Жанр: Детская
Микророманы
...умы отравлены. Остатки догнивают, и само
существование России под сомнением. Скоро от отечественной цивилизации
ничего не останется. А мальчик в этой дыре читает.
Сергею Сергеичу вдруг пришло в голову открытие, которым нельзя ни с кем
поделиться. Может, великая историческая миссия нас, коммунистов, в том и
состоит, что мы превращаем культуру в макулатуру, произведения — в
удобрения, блага цивилизации — в дерьмо? Цель нашего появления на земле --
выжечь поле после собранного урожая. Ну, а потом? Вырастут на этой почве
новые культурные растения или один бурьян? Может, и навоз нами заражен? Но
ведь мальчик-то читает все подряд. Значит, в голове его что-то сохранится
для потомков. Если, конечно, он не собьется с пути. Но он обязательно
собьется. Обязательно! Деться некуда. Тупик.
Прочитанные книги Никольский понес к стойке, чтобы взять последнюю
порцию.
— Хочу с вами попрощаться,--шепотом сказала Роза.--Я работаю до двух,
а вы завтра уезжаете.
— Хм... А что, если...
— Если что?
— Что, если нам пообедать вместе?
Сказал небрежно, как бы невзначай, чтобы самому не обидеться, если она
откажется.
— Сейчас или?..
Тут он взял быка за рога.
— Немедленно!
— Тогда выйдем из библиотеки отдельно, ладно? Ждите меня возле
магазина "Дары природы", это рядом.
— Вы — прелесть, я сразу догадался,--сказал он.
— А вы — бесчестный соблазнитель. Сдавайте книги, я вам поставлю
штамп на выход.
В витрине магазина "Дары природы", который он углядел сразу, стояло
облезлое чучело оленя с хорошо сохранившимися рогами. Над чучелом висел
яркий плакат: могучий профиль Ленина с алым бантом на груди. Текст гласил:
"Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи". Сергей Сергеич прижался к
витрине, чтобы его не толкали прохожие, и смотрел в сторону библиотеки. Он
поймал себя на том, что волнуется, как молодой. Даже подумал: а вдруг она
передумает? Но она тут же появилась, торопливо стуча каблучками по неровному
асфальту.
— Заставила вас ждать? Пришлось убрать книги...
— Мадам, где в этом городе можно по-человечески пожрать?
— Нигде, поверьте! Пригласила бы вас домой, но у меня коммуналка, и
все соседи в ней злобные сплетники.
— Тогда пошли ко мне в гостиницу. Уж что-нибудь в ресторане
"Интуриста" дадут, а? Он вынул из кармана пятерку, распорядительным жестом
остановил первую попавшуюся "Волгу", открыл дверцу и протянул деньги
водителю.
— Дружище, подбрось нас до отеля, здесь чуток.
— Вы с ума сошли, так швыряться деньгами,--прошептала она ему на ухо,
когда они уселись на заднее сиденье.
Он приставил палец к ее губам. От нее пахнуло хорошей пудрой, он
вдохнул этот запах глубоко, как наркоман, готовящийся перейти в другое
измерение. Даже зажмурил глаза и мурлыкнул.
В ресторане было битком. Сергей Сергеич узнал у гардеробщика, где
кабинет директора, и, чуть приобняв Розу за талию, попросил ее минуточку
обождать. У директора были посетители. Пробравшись сквозь них, Никольский
обогнул стол и тихо сказал на ухо директору, что он из ЦК КПСС. Это
произвело некоторое впечатление. Тогда Сергей Сергеич попросил в виде
исключения подать ему обед на две персоны в его обкомовский люкс номер
триста один.
— Пришлите официанта посообразительней,--попросил Никольский.--Мы с
ним найдем общий язык.
Он вернулся к Розе. Она красиво сидела в кресле, положив ногу на ногу.
— Пошли?
— Пошли,--немедленно согласилась она.--А куда?
— Ко мне. Пообедаем в номере.
— И вы полагаете, что это прилично для девушки из хорошей семьи?
— Вполне.
На третьем этаже он отпер дверь и элегантным жестом пригласил Розу
войти.
— Батюшки, какой номер!--воскликнула она, обегая обкомовский люкс. --
Сколько же здесь комнат? Гостиная, кабинет, спальня. А эту дверь можно
открыть? Ах, ванная! И вся эта роскошь для вас одного?
Все еще стоя в дверях, он великодушно улыбался.
— Наши враги называют нас номенклатурой,--скромно сказал он, проходя в
гостиную.--Мы себя тоже... Глупо отказываться от благ, которые положены, не
так ли? Будете аскетствовать, все равно их растранжирят другие. А вот и
официант.
Они кратко обсудили, что вкусней. Даму спрашивать было бессмысленно:
она только кивала. Сергей Сергеич заказал по максимуму.
— И, конечно, бутылочку "Столичной" с морозцем,--он вынул две крупных
купюры.--Сдачи не надо.
— Будете довольны,--сказал официант.--Я за приготовлением лично
прослежу.
Через двадцать минут они с Розой уже обедали, сидя на диване перед
маленьким журнальным столиком. Никольский специально распорядился поставить
поднос с шашлыками сюда, чтобы сесть рядом.
— Выпей с нами,--демократично предложил он официанту.
Третьей рюмки не было, и официант, не упрямясь, налил себе четверть
стакана.
— Мы с женой первый раз в вашем городе,--продолжал Никольский
конструировать ситуацию, чтобы не затягивать дела.--Город, я бы сказал,
хороший.
— Жить можно,--послушно согласился официант.
— Ну, за ваш город и за мир во всем мире!--Сергей Сергеич смотрел на
Розу.--Давайте — до дна!
Она выпила легко, безо всякого ломания, и ему это понравилось. Официант
пожелал приятного аппетита и исчез. Они выпили еще по рюмке, не закусывая. И
тоже легко. Никольский встал и запер дверь.
— А вы большой умелец,--погрозила она ему пальцем и засмеялась.
— Если честно тебе признаться, Роза, я просто оболтус,--сказал он
по-домашнему.--Прав мой приятель биолог Кузин, который сам себе сочинил
эпитафию. Хочешь, почитаю?
Прохожий! Здесь покоюсь я.
Ты слышал про такого?
Я дар земного бытия
Растратил бестолково.
Я был, к несчастью своему,
Обласкан муз любовью
И даже угодил в тюрьму
За склонность к острословью.
Курил табак, любил собак,
Они меня тем паче.
Прохожий! Ты живи не так,
А как-нибудь иначе. — Иначе как?--задумчиво спросила она, когда они проглотили еще по
рюмке и начали есть.--Если б кто объяснил...
— Иначе?--он вспомнил, что хотел рассказать ей давеча в библиотеке, но
забыл.--Старуха-графиня, о которой ты мне рассказывала, жила иначе. Кстати,
я ее нашел.
— Нашли?!
— Сам бы не смог. На лекции ко мне полковник из органов с каким-то
вопросом подошел. И я попросил его эту женщину разыскать. К сожалению, нашли
не ее, а коммуналку, где она жила. Я туда съездил. Соседи похоронили старуху
год назад. В ее комнате оказались старинные бумаги, письма, книги,
фотографии и другое, как сказали соседи, разное барахло. Несколько сундуков,
сто семьдесят шесть килограммов.
— Даже вес знаете?
— Соседи взвесили на пункте приема макулатуры. А еще, говорят,
портретов маслом много было, свернутых в трубки, без подрамников. В бумажную
макулатуру их не взяли, так они в помойку побросали. Опять смешно, да?..
— Еще как!--согласилась Роза.--А могила?
— Ты просто читаешь мои мысли. Поехал я на кладбище. Могила графини
провалилась, крест упал. Дал денег могильщику, и он при мне вкопал крест.
Сергей Сергеич налил себе и ей еще водки, сам выпил безо всякого тоста
и стал молча жевать. Роза тоже молчала, вдруг смутившись. Сказать ему, что
она несколько лет ходила к старухе? Та ей давала кое-что почитать у себя
дома. И снова прятала. А когда Роза пришла в очередной раз, графиню уже
похоронили, а комнату заселили очередниками. Розе и в голову не пришло, что
этот ответственный партийный человек потащится искать графиню.
— Судьба-копейка,--сказал он и еще выпил.
— Прохожий! Ты живи не так, а как-нибудь иначе,--повторила она
задумчиво.--Хотела бы я жить иначе. Например, как старая графиня.
— А может, не надо?
— Может... Но получается, что я все время надеюсь на "не так" и
чего-то жду. А когда есть возможность сделать "не так", не делаю.
— Никогда?
Роза захохотала немного искусственно.
— Почти... И опять жду.
— Вообще или конкретно?--он испытующе смотрел ей в глаза.
От ответа зависел его следующий шаг.
— Сейчас — конкретно.
Став вдруг серьезной, она резко выплеснула остаток водки на пол, встала
и прошлась по комнате, чуть пошатываясь.
— Чего же ты ждешь?--осторожно спросил он.
Она вплотную подошла к нему, сидящему на диване с ножом и вилкой,
резким движением сняла с него очки и разглядывала его сверху вниз.
— Странный у вас цвет глаз,--сказала она, закончив
обследование.--Вернее, странно, что у ваших глаз нет цвета... Скорей,
пожалуйста?
— Что — скорей?--не понял он.
— Оболтус! Скорей поцелуйте, пока я не передумала.
Никольский привык выполнять указания сверху и неуклюже поднялся с
дивана.
Светлая щель между шторами на окне потемнела, когда Сергей Сергеич
приподнял голову с подушки. Свернувшись калачиком, Роза спала рядом.
Нормальная женщина, благодарно подумал он: полная отдача души и тела,
никаких кривляний или претензий. Столько раз слышал о преданности еврейских
жен и никогда не испытал на себе. Сам русак из русаков, и все мои жены были
чистыми русачками. Значит, муж у нее уехал в Америку. Она отказалась. Когда
надумала, они уже развелись.
А что, если... Внезапно он положил ей руку на талию, притянул к себе и,
чтобы разбудить, поцеловал. Она распрямилась и прижалась к нему, улыбаясь
счастливой и беспечной улыбкой, как девочка, которую осчастливили поцелуем
первый раз.
— Послушай,--сказал он.--Что если мы поженимся?
— Ты с ума сошел!--она тоже перешла на ты.--Ни за что!
— Нет, восприми меня серьезно. Серьезно! Женимся и укатываем в
Израиль, в Америку, в Австралию, к черту, к дьяволу, куда выпускают, лишь бы
туда, где нет истории КПСС. Даже если ты еще любишь мужа, то вывези меня с
собой к нему!
— Я его давно не люблю, но что ты там будешь делать, оболтус
несчастный?
— Что угодно, только не то, что здесь. Например, стричь газоны. Буду
косить траву!--громко выговорил он.
— Траву?--переспросила она, проснувшись.
— Какую траву?--не понял он.
— Вы только что сказали: "Буду косить траву..."
Весь предыдущий разговор состоялся у него в подкорке, и только "буду
косить траву" вырвалось вслух.
— Я мечтал,--сказал он.
— О чем?
— Чепуха...
— Который же теперь час?--она вдруг испугалась.
— Половина десятого, детское время.
— Боже, в десять, к закрытию, я должна забежать в библиотеку.
— Зачем?
— Нужно. Отвернитесь, я оденусь.
— Не отвернусь. Я хочу посмотреть.
Собрав свои одежки, раскиданные по полу, она убежала в ванную. Он
встал, тоже оделся. На диване лежала ее сумочка. Он оглянулся на дверь
ванной, вынул из кармана конверт, опустил его в сумочку и защелкнул ее.
Потом оделся и сел в кресло.
Она появилась в двери ванной, продолжая взбивать руками волосы.
Деловито спросила:
— Посмотрите на меня. Все в порядке? А то я еще не в своем уме.
— Ты в абсолютном порядке. Пилотаж высшего класса.
— Правда? Спасибо. А вы как?
— "Он достиг высшего счастья на земле: отсутствия всяких желаний". Это
цитата, римский историк Тацит.
Желаний у него не было. Но и особого счастья он тоже не ощущал.
— Прощайте, профессор.
— Я тебя провожу.
— Ни за что! Здесь близко, десять минут. Я сама себя провожу.
Она тихо притворила за собой дверь.
Он постоял минуту, колеблясь, догнать ее или остаться, и махнул рукой.
Слил из бутылки в рюмку остаток водки и опрокинул ее в рот. В пиджаке, при
галстуке, в ботинках завалился в кровать и мертвецки провалился в сон.
¶4.§
Разбудил его почтительный стук в дверь. Никольский долго этого стука не
слышал, потом, соображая, что к чему, с трудом продрал глаза. За окном
рассвело. Он встал, пошатываясь, поглядел на себя в зеркало, пятерней
причесал шевелюру, погасил в коридоре свет, который горел всю ночь, и отпер
дверь.
— Доброе утро, Сергей Сергеич!
Это был молодой инструктор из обкома с поручением проводить лектора ЦК
в аэропорт.
--Не разбудил я вас?--бодро тараторил он.--Как спалось на нашей
гомельской земле?
— Отлично, спасибо.
— Не буду вам мешать. Собирайтесь, жду внизу, в машине. Возьмите себе
на заметочку, что времечко нас поджимает. Может, мне в обком позвонить, чтоб
задержали рейс до вашего прибытия?
— Не надо, успеем.
Придется быстро спуститься. Если удастся, выпить кофе в аэропорту, а
побриться и умыться — в самолете. Он поднял с ковра лежавшую бутылку водки.
Хотя бы глоток, чтоб не трещала голова. На дне не осталось ни капли. Сергей
Сергеич стал бросать пожитки в открытый чемодан.
В черную "Волгу" с двумя нулями он сел молча. Быстро покатили в
аэропорт. Инструктор оказался говорливым — видно, был натренирован
сопровождать начальство.
— В обкоме очень высокого мнения о вашей лекции. Много вы сказали
такого, о чем мы только догадывались. Ну и реальные перспективы...
Никольский кивнул, рассеянно глядя в окно.
— Работать в новых условиях становится, конечно, трудней,--продолжал
инструктор.
— Трудней,--кивнул Никольский.
— Но зато интересней,--сказал инструктор.
— Интересней, правильно,--подтвердил Никольский.
Инструктор поднес чемодан Сергея Сергеича к стойке для регистрации
пассажиров. Рейс на Москву отправлялся вовремя. Они крепко пожали друг другу
руки.
— Счастливого полета. Приезжайте к нам еще!
Зарегистрировав билет, Никольский хотел войти в дверь, за которой
прозванивали и просвечивали багаж и тело.
— Вам без проверки,--сказала дежурная.--Во-он там, через комнату для
депутатов Верховного Совета.
Это была еще одна, совсем незначительная привилегия. Тут Сергея
Сергеича кто-то потянул за рукав.
— Здрас-сте! Вот, вам просили передать...
Перед ним стоял мальчик с чубом, зализанным теленком. Никольский сразу
его узнал. Мальчик протягивал сверток — что-то завернутое в газету. Сергей
Сергеич пожал плечами.
— От кого?
— От мамы.
— А кто мама?
— В библиотеке работает.
— Роза?
— Ага...
Только теперь до него дошло.
— Что же это?
— Мама сказала, чтобы после поглядели, не сейчас. Ну, я пошел...
Никольский усмехнулся этой провинциальной сентиментальности: подарок на
память.
— Ладно. Спасибо. Привет маме. Желаю тебе прочитать все книги на
свете, как ты хочешь.
— Все книги не хочу. До свиданья.
Мальчик-то на нее похож, подумал он. Сразу мог бы догадаться.
Сверток оказался тяжелым. В самолете, едва усевшись в кресло, Сергей
Сергеич развязал веревочку и развернул газетную обертку.
У него на коленях оказались книги — три книги, автором которых
считался он сам, С.С.Никольский. Внутри обложек были наклейки с шифрами и
штампы Гомельской областной библиотеки.
— Ненормальная баба,--растерявшись, пробормотал он почти вслух, ни к
кому не обращаясь.--Зачем это мне? Нет, она точно ненормальная...
Тут на колени ему выпал из верхней книги служебный конверт с
отпечатанным в углу текстом: "Гомельский обком КПСС". Конверт был разорван,
и Сергей Сергеич его узнал. Никольский тут же вытащил из него две
пятидесятирублевки, которые он сам вчера вечером сунул в этом конверте Розе
в сумочку.
— Дура! Идиотка! Мудачка! Черт дернул связаться с такой кретинкой. Я
же хотел как лучше. Как лучше хотел...
На внутренней стороне книжной обложки был приклеен читательский
формуляр. Своих книг Никольский в библиотеке никогда не брал и теперь
рассматривал этот формуляр, неожиданно ему попавшийся. Бланк был чист. Как
же так? Неужели никто не заказал для прочтения? Ни один человек... Ведь
готовится уже второе издание...
Он заглянул в две другие книги в пачке. Формуляры были выписаны
аккуратно: "Номер читательского билета", "Дата". А дальше пустота. Ни один
читатель за все эти годы не востребовал его книг. Даже не раскрыл их,--вон у
всех края присохшие, как у новых, ни единой пометки, загнутой страницы --
ничего. Возмутительно!
Резко поднявшись, он стал пробираться по проходу между усаживающимися
пассажирами и сумками. По дороге он положил деньги в карман пиджака, а
пустой конверт сунул в книгу. Возле туалета Никольский в крайнем раздражении
остановился, готовый швырнуть все три книги в мусорный ящик. Ящика нигде не
было.
— Девушка,--обратился он к стюардессе средних лет.--Куда здесь, черт
побери, выбрасывают мусор?
Стюардесса посмотрела на него с удивлением, но поняла, что это не
рядовой пассажир.
— Давайте ваш мусор, я сама отнесу.
Растерявшись, он спрятал книги за спину.
— Не стоит беспокоиться,--пробормотал он,--я просто так, к слову,
спросил.
Никольский вернулся на свое место, повертел в руках книги и, не
придумав куда их деть, принялся остервенело заталкивать в портфель, который
и без того был изрядно набит.
1963, Москва --
1988, Остин, Техас.
Юрий Дружников.
Мой первый читатель
Микророман
---------------------------------------------------------------
© Copyright Юрий Дружников, 1982
Распространялся в Самиздате. Впервые опубликован: "Новое русское
слово", Нью-Йорк, 12 и 19 августа 1994.
---------------------------------------------------------------
¶1.§
Позвонила незнакомая женщина, судя по голосу, пожилая. По имени себя не
назвала, сказала, что ее муж велел со мной встретиться. Я осторожно
поинтересовался, а кто, собственно, ее муж. Она ответила, что скажет потом.
Пригласил ее к себе, но она отказалась: лучше на улице. На другой день мы
увиделись на площади Революции возле лестницы, ведущей к ГУМу.
Была она с меня ростом, а я не маленький. Возраст неведом, лицо без
краски. Из породы худощавых старух, для которых время остановилось. Под
маленькими бесцветными глазами мешки: может, что с почками.
— Давайте отойдем в сторонку, чтобы не толкали,-- предложил я.
— Нет, тут лучше,-- твердо возразила она.-- В толпе нас не так видно.
Глаза у нее бегали, и я подумал было, что у нее, может, не совсем в
норме психика. Но она словно прочитала мою мысль.
— Не бойтесь, я в здравом уме. Очень даже в здравом.
— Не сомневаюсь,-- я старался ее успокоить.-- А в чем все-таки дело?
— Муж велел передать вам вот это,-- оглянувшись, не следят ли за ней,
она протянула сверток.-- Конечно, лучше бы это уничтожить от греха подальше.
Но он так пожелал. Боюсь я не выполнить последней его воли.
Приняв сверток, я тоже инстинктивно оглянулся.
— Да кто ваш муж-то? И сам он где?
— Умер. Неделю назад.
— Извините... А я знал его?
— Он говорил, вы вместе работали.
— Не сказал, где?
— Как же — в газете. Он был у вас цензором, то есть, я хотела
сказать, уполномоченным Главлита.
— Цезарь Матвеич? Боже ты мой! Замечательный был, добрейший человек,--
безо всяких колебаний кривил я душой.-- Все его любили.
Наверно, в голосе моем было недостаточно искренности.
— Он был абсолютно честный и порядочный,-- резко сказала она.-- Так
получилось, что он попал в эту организацию. Не его вина.
— Конечно,-- согласился я.-- В общем-то, мы все занимались одним
делом. А что в свертке?
— Не знаю,-- ответила она.-- То есть что это я несу? Знаю, разумеется:
это его, ну, как бы сказать, записки.
— Воспоминания?
— Не совсем. Сперва это был его личный производственный дневник. Но
после... После он говорил, что все стало смотреться иначе и что эти записи
его реабилитируют перед... Она смутилась, умолкла.
— Реабилитируют?-- переспросил я.
— В общем, чтобы внуки о нем плохо не думали. Поэтому приказал, чтобы
вы делали с записками все что захотите. Я была против, у нас ведь дети, у
них все благополучно. Мало ли что? Но дети тоже решили, как он... Что вы все
вертите сверток в руках? Спрячьте в портфель!
Я послушно спрятал. Нам все-таки пришлось отойти в сторону, потому что
нас толкали. У музея Ленина мы постояли еще несколько минут. Она спокойно,
сказал бы, даже отстраненно (что делало ей честь) поведала о том, как
закончил свои дни ее муж.
— Он хорошо умер, быстро...
Я никогда до этого не слышал, чтобы так говорили о близком человеке:
"Хорошо умер".
— Как это "хорошо"?-- спросил я.
— Тихо. Не мучился, как другие. Сердце — и все. Всем бы так... А вы
когда это... туда?
— Уехал бы сегодня, да не выпускают.
— Выпустят!-- убежденно сказала она.
— Могу я вам позвонить, когда прочитаю?
— Разве у вас имеется наш телефон?-- опять встревожилась она.
— Нету, но...
— Ну,-- заспешила она,-- это ни к чему. Я вам все отдала. Желаю, чтобы
у вас все получилось, как задумали!
Резко повернувшись, она ушла.
¶2.§
Держась за поручень в вагоне метро, я прикрыл глаза, и передо мной
возник Цезарь Матвеич Цукерман. Или Цензор Матвеич, как звала его вся
редакция. Еще он был Цензор Цезарь, сокращенно Це-Це. Был также эвфемизм
"Заведующий тем, чего нельзя". Некоторые звали его просто Цука. А главный
фельетонист Аванесян в узком кругу величал его "наш советский Сахаров".
Цукерман был грузным, неторопливым, непременно учтивым человеком.
Напоминал он главбуха. Всегда ходил в черных нарукавниках поверх коричневого
пиджака. В волосатых руках держал термос, из которого наливал чай по глотку.
Еще помню его раздражающую привычку то и дело подтягивать галстук под свой
двойной подбородок, будто он сейчас выйдет на трибуну или готовится войти в
кабинет к высокому начальству.
— Это он хочет сам себя удушить за содеянное,-- ворчал Аванесян,
которому доставалось от цензора чаще других.
Честили его при каждом удобном случае, за глаза, конечно. Обвиняли в
том, в чем лично он был виновен ничуть не больше всех нас и многих прочих.
Лицом к лицу, однако, весь штат, включая главного редактора и замов
(нештатным сотрудникам с ним разговаривать не полагалось), держал с ним
дистанцию. Или цензор держался с нами особняком.
Нельзя сказать, что его боялись,-- он был исполнитель низшего звена.
Ничего разрешить он по статусу своему не мог. Но он мог воспрепятствовать.
Как от врача-онколога, от него в любой момент можно было ждать неприятности.
С ним редко спорили, ибо шанс доказать что-либо был равен нулю. За ним
стояла могучая и таинственная организация, которая называлась Комитетом по
охране гостайн в печати. Ведомство это знало все, чего нельзя, даже,
вероятно, знало то, что можно, и это абсолютное, неизвестно как добытое и
кем узаконенное ведение, эта невидимая всесильная власть над умами пишущих и
читающих, вызывали к представителю данного ведомства почтение. Может,
трепет. Может, страх. А скорей всего, то, и другое, и третье вместе взятое.
Все происходящее в мире на языке Цезаря Матвеича называлось
"сведениями". Сведения он делил на устные и письменные. Устные он любил,
включая анекдоты. Громко и заразительно смеялся, прямо-таки трясясь от смеха
и вытирая слезы, что доставляло рассказчику несомненное удовольствие,
побуждая вспомнить что-нибудь еще более солененькое. И — панически боялся
всего, что написано или набрано.
Если возникала опасность, о которой вы не подозревали, рот его суровел,
глаза холодели, становились зорче. Он шумно и долго втягивал воздух через
ноздри, будто стремился запастись им аж до светлого будущего. Конечно, оно
было не за горами, но все же лучше запастись. Казалось, сейчас он достанет
специальный инструмент, какой-нибудь инфракрасный бинокль, чтобы разглядеть
насквозь не только текст, но и вас. Он действительно вытаскивал большую лупу
и, если какая-нибудь буква в самых ответственных словах, вроде "Ленин",
"Брежнев" или "Политбюро", отпечаталась не полностью, долго вертел набор под
увеличительным стеклом, разглядывая его так и эдак, проникая в тайный смысл
неясного знака.
— В каждой букве заложена опасность контрреволюции,-- говорил он на
совещании и, видя улыбки присутствующих, добавлял: — Каждая буква — это
бомба. Это я вам говорю со всей ответственностью, я, ваш советчик и друг.
— Но как же нормально работать в такой взрывоопасной обстановке?--
спрашивал кто-нибудь.-- Мы же не саперы.
— Недоумевать не надо,-- назидательно отвечал он.-- Я скромный страж
интересов государства. Поскольку у вас с государством не может быть
конфликта, я защищаю от беды и вас.
В путевом очерке спецкора Шумского цензор Цезарь велел вычеркнуть, что
от Москвы до Ленинграда по шоссе 707 км.
— Чтобы американские шпионы заблудились,-- прокомментировал друзьям
Шумский.
Секретной была длина экватора земного шара.
— Это же стратегические данные,-- объяснял цензор.
Если возразить, что эта цифра есть в учебнике для четвертого класса, он
бы ответил: "Значит, там она согласована". Или: "Вчера это можно было
разглашать, а сегодня уже нельзя".
По поводу каждой цифры, факта, имени, события, каждого названия Цезарь
Матвеич требовал одного: визы соответствующего компетентного ведомства. А
когда ему пытались терпеливо объяснить, что по меньшей мере в отдельных
случаях это абсурдно, Цезарь Матвеич с улыбкой отвечал:
— До — я верю вам. Но после — с работы снимут меня.
Ему говорили:
— Чего вы трясетесь?
Он в ответ:
— Лучше трястись в теплом кабинете, чем от холода на улице.
Его стыдили:
— Ну вы и трус!
— По-вашему — трус,-- спокойно возражал он.-- А по мнению моего
руководства, я бдю.
"Бдю" в редакции стало нарицательным. Его афоризмы разносили по
отделам.
Однажды он произвел на свет мысль, которая, по-моему, имела
основополагающее философское значение для земной цивилизации. А может, и для
вселенной тоже.
— С точки зрения цензуры,-- высказался он,-- идеальная газета — это
бумага без текста.
— Может, хоть картинки?-- осторожно спросил я.
— Картинки — это уж
...Закладка в соц.сетях
