обнажив что-то привязанное полотенцем - круглое, красное, булькнувшее
водой. Поймав удивленный взгляд ребят, Ефим Леонтьевич обеими руками
запахнул пиджак и извиняющимся голосом забасил:
- Это пузырь у меня тут с холодной водой. Сердце у меня, ребята, немного
пошаливает, горячее чересчур... Вот я его и решил остудить. А теперь уж не
надо! - И он словно из груди вырвал пузырь и отбросил его на стул. - Я,
ребята, из той породы чудаков, о которых один поэт сказал: "Извиниться
перед таким - значит стать его лучшим другом..." Ну, вообще-то пустяки.
Раз, говорите, заниматься - так все в порядке. Будем заниматься, друзья.
- А в музей сходим? В лапидарий, на Митридат пойдем? - осторожно
поинтересовался Володя.
- И в лапидарий пойдем, и на Митридат пойдем, и всђ облазим, и все будет
хорошо. Верно, друзья?
И мальчики вместе со Светланой восторженно, раскатисто гаркнули:
- Верно!
Едва очутившись в темном дворе, друзья принялись от радости колотить друг
друга и толкаться, а потом, обнявшись, плечом к плечу зашагали вниз по
крутым темным улицам, распевая во всю глотку песню из кинокартины, которую
они видели только в прошлое воскресенье:
Три танкиста, три веселых друга -
Экипаж машины боевой...
Дома уже начали беспокоиться, когда на лестнице заскрипели перила, хватаясь
за которые Володя в три приема перемахнул через все ступеньки, и вот он сам
появился в зале с довольной, улыбающейся физиономией.
- Ну? - спросил отец, загораживая ладонью, как щитком, глаза от стоявшей
возле него настольной лампы. - Грех с души, душа на место?
Володя уже расстегнул пальтишко: под ним алел пионерский галстук.
Глава VII. НАУЧНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ
Это случилось вскоре после того, как Ефим Леонтьевич выполнил свое обещание
и сводил весь класс в лапидарий.
Удивительные вещи открылись перед маленькими экскурсантами во время
посещения музея. Прежде всего оказалось, что название "лапидарий"
происходит от слова "ляпис", что по-латыни обозначает "камень".
Поразительное дело: сколько раз Володя и его товарищи лазили по склонам
Митридата, видели серые рубчатые колонны музея, иногда, разглядывая
картинки в учебнике старших классов, находили на страницах изображения
зданий с такими же колоннами и удивлялись, сколько везде было лапидариев. А
оказалось, что музей в их городе по архитектуре своей скопирован со
старинного греческого храма Тезея и внутри него хранятся источенные
временем каменные плиты, надгробия, драгоценные для ученых, знаменитые на
весь мир.
Самые озорные притихли, когда Ефим Леонтьевич вместе с руководителем музея
- смуглым и светлоглазым человеком с седыми, коротко подстриженными усиками
- повел ребят мимо монументов, гробниц, каменных ванн и плит, огромных
кувшинов - амфор и пифосов, внутри которых можно было бы поместиться целому
пионерскому звену. И странно было думать, что все эти вещи сделаны руками
людей, которые жили тут же две с лишним тысячи лет назад. Диковинные
украшения, искусно вырезанные на камне цветы, узоры, боги, галеры,
изображения грифонов (львов с орлиными головами), фигуры воинов, угловатые
греческие буквы, обломки каменных скамей - все это хранило следы давно
прошедших веков, когда Керчь была еще Пантикапеем, а Камыш-Бурун звался
очень смешно - Дия-Тиритака. Но и тогда, в те далекие времена, в
каменоломнях добывался светлый ракушечник, и из него строили города, дома и
храмы. Из того же камня и теперь был выстроен город.
Володя осторожно обходил ноздреватые полустершиеся камни, каждый из которых
имел свою тысячелетнюю историю, а Ефим Леонтьевич рассказывал о древних
войнах, от которых дрожали камни Пантикапея, о жестоком царе Митридате, имя
которого приняла гора, где теперь стоял музей. Рассказал Ефим Леонтьевич о
солнцеголовом Савмаке - отважном вожде восставших в Пантикапее скифских
рабов, которые сделали его, тоже раба, своим царем. Держава Савмака
простиралась почти на весь Босфор, но Савмак пал в неравной борьбе с
Митридатом.
Володя сразу возненавидел Митридата... Но тут он узнал, что почти в те же
годы один из римских полководцев, которые назначались сенатом Рима для
борьбы со Спартаком, не мог прибыть по назначению, потому что воевал с
Митридатом. После этого Володя кое-что простил владыке Боспорского царства,
который хоть немножко помешал римлянам в борьбе со Спартаком.
Так открывались в мире какие-то ошеломляющие связи, о которых Володя даже и
не подозревал раньше, как ни задумывался он, когда был совсем маленьким,
над связью, что существовала между градусником в детском саду и пометкой
отца в каменоломнях...
Глядя на высеченные в камне буквы, Володя опять вспоминал про закрытое
теперь подземелье, где осталась на камне памятка, вырезанная отцом в дни
его славной молодости. "Вот так когда-нибудь тоже вырежут тот камень,
положат в лапидарии, придут люди и прочтут: "Н. Дубинин, И. Гриценко,
1919". И увидят люди звезду о пяти концах. И поймут, какие храбрецы бились
в камнях в 1919 году нашей эры..."
Володе понравилось, что сотрудник музея говорил о прошлом так, будто он сам
только что был во владениях Митридата, беседовал с рабами, пробовал вино из
амфор, зажигал светильники, присутствовал при ссоре Митридата с сыном...
И хотя на сотруднике музея была серая толстовка, из кармана которой торчал
карандаш, а на ногах сандалии "Скороход", верилось, что он бы не заблудился
на улицах Пантикапея и в случае чего дотолковался бы с древними, и Савмак
или сам Спартак приняли бы его как своего человека. А когда он рассказал,
что высокое плоскогорье и гребень холмов, начинающийся вершиной Митридата,
тянутся до самой Феодосии, где сейчас идут раскопки, Володя сразу решил,
что необходимо посмотреть и эти раскопки, и где кончается гребень, идущий
от Митридата. Однако когда он сказал об этом Ефиму Леонтьевичу, тот
объяснил, что поездка такая - дело хлопотливое, отнимет немало времени, и
если уж предпринимать ее, то разве только в дни каникул. Да и надо еще
сначала кое-что пройти в классе по учебнику, прежде чем пускаться в
археологию.
Но Володя не любил откладывать исполнение своих замыслов надолго. Через
день у него дома состоялось совещание с Мишей Донченко и Аркашей
Кругликовым. Донченко "огласился сразу, услышав план Володи, но тихонький
Кругликов стал говорить, что ему потом влетит дома. Кроме того, ни у него,
ни у Донченко не было денег на поездку.
- Эх, люди вы! - рассердился Володя. - Люди для науки ничего не жалели, а
вы... "дома влетит, денег нет"! Скопидомы!.. Ладно, я вас везу.
- Как так - везешь?
- Очень просто. На свой счет.
Володя подошел к своему столу и снял с него гипсовую копилку, отлитую в
форме зайчика. Копилку эту подарила Володе Алевтина Марковна при его
поступлении в школу, когда она ему пожелала "громких успехов, тихого
поведения, сундук денег, золотой берег, сто рублей на мелкие расходы".
Тогда же она взяла с Володи слово, что он будет терпеливо копить деньги,
бережно хранить копилку и не отобьет донышко раньше чем через три года.
Володя поднес копилку к уху и потряс ею. В зайчике зазвенело, забренчало,
затукало.
- Слышали?
И мальчики долго трясли копилку, по очереди припадая к ней ухом, чтобы
убедиться, как велик капитал, бренчавший в зайчике.
- Я даже и сам не знаю, сколько у меня там. Я хотел на часы накопить к тому
году. Ну, раз решил - не жалко.
- Володя, может, не стоит? - попытался остановить его Аркаша Кругликов.
Самовольная экскурсия в Феодосию не слишком его радовала. Дома Аркашу
держали строго. Но авторитет Володи был для него тоже непререкаем.
Более спокойный и расчетливый Донченко с недоверием прислушивался к
бренчанию копилки. Он знал, что Володя всегда готов по первой же просьбе
дать "насовсем" карандаш, краски, одолжить буравчик, снабдить товарища
гвоздями, шпагатом. И все-таки ему казалось невероятным, чтобы человек
просто так, ради чистой науки, отдал все свое состояние, накопленное,
должно быть, путем лишений и отказа себе во всем, даже в мороженом...
- И не жалко тебе? - спросил он.
- А чего жалеть?
Володя поднял зайчика, перевернул его вниз ушами, схватил молоток со стола
и ударил по задку. Плоское гипсовое дно копилки сразу зазияло черным
отверстием. Володя перевернул зайца, и на стол посыпались медяки и серебро
- все бренчащее, сверкающее содержимое копилки.
- Вот другой разговор! - обрадовался Володя. - А то я пробовал через
щелочку добывать - уж и проволокой доставал и вытряхал... Ну, иногда
выскочит гривенник - и всђ. А тут, по крайней мере, разом.
Все трое склонились над Володиным богатством. Принялись пересчитывать.
Оказалось, что Володя накопил, начиная с первого класса, шестьдесят один
рубль тридцать пять копеек.
- Живем! - торжествовал Володя. - За такие деньги в Москву съездить можно,
не только в Феодосию. Верно?
Решено было, что в ближайшее воскресенье Володя по поедет в Старый
Карантин, отпросится из дому к ребятам, а те скажут, что идут к нему, и все
вместе отправятся на вокзал, а оттуда поездом в Феодосию, чтобы посмотреть,
как выглядит Митридат с той стороны.
Сделали так, как задумали. В воскресенье Володя отправился пораньше на
вокзал и купил на свои собственные деньги три билета до Феодосии. Потом он
стал ждать Донченко и Кругликова на условленном месте. Ребят долго не было,
и Володя уже стал беспокоиться - не помешало ли им что-нибудь. Он вышел к
подъезду, чтобы посмотреть, не идут ли товарищи, и наткнулся прямо на
Алевтину Марковну.
- Вовочка! Ты зачем тут! - удивилась соседка.
- Да тут по одному делу...
- Ах, скажите, какие уже секреты! Я вижу, ты все ходишь, на часы
поглядываешь. Кому это ты свидание назначил?
А Донченко и Кругликов уже стояли в стороне и делали знаки, торопя Володю,
подзывая его к себе. С перрона донесся пресный, словно слежавшийся между
двумя жестянками голос репродуктора: "Поезд на Феодосию отправляется со
второго пути через три минуты..."
- Ну, счастливо вам, Алевтина Марковна! - выдавил из себя Володя. - Я
пошел, а то ждут меня...
Алевтина Марковна, несмотря на свою толщину, с необыкновенной быстротой
стала оглядываться по сторонам:
- Где? Кто? Кого ждешь, кто ждет?..
- Едем, что ли, Вовка! - закричал простодушный Донченко. - Что ты там
встал, поезд сейчас отойдет!
- Поезд? Какой поезд? Ты куда это собрался, Вова? А мне ничего не
известно!..
Видя, что от нее не отделаться, Володя отрезал:
- Чего вы удивляетесь? У нас историческая экскурсия. Мы едем в научную
экспедицию. На раскопки... Вот Миша, Аркаша и я.
- Впервые слышу! Странно, живу за стенкой и ничего не знаю. Очень
интересно! Мама, надеюсь знает?
- Ну, ясно, знает, - отчеканил Володя. - До свиданья, Алевтина Марковна!
- Стой, стой, Вова!.. По глазам вижу, что врешь!
Уже отбежавший было Володя обернулся и медленно подошел к Алевтине
Марковне. Маленький, с огромными сверкающими глазами, презрительно выпятив
пухлую нижнюю губу, он стоял перед дородной соседкой, поглядывая на нее
так, как будто смотрел не снизу вверх, а по крайней мере с высоты
Митридата.
- Вы, по-моему, знаете уже, Алевтина Марковна, что я никогда не вру. Раз я
сказал, что мама знает, значит, так и есть. Всего вам!..
И, резко повернувшись на месте, Володя побежал к своим друзьям.
А паровоз уже рявкнул, шумно задышал, словно наспех заучивал: "У!.. Эф!..
Ха!.. Це! Че! Ша! Ща!.. " Потом затопал на месте всеми колесами, шваркнул
по перрону струей пара, поднатужился, вагоны передали что-то друг другу - и
поезд тронулся. Мальчики едва успели вскочить в последний вагон.
- Билеты у вас есть? - спросил проводник в тамбуре.
Володя торжественно предъявил три твердых картонных билета с красным
просветом посередине и круглой дырочкой в центре.
Мальчики долго разглядывали билеты, смотрели их на свет, читая буквы и
цифры, пробитые компостером.
- Тебе правильно дали? - беспокоился Донченко.
- Уж можешь не беспокоиться. Что я, в первый раз, что ли? Я уж и в Москве
был и в Мурманске.
Хотя Володя и держался начальнически, на душе у него было беспокойно.
Во-первых, еще как все это пройдет дома? Хорошо, что хоть отец ушел на два
дня в рейс... А во-вторых, кто знает... может быть, его надули с билетами;
видят, что парень собрал одну медяшку... Кассирша
...Закладка в соц.сетях
