Жанр: Детская
Под пологом пьяного леса
...й поводок. В первые
полчаса Пу перегрыз поводок, забрался в продовольственный склад и сожрал
двадцать четыре банана. Я перепробовал самые различные материалы, и больше
всего работы задал еноту сыромятный ремень, но и он не выдержал неравной
борьбы. В конце концов я достал металлическую цепочку, предназначавшуюся для
других целей; она была коротковата, но по крайней мере енот ничего не мог с
ней поделать. Несмотря на свою плоскостопую, медлительную, шаркающую походку
и тучную комплекцию, Пу был очень подвижен и энергичен, ни минуты не сидел
на месте и все время искал, куда бы запустить свои лапы. При таком избытке
энергии еноту быстро все надоедало, и иной раз нам приходилось проявлять
исключительную изобретательность, чтобы чем-либо занять зверька. Только
старыми кинопленками Пу мог забавляться до бесконечности; зажав в зубах
длинную, в несколько ярдов, целлулоидную ленту, он слонялся по клетке из
угла в угол или ложился на спину, держа ленту лапами и близоруко вглядываясь
в нее, словно какой-нибудь толстый меланхолик-режиссер, просматривающий свой
последний фильм.
Тот день, когда я нашел старый, пустой кокосовый орех, стал для Пу
настоящим праздником. Вначале орех внушал ему подозрения, и он приближался к
нему бочком, готовый обратиться в бегство при первой же попытке ореха
напасть на него. Тронув орех лапой, Пу с удовольствием убедился, что он
может катиться. Полчаса енот гонял орех взад-вперед; иной раз, увлекшись, он
закатывал его так далеко, что цепочка не позволяла ему достать орех, и он
издавал громкие, прерывистые крики, пока Джеки или я не возвращали ему
игрушку. По совету Джеки я проделал в скорлупе ореха отверстие. После этого
орех из временного увлечения превратился в самую любимую игрушку. Теперь Пу
часами сидел на месте, зажав орех между задними ногами, и, шаря внутри
лапой, время от времени доставал оттуда маленькие кусочки скорлупы. В первый
раз он так увлекся, что лапа застряла, и чтобы вызволить его из беды,
пришлось расширить отверстие. Пу целыми днями не расставался с орехом, то
гоняя его, как футбольный мяч, то надевая на лапу, а устав, ложился спать с
ним в обнимку.
Третьей выдающейся личностью нашего лагеря был зверек с
непритязательным именем Фокси"sup"[35]"/sup". Это был маленький, изящный
серый лисенок с тонкими лапами, огромным хвостом и быстрыми карими глазами.
Когда его поймали, он был еще совсем маленьким, а нам его принесли в трехили
четырехмесячном возрасте. Размером он был с жесткошерстного терьера и,
по-видимому, полностью отказался от всех лисьих повадок. Я даже думаю, что в
глубине души Фокси считал себя не лисой, а собакой, и он действительно
усвоил многие собачьи манеры. Мы надели на него ошейник с цепочкой, конец
которой был привязан к кольцу. Кольцо могло свободно передвигаться по
проволоке, протянутой между двумя столбами. Это обеспечивало лисенку простор
для передвижения, и в то же время цепь была достаточно коротка, чтобы он не
запутался в ней. Ночью Фокси спал в большой, застланной травой клетке.
Каждое утро, когда мы выходили во двор, он приветствовал нас громким и
протяжным радостным воем. Как только мы открывали клетку, он начинал
неистово вилять своим большим хвостом и приподнимал верхнюю губу, обнажая в
восхитительной восторженной улыбке свои маленькие детские зубы. Его восторг
достигал предела в тот момент, когда его вытаскивали из клетки, и в эту
минуту приходилось быть начеку: радость встречи настолько захватывала его,
что он совершенно забывался и мог обмочить нас.
Вскоре после того как он появился в лагере, мы обнаружили, что в жизни
Фокси были две страсти — цыплята и сигаретные окурки. Цыплята или за их
отсутствием любые другие птицы производили на лисенка завораживающее
впечатление. Иногда одна или две курицы из курятника Паулы появлялись в
расположении зверинца и подходили к тому месту, где был привязан Фокси.
Лисенок приникал к земле, положив морду на передние лапы и навострив уши,
его хвост при этом чуть заметно дрожал. Куры медленно приближались,
поклевывая рассыпанные зерна и громко кудахтая; чем ближе они подходили, тем
ярче разгорались глаза у лисенка. Куры двигались очень медленно, и терпение
у Фокси иссякало. Он бросался на кур задолго до того, как они оказывались в
пределах досягаемости; с возбужденным тявканьем метался он на цепи, а куры с
истерическим кудахтаньем разбегались: Фокси приседал и, сияя улыбкой,
оглядывался на нас, взбивая пыль ударами хвоста.
Его интерес к окуркам граничил с одержимостью. Заметив окурок, он
набрасывался на него и пожирал с выражением глубочайшего отвращения. После
этого он с полчаса мучительно кашлял, пил без конца воду, после чего был
готов схватить следующий окурок. Но однажды Фокси получил урок на всю жизнь.
По рассеянности я оставил неподалеку от его клетки почти полную пачку
сигарет, и прежде чем я спохватился, Фокси успел изрядно наглотаться их. Что
было дальше — страшно сказать. Его непрерывно рвало до тех пор, пока из
него не вышли последние кусочки табака и бумаги вместе с остатками утреннего
завтрака. Фокси был так измучен, что лежал пластом, и даже ухом не повел,
когда мимо него прошел цыпленок. К вечеру он немного отдышался и съел два
фунта мяса и пару сырых яиц, но когда я протянул ему сигарету, он отскочил и
возмущенно фыркнул. С тех пор Фокси ни в каком виде не употреблял табака.
"i"Глава шестая"/i"
¶ОЛЕНИ, ЛЯГУШКИ И КУФИЯ§
Однажды мы узнали, что на следующее утро autovia совершит рейс
километров на двадцать пять до поселка Вао. Меня привлекало не только
звучное название поселка, но и рассказы о том, что в его окрестностях
водятся ягуары. Я хотел попросить местных охотников поставить там несколько
капканов. Кроме того, в Вао было крупное скотоводческое хозяйство и его
население составляло по меньшей мере пятьдесят человек — весьма
значительная по масштабам Чако цифра. Я рассчитывал найти там уже
прирученных животных и, если возможно, купить их.
Нам сказали, что autovia отправится в четыре часа утра и что, если мы
опоздаем, нас не будут ждать. С большим трудом мы добудились Рафаэля и
вытащили его из постели, а затем, спотыкаясь, побрели к железнодорожной
линии. Лягушки и жабы продолжали в придорожных канавах свой ночной концерт,
темная, словно вымершая, деревня была окутана поднявшимся с реки туманом.
Добравшись до стоявшей на рельсах autovia, мы сели на жесткие скамейки и
задремали в ожидании водителя.
Через полчаса он наконец появился и, широко зевая, сообщил, что раньше
пяти мы не выедем, так как ему забыли передать почту для Вао и он послал за
ней. Раздраженные и раздосадованные, мы сидели молча, слушая пение
деревенских петухов. Через некоторое время из тумана вынырнул мальчуган,
тащивший мешок с почтой.
Бросив мешок на задние сиденья, водитель включил двигатель с таким
утробным звуком, которому мог бы позавидовать любой петух, и колеса дробно
застучали по извилистой колее, унося нас в туман.
По мере того как мы удалялись от реки, туман редел и вскоре почти
совсем исчез, сохраняясь небольшими пухлыми шапками над водоемами и речками,
мимо которых мы проезжали. Небо перед нами приобретало серо-стальной цвет,
неровные очертания леса вырисовывались на этом фоне с микроскопической
четкостью. Постепенно серый цвет перешел в пурпурно-красный, тот в свою
очередь быстро сменился бледно-розовым, а затем синим — солнце поднялось
над краем леса. При его первых же косых лучах вся местность ожила и
приобрела объемность. Лес казался уже не плоским темным силуэтом, а густым
переплетением ветвей, вьющихся растений, кустарников. Глянцевито блестели
влажные от росы листья. Стайки кукушек гуира стряхивали с перьев воду, а
некоторые уже сидели, распустив крылья, и наслаждались первым теплом
наступившего дня. Мы проехали мимо небольшого озера, берега которого кишели
представителями мира пернатых. Группами прохаживались ибисы, энергично
опуская в грязь свои изогнутые клювы; высокий черный аист, раскрыв клюв,
сосредоточенно рассматривал в воде собственное изображение; две ясаны
купались, обдавая себя сверкающей водяной пылью, с нижней стороны крылья у
них были желтые, цвета лютика. Маленькая серая лиса, возвращаясь ночной
охоты, выскочила на линию и бежала перед нами около пятидесяти ярдов, прежде
чем догадалась свернуть в сторону и скрыться в кустах. Вскоре мы увидели
небольшую лужайку, на которой нашим глазам открылось необыкновенное зрелище.
Площадь лужайки не превышала и двух акров, она была окружена высокими
пальмами, и на ней усердно трудились большие пауки. Туловище паука, покрытое
розовыми и белыми пятнами, было величиной с обыкновенный орех и сидело на
длинных тонких ногах, покрывавших площадь размером с блюдце. Пауки плели
свои сети из толстых, эластичных, отливавших позолотой нитей. Все кусты и
пучки травы на лужайке были затянуты их паутиной, причем каждое гнездо было
величиной с автомобильное колесо. В центре гнезда сидел паук, продольные и
поперечные нити были унизаны каплями росы, словно золотая парча
бриллиантами. Все это сверкало на солнце и было удивительно красиво.
В Вао мы приехали в половине восьмого. Колея вышла из леса на огромное
поле, на котором там и сям проблескивала вода. В траве вдоль полотна
кормились стаи черноголовых коньюров. Эти маленькие клинохвостые попугайчики
имели ярко-зеленое оперение и угольно-черные шейки и головки. Когда мы
проезжали мимо, они поднимались в воздух и кружили над нами с пронзительными
криками. Линия заканчивалась на небольшой грязной площадке. Мы оказались в
типичном для Чако поселке с длинным и низким белым зданием, в котором жил
управляющий фермой, и скоплением полуразвалившихся хижин из пальмовых
стволов, в которых ютились рабочие. Когда мы с грохотом и скрежетом
остановились, показался Фернандес, управляющий фермой; через море грязи он
зашагал к нам навстречу. Это был высокий, сильный человек с приятным,
монгольского типа лицом и очень красивыми зубами. Он отличался изысканными
манерами и приветствовал нас, словно царственных особ. Пригласив нас в дом,
он велел своей маленькой смуглой жене угостить нас мате с молоком. Пока мы
потягивали этот густой, сладкий до тошноты напиток, я разложил на столе
книги и рисунки и с помощью Рафаэля, выступавшего в качестве переводчика,
завел с Фернандесом разговор о представителях местной фауны. Фернандес узнал
по рисункам всех тех животных, которые меня особенно интересовали, и обещал
сделать все что возможно для их поимки. Он рассказал, что ягуары и оцелоты
действительно водятся в этом районе, всего лишь неделю назад ягуар задрал
нескольких коров, но оба этих хищника чрезвычайно осторожны и поймать их
нелегко. Фернандес обещал поставить ловушки в подходящих местах и в случае
удачи немедленно известить меня. Когда я начал спрашивать его о более мелких
животных — лягушках, жабах, змеях и ящерицах, он улыбнулся обезоруживающей
улыбкой и посоветовал пройти на окраину поселка, где производилась расчистка
леса; там, сказал он, можно найти сколько угодно мелких bichos. Пока мы
поспешно глотали мате, Фернандес позвал двух индейцев, и вместе с ними мы
отправились ловить мелюзгу.
Мы двигались гуськом по узкой, заплывшей грязью тропинке, извивавшейся
в высокой траве, из которой тучами поднимались москиты, прошли большой загон
для забоя скота площадью около семидесяти квадратных футов, обнесенный
изгородью из пальмовых стволов. На ней, нахохлившись, в угрожающих позах
сидели черные грифы, терпеливо ожидая очередного забоя. Они настолько
обнаглели, что, когда мы проходили мимо них на расстоянии не более шести
футов, они даже не сдвинулись с места и только мерили нас оценивающими
взглядами; вся их компания чем-то напоминала собравшихся для обсуждения
деловых вопросов пожилых, степенных предпринимателей. Мы шли за Фернандесом
по тропинке около полумили, потом заросшее травой поле кончилось и начался
лес. Здесь мы увидели группу индейцев, вырубавших колючие заросли ножами
мачете. Они громко переговаривались и смеялись, их огромные соломенные шляпы
выныривали из кустарника то там, то тут, словно живые грибы. Фернандес
созвал индейцев и рассказал, что меня интересует; они робко взглянули на нас
и начали о чем-то переговариваться, затем один из них обратился к Фернандесу
и показал на большое бревно, наполовину скрытое кустарником. Фернандес
передал слова индейца Рафаэлю, а тот в свою очередь перевел их мне.
— Индеец сказал, что они видели змею, но она очень быстро уползла и
спряталась под то дерево.
— Хорошо, спроси сеньора Фернандеса, помогут ли нам индейцы сдвинуть
бревно, тогда я попытаюсь поймать змею.
После того как Рафаэль перевел мои слова, Фернандес отдал распоряжение,
и группа индейцев, толкаясь и хихикая, словно школьники, побежала к бревну и
начала вырубать кустарник вокруг. Когда подходы к бревну были расчищены, я
вырезал себе подходящую палку и приготовился к боевым действиям. Рафаэль был
страшно разочарован, когда я категорически отказался от его помощи, объяснив
ему, что я торжественно обещал его матери не подпускать его близко к змеям.
После непродолжительной дискуссии, в ходе которой Рафаэль едва не
взбунтовался, я уговорил его отойти на безопасное расстояние. Затем я кивнул
индейцам, они поддели своими мачете бревно, откатили его в сторону и
бросились кто куда.
Из углубления, в котором лежало бревно, грациозно выползла толстая
коричневая змея фута в четыре длиной. Она проползла около шести футов,
заметила меня и остановилась. Когда я подошел ближе и наклонился, чтобы
прижать ее палкой к земле, она сделала нечто поразительное: подняла дюймов
на шесть над землей тяжелую плоскую голову и начала раздувать шею, так что
вскоре передо мной была змея, напоминающая кобру с развернутым капюшоном. На
свете есть много видов змей, обладающих способностью раздувать шею наподобие
кобры, но у них все ограничивается небольшим вздутием, которое и в сравнение
не идет с красиво распущенным капюшоном кобры. И вот теперь, в сердце Чако,
на континенте, где кобры не водятся, я столкнулся со змеей, до того похожей
на кобру, что даже профессиональный заклинатель змей вполне мог ошибиться и
вытащить свою флейту. Я осторожно опустил палку, пытаясь прижать змею к
земле, но она, очевидно, отлично понимала мои намерения. Опустив капюшон,
она довольно быстро и ловко поползла к ближайшим зарослям. После нескольких
безуспешных попыток прижать змею к земле я в отчаянии сунул палку под ее
извивающееся тело, когда она уже вползала в кустарник, и отбросил ее на
расчищенное место. Это явно не понравилось змее, ибо она замерла на
мгновение, глядя на меня с разинутой пастью, а затем снова решительно
поползла к ближайшим кустам. Я снова догнал ее, поддел палкой и приподнял от
земли, собираясь отшвырнуть на прежнее место, однако на сей раз у нее были
собственные соображения на этот счет. Она сделала неожиданный рывок,
полностью развернула капюшон и боком бросилась на меня с разинутой пастью. К
счастью, я вовремя разгадал ее маневр и отпрянул назад, едва увернувшись от
нее. Змея упала на землю и теперь лежала неподвижно, исчерпав все свои
уловки и, вероятно, решив отказаться от дальнейшей борьбы. Я взял ее сзади
за шею и посадил в мешок без дальнейших осложнений. Джеки подошла и
посмотрела на меня уничтожающим взглядом.
— Если ты жить не можешь без этих фокусов,-- сказала она,-- старайся
по крайней мере проделывать их не на моих глазах.
— Она чуть не укусила тебя,-- поддержал Рафаэль, глядя на меня
расширившимися глазами.
— Кстати, что это за змея? — спросила Джеки.
— Не знаю. Меня смущает капюшон, хотя мне кажется, я где-то читал об
этом. Я осмотрю ее внимательнее, когда мы вернемся домой.
— А она ядовитая? — спросил Рафаэль, присаживаясь на бревно.
— Нет, не думаю, чтобы она была ядовитая... Во всяком случае, не
очень...
— Помнится, однажды в Африке змея, которую ты считал не ядовитой,
оказалась очень ядовитой, после того как она тебя укусила,-- сказала Джеки.
— Там было совсем по-другому,-- ответил я.-- Та змея выглядела
абсолютно безвредной, поэтому я ее и поднял.
— Ну да, а эта похожа всего лишь на кобру, поэтому ты ее и поднял,-- в
тон мне ответила Джеки.
— Не сиди на этом бревне, Рафаэль,-- сменил я тему разговора.-- Под
корой могут быть скорпионы.
Рафаэль вскочил, а я взял у индейца мачете, подошел к бревну и начал с
силой бить по прогнившей коре. После первого удара посыпался град личинок
жуков и появилась крупная сороконожка. После второго удара, кроме личинок,
показались два жука и унылого вида древесная лягушка. Я не спеша двигался
вдоль бревна, подцепляя концом ножа кору и отделяя ее от древесины.
Казалось, кроме этой удивительной коллекции насекомых, под корой ничего нет.
Но когда я снял кусок коры около того места, где только что сидел Рафаэль, я
обнаружил там змею длиной около шести дюймов и толщиной с сигарету. Она была
испещрена черными, кремовыми, серыми и ярко-красными полосами и выглядела
очень живописно.
— О боже,-- воскликнул Рафаэль, когда я схватил змею,-- и я сидел на
ней, да?!
— Да,-- сурово ответил я,-- и в дальнейшем, когда будешь садиться,
будь поосторожнее. Ты мог раздавить ее.
— А что это за змея? — спросила Джеки.
— Детеныш кораллового аспида. Сегодня нам, кажется, очень везет на
змей.
— Но они ведь очень ядовиты, правда?
— Да, но не настолько, чтобы убить Рафаэля сквозь полудюймовый слой
коры.
Спрятав змею в мешок, я обследовал бревно до конца, но не нашел больше
ничего интересного. Фернандес, зачарованно следивший за нами с безопасного
расстояния, предложил вернуться в поселок и проверить, нет ли в домах у
местных жителей прирученных животных. Когда мы возвращались по той же
тропинке, я увидел между деревьями воду и уговорил всех пойти посмотреть,
что там такое. Мы обнаружили большой пруд, вода в нем была ржаво-красного
цвета от прелых листьев и одуряюще пахла гнилью. Вне себя от радости, я
начал бродить по берегу пруда, разыскивая лягушек. Минут через десять я
спустился с облаков на землю, услышав на другом конце пруда громкие
нестройные крики. Оглянувшись, я увидел, как Фернандес, Рафаэль и два
индейца вертятся вокруг Джеки, что-то выкрикивая, а она в свою очередь
громко зовет меня. Сквозь этот нестройный хор до меня доносился какой-то
странный звук, как будто кто-то с редкими паузами дул в детскую дудку. Я
побежал к месту происшествия и увидел, что Джеки держит в руке какое-то
существо, которое и издавало эти трубные звуки, а Фернандес и индейцы
отчаянно кричат хором:
— Venenosa, muy venenosa, senora!"sup"[36]"/sup"
Ко мне подбежал испуганный Рафаэль.
— Джерри, Джеки поймала какого-то дурного bicho, они говорят, что это
очень дурной bicho,-- объяснил Рафаэль.
— Дай посмотреть.
Джеки раскрыла ладонь, и я увидел совершенно необычного представителя
земноводных. Это было черное, круглое существо с желтовато-белым брюшком; на
макушке его широкой, плоской головы, напоминавшей голову миниатюрного
гиппопотама, сидели золотистые глаза. Но больше всего поразил меня рот
животного с толстыми желтыми губами, словно в ухмылке растянувшимися от
одного края морды до другого — точь-в-точь иллюстрация
Тенниэля"sup"[37]"/sup", изображающая Шалтая-Болтая. Пока я рассматривал
лягушку, она внезапно раздулась, словно резиновый шар, приподнялась на своих
коротких неуклюжих лапах, широко раскрыла рот, внутренняя полость которого
имела сочную желтую окраску, и снова издала ряд пронзительных трубных
звуков. Когда я взял лягушку в руку, она стала отчаянно вырываться, и я
положил ее на землю. Она постояла немного на коротеньких лапах, широко
разинула рот и мелкими прыжками начала двигаться ко мне, свирепо раскрывая и
закрывая рот и издавая раздраженные трубные звуки. Это было очень забавное
существо.
— Где ты поймала ее? — спросил я Джеки.
— Вот тут. Она сидела в воде, на поверхности видны были только одни
глаза, как у гиппопотама. Я сразу же схватила ее. А что это такое?
— Понятия не имею. Что-то вроде рогатой жабы, только не совсем
обычной. Во всяком случае, очень интересная тварь... Может быть, даже новый
вид.
Мы начали энергично обследовать маленький пруд и поймали еще трех этих
необычных лягушек, что меня очень обрадовало. В то время я действительно
думал, что открыл новый вид, близкий к рогатым жабам, и только по прибытии в
Англию выяснилось, что это лягушка Баджита, уже известная зоологам. Название
это, на мой взгляд, вполне подходило к представительной осанке и солидному
поведению этих лягушек"sup"[38]"/sup". Все же, хотя они уже известны науке,
их считают очень редкими животными, и даже в Музее истории естествознания
был всего один экземпляр.
Когда мы подошли к поселку, мы застали там скотоводов, вернувшихся
домой на обед и полуденный отдых. Кони были привязаны около хижин, тут же
были свалены в кучу тяжелые, обтянутые овечьей кожей седла. Мужчины в
сдвинутых на затылок соломенных шляпах сидели, прислонившись к стене дома, и
потягивали из маленьких кружек мате. На них были ободранные, пропитанные
потом рубахи, толстые кожаные наколенники на шароварах были исцарапаны
колючками, сквозь которые им приходилось продираться. В пристроенных к
хижинам кухнях над очагами колдовали женщины, разогревавшие обед, а вокруг
копошилось множество грязных черноглазых ребятишек и еще более грязных
собак. Когда мы приблизились к первой хижине, Джеки решила предостеречь
меня.
— Если у них есть прирученные животные, ради бога не показывай своей
радости, а то с тебя сразу же запросят в два раза дороже.
— Хорошо, хорошо, не буду,-- пообещал я.
— Как раз так ты покупал на днях птицу. Если бы ты так шумно ею не
восхищался, мы купили бы ее вдвое дешевле. Лучше всего делать вид, будто ты
совершенно не заинтересован в том, что тебе предлагают.
— Я думаю, что мы здесь вообще не много найдем,-- сказал я, окинув
взглядом кучку жалких лачуг.
Мы медленно переходили от дома к дому, и Фернандес объяснял мужчинам,
что нам надо. Они смеялись, о чем-то переговаривались и обещали поймать для
нас каких-нибудь животных, но в данный момент ничего интересного у них не
было. Остановившись возле одной из хижин, мы разговорились с хозяином,
небритым, отталкивающей наружности мужчиной. Он подробно рассказывал нам о
повадках ягуара, как вдруг из двери хижины выскочило какое-то животное,
которое я с первого взгляда принял за собаку. В ту же минуту Джеки издала
пронзительный крик, я повернулся и увидел, что она держит маленького
пятнистого олененка, который настороженно смотрит на нее большими темными
глазами.
— Ты только взгляни... ну разве не прелесть! — кричала Джеки, позабыв
о том, что хозяин зверька стоит в двух футах от нее.-- Он чудесный, не
правда ли? Взгляни, какие у него глаза. Мы должны купить его, если только
хозяин согласится продать.
Я посмотрел на хозяина животного, увидел, как заблестели его глаза, и
вздохнул.
— После того как ты проявила такое безразличие к зверьку, он будет
прямо-таки рад его продать,-- раздраженно ответил я. — Рафаэль, спроси его,
сколько он хочет за зверька?
Минут десять хозяин рассказывал нам о том, как он привязан к олененку и
как трудно ему с ним расстаться, а потом назвал цену, которая ошеломила нас
всех. Еще через полчаса цена была значительно снижена, но все еще намного
превышала действительную стоимость животного. Джеки молча смотрела на меня.
— Вот что ты наделала,-- с отчаянием сказал я.-- Он запросил вдвое
больше того, что стоит зверек. Мы купили бы его за четверть цены, если бы ты
не бросилась ласкать олененка, как только его увидела.
— Я его и не ласкала,-- с искренним возмущением возразила Джеки,-- я
только хотела обратить на него твое внимание.
Это чудовищное утверждение лишило меня дара речи; я молча вручил
владельцу олененка деньги, и мы направились к железной дороге. Джеки держала
зверька на руках и ласково нашептывала ему что-то в шелковистые уши. Когда
мы сели в autovia, водитель нагнулся и, улыбаясь, погладил олененка по
голове.
— Lindo,-- сказал он,-- muy lindo bicho.
— Lindo, кажется, значит красивый? — спросила Джеки.
— Верно,-- подтвердил Рафаэль.
— По-моему, это очень хорошее имя для зверька.
Итак, мы назвали олененка Линдо — красивый. Вел он себя очень
прилично, с интересом обнюхивал скамьи, затем подошел к Джеки и приткнулся к
ней черным влажным носом. Но при первом же толчке autovia он, очевидно,
решил, что такой способ передвижения его не устраивает, и стремительно
бросился к стенке нашего экипажа. Он вскочил на борт и был готов прыгнуть
вниз, но в последнюю секунду я поймал его за задние ноги и втащил обратно,
Линдо отчаянно сопротивлялся, нанося удары своими маленькими острыми
копытцами и издавая пронзительные протяжные крики. С испуганным олененком
очень трудно справиться; надо крепко держать его задние ноги, иначе он может
нанести серьезные ранения; с другой сторо
...Закладка в соц.сетях
