Жанр: Детская
Серебряные коньки
...тысячах свай, и они забиты в землю на
глубину семидесяти футов. Но что я хочу тебе показать - так это большую
картину, на которой изображено, как ван Спейк взрывает свой корабль...
Замечательная картина!
- Ван кто? - переспросил Бен.
- Ван Спейк. Неужели не помнишь? Битва с бельгийцами была в самом
разгаре, и, когда он понял, что они его одолеют и захватят в плен корабль,
он взорвал и его и себя вместе с ним, чтобы не сдаться врагу.
- А разве не ван Тромп взорвал корабль?
- Вовсе нет. Но ван Тромп тоже был храбрецом. Ему поставили памятник в
Дельфт-хавне - там, где пилигримы19 сели на корабль, чтобы отправиться в
Америку.
- Так. А что совершил ван Тромп? Ведь он был знаменитым голландским
адмиралом, да?
- Да, он участвовал в тридцати с лишним морских сражениях. Он победил
испанский флот и английский, а потом привязал швабру к верхушке мачты,
объявляя этим, что он вымел англичан - очистил от них море. Голландцы умеют
побеждать, братец ты мой!
- Замолчи! - вскричал Бен. - Привязал он швабру или нет, а все-таки
англичане победили его в конце концов! Теперь я все вспомнил. Его убили
где-то на нидерландском побережье в битве, которую выиграл британский флот.
Обидно, а? - лукаво добавил он.
- Хм! Куда это мы попали? - воскликнул Ламберт, чтобы переменить
разговор. - Слушай, все нас опередили... все, кроме Якоба. Ой, до чего он
толстый! Мы и полпути не пройдем, как он раскиснет.
Бену, конечно, было приятно бежать на коньках рядом с Ламбертом, который
хоть и был чистокровным голландцем, но воспитывался неподалеку от Лондона и
по-английски говорил так же свободно, как по-голландски. И все же Бен не
огорчился, когда капитан ван Хольп крикнул:
- Коньки долой! Вот и музей.
Музей был открыт, и в тот день вход в него был бесплатный.
Путешественники вошли, шаркая ногами: по обыкновению всех мальчишек,
которые, кажется, никогда не упускают этой возможности - так им нравится
слышать шорох своих подошв, скользящих по натертому полу.
Музей в Амстердаме - это просто картинная галерея, в которой можно
увидеть лучшие произведения голландских мастеров и, кроме того, около
двухсот папок с редкими гравюрами.
Бен тотчас же заметил, что некоторые картины здесь висят на щитах,
прикрепленных к стене шарнирами. Их можно поворачивать, как оконные ставни,
и рассматривать при наиболее благоприятном освещении. Это приспособление
очень помогло мальчикам, когда они любовались "Вечерней школой", маленькой
жанровой картиной Герарда Доу, так как оно позволило им оценить ее блестящую
технику: казалось, что картина освещена тем светом, что проникает в
изображенные на ней окна. Питер отметил также красоты другой картины Доу,
"Отшельник", и рассказал мальчикам несколько интересных анекдотов об этом
художнике, родившемся в Лейдене в 1613 году.
- Целых три дня писать ручку швабры! - удивленно воскликнул Карл,
отзываясь на слова капитана, который рассказывал о том, как необычайно
медленно писал Доу. - Да, брат, три дня. И, говорят, он потратил целых пять
дней, отделывая руку на одном женском портрете. Видишь, как удивительно ярки
и до мелочей выписаны все детали этой картины. Каждый день после работы он
тщательно закрывал свои неоконченные произведения, а краски и кисти прятал в
непроницаемые для воздуха ящики. Судя по всем рассказам, сама его мастерская
была закупорена, как шляпная картонка. Художник всегда входил в нее на
цыпочках и, кроме того, прежде чем начать работу, сидел неподвижно, пока не
оседала легкая пыль, поднявшаяся, когда он вошел. Я где-то читал, что его
картины кажутся еще лучше, если рассматривать их в увеличительное стекло. Он
так напрягал глаза, обрабатывая мелкие детали, что уже в тридцать лет был
вынужден носить очки. В сорок он видел совсем плохо и едва мог писать. Ему
нигде не удавалось найти такие очки, которые помогли бы ему видеть яснее.
Наконец одна бедная старая немка предложила ему попробовать ее очки. Они
пришлись ему как раз по глазам и помогли писать так же хорошо, как раньше.
- Хм! - негодующе воскликнул Людвиг. - Вот это мне нравится! А как же эта
старушка обходилась без очков, спрашивается?
- Ну, - рассмеялся Питер, - возможно, у нее были другие. Во всяком
случае, она уговорила художника взять ее очки. Он был так благодарен, что
изобразил на картине эти очки вместе с футляром и подарил ей. А старушка
отдала эту картину бургомистру, за что получила пожизненную пенсию и до
конца своих дней прожила безбедно.
- Ребята, - громким шепотом позвал Ламберт, - пойдемте посмотрим
"Медвежью облаву"!
Это была прекрасная картина работы Пауля Поттера, голландского художника
XVII века, писавшего замечательные произведения еще до того, как ему
исполнилось шестнадцать лет. Мальчиков она привела в восхищение, так как им
понравился ее сюжет. Они равнодушно прошли мимо выдающихся произведений
Рембрандта и ван дер Хельста, но восторгались одной плохой картиной ван дер
Венне, изображающей морской бой между голландцами и англичанами. Потом они,
совершенно очарованные, стояли перед портретом двух маленьких мальчуганов,
один из которых хлебал суп, а другой ел яйцо. По мнению наших
путешественников, главное достоинство этой картины заключалось в том, что
мальчишка, который ел яйцо, вымазал себе рожицу желтком, к величайшему
удовольствию зрителей.
Следующей картиной, удостоившейся их внимания, было прекрасное
изображение праздника святого Николааса.
- Смотри, ван Моунен, - сказал Вен Ламберту: - до чего хорошо написано
лицо этого малыша! Он как будто знает, что заслужил трепку, но надеется, что
святой Николаас еще не вывел его на свежую воду. Вот такие картины мне
нравятся: они как будто рассказывают целую историю.
- Идемте, ребята! - крикнул капитан. - Уже десять часов, пора в путь!
Они поспешили на канал.
- Коньки на ноги!.. Готовы? Раз, два... Эй! Где же Поот?
И правда, где же был Поот?
В десяти ярдах от них во льду только что была прорублена квадратная
прорубь. Питер заметил ее и, не говоря ни слова, быстро покатил к ней.
Остальные, конечно, последовали за ним. Питер заглянул в прорубь. И все
заглянули в нее, потом в тревоге уставились друг на Друга.
- Поот! - крикнул Питер, снова заглядывая в прорубь.
Полная тишина. Черная вода застыла недвижно; ее поверхность уже
затягивалась ледяной пленкой.
Ван Моунен вернулся к Вену с таинственным видом:
- Кажется, у него когда-то был припадок?
- О господи! Был, - ответил перепуганный Бен.
- Ну, значит, с ним, очевидно, снова случился припадок в музее.
Мальчики сразу догадались, что нужно сделать, и вмиг сняли коньки. У
Питера хватило присутствия духа зачерпнуть своей шапкой воды из проруби, и
все помчались в музей.
Они действительно нашли бедного Якоба в припадке... но это был припадок
сонливости. Мальчик лежал в укромном уголке галереи и храпел, как утомленный
солдат. Громкий хохот, вызванный этим открытием, привлек сердитого сторожа.
- Что тут происходит? - крикнул он. - Прекратите бесчинство! Эй ты,
пивной бочонок, проснись! - И он весьма бесцеремонно растолкал Якоба.
Как только Питер понял, что здоровью Якоба не угрожает опасность, он
поспешил на улицу -вылить воду из своей бедной шапки. Пока он расстилал в
ней носовой платок, чтобы уже обледеневшая подкладка не прикасалась к его
голове, остальные мальчики спустились по лестнице, таща за собой ошалевшего
спросонья и возмущенного Якоба.
Снова был отдан приказ отправляться в путь. Якоб наконец совсем
проснулся. Лед здесь был немного шероховатый и с трещинами, но мальчики не
унывали.
- По каналу побежим или по реке? - спросил Питер.
- Разумеется, по реке, - отозвался Карл. - Вот хорошо-то будет! Говорят,
лед на ней отличный всю дорогу. Только по реке гораздо дальше.
Якоб Поот тотчас же заинтересовался этими словами.
- А я стою за канал! - крикнул он.
- Ну что ж, побежим по каналу, - решил капитан, - если только все
согласны.
- Согласны! - крикнули мальчики довольно разочарованными голосами.
И капитан Питер помчался вперед, бросив:
- Отлично... За мной! Через час будем в Хаарлеме!
Глава XI
БОЛЬШИЕ МАНИИ И МАЛЕНЬКИЕ СТРАННОСТИ
Они катились во весь опор, как вдруг услышали грохот нагонявшего их
амстердамского поезда.
- Эй! - крикнул Людвиг, бросив взгляд на железнодорожное полотно. - Кто
обгонит паровоз? Ну-ка, давайте наперегонки!
Паровоз свистнул, должно быть возмущенный такой наглостью. Мальчики тоже
свистнули... и пустились во всю прыть.
Секунду ребята мчались впереди, во весь голос крича "ура", - только
секунду, но и это уже было кое-что. Успокоившись, они продолжали путь, не
торопясь и позволяя себе разговаривать и шалить. Иногда они останавливались
поболтать со сторожами, стоявшими на определенном расстоянии друг от друга
по всему каналу. Зимой эти сторожа очищают лед от мусора и вообще от всего,
что мешает движению. После метели они сметают со льда снежный пушистый
покров, прежде чем он станет твердым и красивым, как мрамор, но очень
неудобным для конькобежцев.
Порой мальчики настолько забывались, что шныряли между вмерзшими в лед
судами, стоявшими где-нибудь в затоне. Но бдительные сторожа быстро
выслеживали ребят и, ворча, приказывали им убираться прочь.
Канал, по которому мчался наш отряд, тянулся, прямой, как стрела, и таким
же прямым был длинный ряд голых, тощих ив, растущих на берегу. На той
стороне, высоко над окрестными полями, шла колесная дорога, проложенная на
огромной плотине, которую построили, чтобы не дать разливаться Хаарлемскому
озеру. Гладкий, как стекло, канал терялся вдали, и линии его берегов
сходились в одной точке. По льду катилось множество конькобежцев, буеров с
коричневыми парусами, кресел на полозьях и затейливых, легких, как пробки,
маленьких санок, управляемых палкой с зубцом на конце. Бен был в восторге от
всего, что видел.
Людвиг ван Хольп думал о том, как странно, что Бен, хоть и англичанин,
знает о Голландии так много. Судя по словам Ламберта, Бен знал о ней больше,
чем сами ее уроженцы. Это не очень нравилось юному голландцу, но вдруг ему
вспомнилось нечто, способное, по его мнению, ошеломить "Шона Пуля". Он
подкатил к Ламберту и с торжествующим видом крикнул:
- Расскажи-ка ему о тюльпанах!
Бен уловил слово "тульпен".
- Да-да, - горячо подхватил он по-английски, - тюльпаномания... Ты про
нее говоришь? Я не раз о ней слышал, но знаю обо всем этом очень мало.
Больше всего увлекались тюльпанами в Амстердаме, ведь да?
Людвиг досадливо крякнул. Слова Бена он понимал с трудом, но по его лицу
безошибочно догадался, что тот знает и о тюльпанах. К счастью, Ламберт и не
подозревал об огорчении своего юного соотечественника. Он ответил:
- Да, больше всего здесь и в Хаарлеме. Но этой страстью заразилась вся
Голландия, да и Англия тоже, коли на то пошло.
- Вряд ли Англия20, - сказал Бен, - но не знаю наверное, так как в те
времена меня там не было.
- Ха-ха-ха! Это верно, если только тебе не стукнуло двухсот лет. Так вот,
брат, ни до, ни после не было такого безумия. Люди тогда сходили с ума по
тюльпановым луковицам и ценили их на вес золота.
- Как? За луковицы давали столько золота, сколько весит человек? -
перебил его Бен, так широко раскрыв глаза от удивления, что Людвиг чуть не
подпрыгнул.
- Да нет! Давали столько золота, сколько весила луковица. Первый тюльпан
привезли сюда из Константинополя около 1560 года. Он вызвал такое
восхищение, что амстердамские богачи послали в Турцию за другими тюльпанами.
С тех пор ими начали безумно увлекаться, и это продолжалось много лет.
Тюльпаны стоили от тысячи до четырех тысяч флоринов за штуку, а одна
луковица, "Семпер Аугустус", была продана за пять с половиной тысяч.
- Это больше четырехсот гиней на наши деньги, - вставил Бен.
- Да, и я знаю это наверное - вычитал позавчера в книге Бекмана,
переведенной на голландский язык. Да, брат, вот это здорово! Все и каждый
спекулировали на тюльпанах - даже матросы с баржей, тряпичницы и трубочисты.
Богатейшие купцы не стыдились предаваться этой страсти. Люди покупали и
перепродавали луковицы, даже не видя их, однако наживали чудовищные прибыли.
Это превратилось в своего рода азартную игру. Одни богатели в два - три дня,
другие теряли все, что имели. Земли, дома, скот и даже одежду отдавали за
тюльпаны, когда у людей не было наличных денег. Дамы продавали свои
драгоценности и украшения, чтобы участвовать в этой игре. Все только о ней и
думали. Наконец вмешались Генеральные штаты. Люди начали понимать, какие
глупости они делают, и цены на тюльпаны пошли вниз. Уже нельзя было получить
долги, оставшиеся от сделок с тюльпанами. Кредиторы обращались в суд, а суд
отказывал им, объясняя, что долги, сделанные во время азартной игры, можно
не платить. Ну и время тогда настало! Тысячи богатых спекулянтов за один час
превратились в нищих. Как выразился старик Бекман: "Наконец-то луковица
лопнула, как мыльный пузырь".
- Да, и немалый это был пузырь, - сказал Бен, слушавший с величайшим
интересом. - Кстати, ты знаешь, что слово "тюльпан" происходит от турецкого
слова "тюрбан"?
- Что-то не помню, - ответил Ламберт. - Но это очень любопытно. Представь
себе лужайку, а на ней толпу турок, сидящих на корточках в своих пышных
головных уборах - тюрбанах... Настоящая тюльпановая клумба! Ха-ха-ха! Очень
любопытно!
"Ну вот, - мысленно проворчал Людвиг, - он рассказал Ламберту что-то
интересное о тюльпанах. Так я и знал! "
- Надо сказать, - продолжал Ламберт, - что тюльпановая клумба очень
напоминает толпу людей, особенно когда цветы кивают и покачивают головками
на ветру. Ты когда-нибудь замечал это?
- Нет, не замечал. Но меня удивляет, ван Моунен, что вы, голландцы, и до
сих пор страстно любите эти цветы.
- Еще бы! Без них не обходится ни один сад. По-моему, это самые красивые
цветы на свете. У моего дяди в саду при его летнем домике на той стороне
Амстердама есть великолепная клумба с тюльпанами самых лучших сортов.
- Я думал, твой дядя живет в городе.
- Ну да, но его летний домик, иначе говоря - павильон, стоит в нескольких
милях от города. А другой домик он выстроил на берегу реки. Мы прошли мимо
него, когда входили в город. В Амстердаме у каждого есть где-нибудь такой
павильон, если позволяют средства.
- И в них живут, в этих павильонах? - спросил Бен.
- Что ты! Конечно, нет! Это маленькие строения, и годятся они только на
то, чтобы летом проводить в них несколько часов после обеда. На южном берегу
Хаарлемского озера есть очень красивые летние домики. Теперь, когда озеро
начали осушать, чтобы превратить его дно в пахотную землю, вся их прелесть
пропадет. Кстати, мы сегодня прошли мимо нескольких таких домиков с красными
крышами. Ты, вероятно, заметил их. Помнишь - мостики, пруды, садики и
надписи над входными дверьми?
Бен кивнул.
- Сейчас у них не особенно красивый вид, - продолжал Ламберт, - но летом
они просто очаровательны. Как только на ивах появляются молодые побеги, дядя
каждый день после обеда отправляется в свой летний домик. Там он дремлет и
курит; тетя вяжет, поставив ноги на грелку, какая бы ни была жара; моя
двоюродная сестра Рика и другие девочки из окна удят в озере рыбу или
болтают со своими друзьями, когда те проезжают мимо на лодках, а малыши
возятся поблизости или торчат на мостиках, переброшенных через канаву. Потом
все пьют кофе с пирожными, а на столе стоит огромный букет водяных лилий.
Там чудесно! Но, между нами, хоть и я родился здесь, я никогда не привыкну к
запаху стоячей воды, а ею пахнет чуть не во всех загородных усадьбах. Почти
все домики, которые ты видел, построены близ канав. Я, должно быть, потому
так остро ощущаю этот запах, что долго жил в Англии.
- Может, и я почувствую его, - сказал Бен, - если наступит оттепель. К
счастью для меня, ранняя зима покрыла льдом эти ароматные воды... и я ей
очень благодарен. Без этого чудесного катанья на коньках Голландия
понравилась бы мне гораздо меньше, чем она нравится сейчас.
- Как сильно ты отличаешься от Поотов! - воскликнул Ламберт, задумчиво
вслушиваясь в слова Бена. - А ведь вы двоюродные братья... Мне это
непонятно.
- Мы действительно двоюродные, или, скорее, всегда считали себя
двоюродными, но на самом деле родство между нами не очень близкое. Наши
бабушки были сводными сестрами. В нашей семье все - англичане; в его -
голландцы. Наш прадедушка Поот, видишь ли, был женат два раза, и я - потомок
его жены - англичанки. Однако я люблю Якоба больше, чем добрую половину
своих родственников-англичан, вместе взятых. Он самый искренний, самый
добродушный мальчик из всех, кого я знаю. Как ни странно это тебе покажется,
но мой отец случайно познакомился с отцом Якоба во время деловой поездки в
Роттердам. Они вскоре разговорились о своем родстве - по-французски, кстати
сказать - и с тех пор переписываются на этом языке. Странные вещи случаются
в жизни! Некоторые привычки тети Поот очень удивили бы мою сестру Дженни.
Тетя - настоящая дама, но она так не похожа на мою мать... Да и дом у них, и
обстановка, и образ жизни - все совсем не такое, как у нас.
- Конечно, - самодовольно согласился Ламберт, как бы желая сказать, что
вряд ли можно где-нибудь, кроме Голландии, встретить такое совершенство во
всем. - Но зато у тебя найдется много о чем порассказать Дженни, когда ты
верн„шься домой.
- Еще бы! И, уж во всяком случае, я скажу, что если чистоплотность, как
полагают голландцы, почти равна набожности, то Бруку вечное спасение
обеспечено. Я в жизни не видывал более опрятного места. Взять хотя бы мою
тетю Поот: при всем своем богатстве она чуть ли не беспрерывно чистит
что-нибудь, и у дома ее такой вид, словно он весь покрыт лаком. Вчера я
писал матери, что вижу, как мой двойник неотступно ходит со мной, нога к
ноге, в натертом полу столовой.
- Твой двойник? Я не понимаю этого слова. Что ты хочешь сказать?
- Ну, мое отражение, мой облик. Бен Добс номер два.
- Ах, так? Понимаю!-воскликнул ван Моунен.- А бывал ты когда-нибудь в
парадной гостиной своей тети Поот?
Бен рассмеялся:
- Только раз - в день моего приезда. Якоб говорит, что мне не удастся
войти в нее снова до свадьбы его сестры Кеноу, а свадьба будет через неделю
после рождества. Отец позволил мне прогостить здесь до тех пор, чтобы
участвовать в торжественном событии. Каждую субботу тетя Поот со своей
толстухой Катье отправляется в гостиную и ну мести, скрести, натирать! Потом
в комнате опускают занавески и запирают ее до следующей субботы. За всю
неделю ни одна душа не входит туда, но тем не менее там все равно нужно
делать уборку - "схоонмакен", - как выражается тетя.
- Что же тут особенного? В Бруке так убирают все гостиные, - сказал
Ламберт. - А как тебе нравятся движущиеся фигуры в саду тетиных соседей?
- Ничего себе. Когда летом лебеди плавают по пруду, они, наверное,
кажутся совсем живыми. Но китайский мандарин, что кивает головой в углу под
каштанами, просто нелепый... Он годится только на то, чтобы смешить
ребятишек. А потом, эти прямые садовые дорожки и деревья, сплошь
подстриженные и раскрашенные! Прости, ван Моунен, но я никогда не научусь
восхищаться голландским вкусом.
- На это нужно время, - снисходительно согласился ван Моунен, - но в
конце концов ты обязательно оценишь его. Я многим восхищался в Англии, - и,
надеюсь, меня отпустят туда вместе с тобой, учиться в Оксфорде, - но, в
общем, Голландию я люблю больше.
- Ну разумеется! - сказал Бен тоном горячего одобрения.- Ты не был бы
хорошим голландцем, если бы не любил ее. Что еще можно любить так горячо,
как свою родину? Странно, однако, питать столь теплые чувства к столь
холодной стране. Если бы мы не двигались без передышки, мы бы совсем
замерзли.
Ламберт рассмеялся:
- У тебя английская кровь, Бенджамин! А вот мне вовсе не холодно.
Посмотри на конькобежцев здесь, на канале: все румяные, как розы, и
довольные, как лорды... Эй, славный капитан ван Хольп, - крикнул Ламберт
по-голландски, - как думаешь, не зайти ли нам на ту ферму погреть ноги?
- А кто замерз? - спросил Питер оборачиваясь.
- Бенджамин Добс.
- Согреем Бенджамина Добса!
И отряд остановился.
НА ПУТИ В ХААРЛЕМ
Подойдя к дверям фермы, мальчики внезапно оказались свидетелями
оживленной семейной сцены. Из дома выбежал дородный голландец, а следом за
ним неслась его дорогая вроу, яростно колотя его грелкой с длинной ручкой.
Выражение ее лица отнюдь не обещало ребятам радушного приема, так что они
благоразумно решили унести отсюда свои ноги и погреть их где-нибудь в другом
месте.
Следующий домик казался более приветливым. Его пологая крыша, крытая
ярко-красной черепицей, покрывала также безукоризненно чистый коровий хлев,
пристроенный к жилому дому. Опрятная спокойная старушка сидела у окна и
вязала. В соседнем окне, с частым переплетом, сверкающими стеклами и
белоснежными гардинами, виден был профиль толстого человека с трубкой во
рту. В ответ на негромкий стук Питера светловолосая румяная девушка в
праздничном наряде открыла верхнюю половину зеленой двери (дверь разделялась
посредине на две части) и спросила, что им угодно.
- Можно нам войти погреться, юфроу? - почтительно спросил Питер.
- Добро пожаловать! - ответила девушка, и нижняя половина двери бесшумно
открылась тоже.
Прежде чем войти, все мальчики долго и добросовестно вытирали ноги о
грубый коврик, и каждый из них отвесил изысканно вежливый поклон старушке и
старику, сидевшим у окон. Бен готов был подумать, что это не люди, а такие
же автоматы, как движущиеся фигуры в брукских садах. Старики, медленно и
совершенно одинаково кивнув головой, размеренно и неторопливо, как
заведенные, продолжали заниматься каждый своим делом. Старик все попыхивал и
попыхивал трубкой, а его вроу постукивала вязальными спицами, словно внутри
у нее вертелись зубчатые колеса. Даже настоящий дым, поднимавшийся из
неподвижной трубки, не казался убедительным доказательством того, что эти
старики - живые люди.
Зато румяная девушка!.. Ах, как она хлопотала! Как быстро она подвинула
ребятам полированные кресла с высокими спинками и пригласила гостей
присесть! Как ловко раздувала огонь в камине, заставив его пылать так,
словно он был охвачен вдохновением! Как чуть не вызвала слезы на глазах у
Якоба Поота, притащив огромную имбирную коврижку и глиняный кувшин с кислым
вином! Как она смеялась и кивала, когда мальчики уплетали еду, словно дикие,
хотя и смирные звери, и как удивилась, когда Бен вежливо, но твердо
отказался от черного хлеба и кислой капусты! Как заботливо сняла с Якоба
варежку, разорванную возле большого пальца, и заштопала ее на глазах у
мальчика, откусив нитку зубами и сказав при этом: "Теперь будет теплее", -
и, наконец, как ласково она пожала руку всем мальчикам по очереди и, бросив
умоляющий взгляд на автоматическую старушку, набила пряниками карманы ребят!
Все это время вязальные спицы непрерывно постукивали, а трубка ни разу не
забыла выпустить клуб дыма.
Пробежав изрядную часть дороги, ребята увидели замок Званенбург, его
массивный каменный фасад и ворота, по обеим сторонам которых стояли башни,
увенчанные изваяниями лебедей.
- Халфвег21. Мы на полдороге, ребята, - сказал Питер. - Снимайте коньки.
- Видишь ли, - объяснял Ламберт своему спутнику, - в этом месте Ай
сливается с Хаарлемским озером, и хлопот здесь не оберешься. Вода на пять
футов выше земли, поэтому и плотины у нас и щиты на шлюзах должны быть
прочны, не то сейчас же зальет. Говорят, устройство здешних шлюзов
совершенно исключительное. Мы пройдем через них, и ты увидишь такое, что
глаза вытаращишь. Весенняя вода в этом озере, как я слышал, лучше всех вод
на свете белит полотно, и ею пользуются все крупные хаарлемские белильные
фабрики. Об этом я не могу рассказать тебе подробно... но я расскажу кое-что
из своего опыта.
- Да? Что же?
- В озере водится множество угрей, таких крупных, каких ты в жизни не
видывал. Я часто ловил их здесь... Прямо чудовищные! И, знаешь, с ними
нелегко бороться: если не поостережешься, вывернут руку из сустава. Но ты, я
вижу, не интересуешься угрями. А замок огромный. Правда?
- Да. Но зачем на нем лебеди? Они имеют какое-нибудь особое значение? -
спросил Бен, глядя на каменные башни у ворот.
- Мы, голландцы, можно сказать, почитаем лебедей. А от этих каменных
лебедей замок получил свое название-Званенбург, то есть "Лебединый замок".
Вот все, что я знаю. Это очень важное место: именно здесь устраиваются
совещания специалистов по всем вопросам, касающимся плотин. Когда-то в замке
жил знаменитый Кристьян Брюнингс.
- А кто он был такой? - спросил Бен,
- Питер ответил бы тебе лучше меня, - сказал Ламберт, - если бы только вы
могли понимать друг друга и не цеплялись за свой родной язык. Впрочем, я
часто слышал, как мой дедушка говорил о Брюнингсе. Он никогда не устает
рассказывать нам об этом великом инженере: какой он был хороший, да какой
ученый, да как после его смерти вся страна оплакивала его, словно друга.
Брюнингс был ч
...Закладка в соц.сетях
