Жанр: Детская
Поздний ребенок
... Хотя Иван, кажется,
верит..."
— Слушай, ты сам-то влюблялся? — спросил он меня,
Сам-то? Влюблялся?.. Значит, он в Людмилу в_л_ю_б_л_е_н!
Я улыбнулся, хоть не хотел улыбаться.
— Вижу по твоей блаженной физиономии, что уже успел!
— Я? Нет еще...
— Ну-у, брат! Неужели ни разу?
— Точно не помню... Но, кажется, нет...
— Вспомни! Не может быть!..
— То есть однажды я испытывал кое-какие чувства... Но потом это прошло.
— Ну, конечно.
Почему же к_о_н_е_ч_н_о? Может быть, и у него чувства всегда проходят?
Когда я ответил, что не влюблялся, я сказал Ивану неправду. Потому что
не привык, чтоб взрослые задавали мне такие вопросы. А на самом-то деле
почти все мальчишки у нас в кого-нибудь влюблены. Один мой друг даже
остался на второй год из-за любви. Абсолютно ничего не соображал: не мог
писать диктантов, контрольных по математике. Разве нормальный взрослый в
это поверит? А Иван бы поверил... Я чувствовал это. И все-таки не смог ему
честно ответить.
— А я, знаешь, где первый раз влюбился по-настоящему? — спросил вдруг
Иван.
— По-настоящему? Должно быть, в этой самой архитектурной мастерской?..
— Знаешь где?
— Нет, я не знаю...
— В детском саду! Мы выезжали летом за город. И там одна девочка
заболела. Ее звали Норой. Даже имя запомнил! Необычное такое легче
запоминается. Ей было шесть лет. В нее были влюблены все поголовно. Ну,
конечно, из тех, которые умели влюбляться в шесть лет! Она заболела, и я ей
носил в изолятор букетики ягод. Огромное счастье, что она меня презирала!
— Почему?
— Оказалось, что я ей носил волчьи ягоды. Дикие! Они были очень
красивыми. Внешне очень мне нравились!
Всю дорогу я мечтал сказать что-нибудь умное.
— Внешняя красота не всегда совпадает с внутренней, — сказал я.
— Она поняла это еще раньше, чем ты: в шестилетнем возрасте. И
выбрасывала мои подарки. Иначе бы ей не выздороветь никогда!
Сообразительная была девчонка... И все-таки я к ней охладел. Тогда все было
просто.
"Теперь уже, значит, не просто!" — с радостью решил я. И сказал:
— Это нельзя назвать серьезной любовью. Ну, увлечение... Такое со мной
бывало сколько угодно раз!
— Тогда ты должен меня понять! И помочь!..
Я читал в книжках, что ребята во время войны часто помогали взрослым.
Иногда даже спасали от смерти! А так, в обычные дни, взрослые почти никогда
не обращаются к нам за серьезной помощью. Сбегать за чем-нибудь, что-нибудь
принести — это пожалуйста. А по серьезному делу, от которого зависит их
жизнь, не обращаются. Иван обратился... И я готов был сделать для него что
угодно!
— Разве у вас сейчас... увлечение?
— А у нее?
Раньше мне очень хотелось сказать ему, что Людмила абсолютно спокойна,
совсем не страдает. Но теперь я не мог соврать и сказал правду:
— Она тоже переживает.
Он даже остановился.
— Где же логика? — вроде бы злился он. Но голос был радостный. — Где
же простая логика?! Ничего не сказала... Не объяснила!
Обычно, когда я мирюсь с приятелем, то для начала предлагаю ему
что-нибудь приятное. Подхожу и как ни в чем не бывало говорю: "Пойдем на
каток! Пойдем играть в чехарду!"
— А вы бы просто так подошли к ней и сказали: "Пойдем в кино!" или
"Пойдем играть в теннис!".
— Я предлагал.
— А она?
— Не реагирует.
Зачем все так усложнять?!
— Она очень переживает? — тихо спросил он.
— А вы думали нет?..
— Кончай с этим "вы"! — крикнул он, вот как обрадовался. — Говори
просто "ты"! Я — за полное равноправие.
Равноправие... Вот чего мне всегда не хватало!
Часто взрослые говорили мне: "Давай побеседуем как мужчина с мужчиной!"
Или: "Поговорим с тобой как приятели!" Это самое к_а_к подчеркивало, что на
самом-то деле я не мужчина и мы еще пока не приятели. Разве может быть
равноправие на какое-то определенное время? Разве можно быть приятелем на
одну беседу?
Иван предлагал равноправие навсегда. Так мне казалось.
Мне захотелось немедленно отблагодарить Ивана. И я рассказал о плане,
который придумал еще до нашей с ним встречи, дома:
— Сделаем так!.. Я скажу, что пригласил к себе друга. Нового... Совсем
нового! Все будут дома: они любят изучать моих новых друзей. А придете к
нам вы!
— Я?..
— Ну, да! А потом уж я все объясню: разыскал вас и пригласил. Так я им
объясню. Дома Людмила не сможет пройти мимо и не ответить. Она очень
гостеприимная. На себя все возьму. Раз из-за меня это случилось!
Я боялся, он скажет так, как сказала бы мама: "Это хорошо, что ты обо
мне заботишься. Благородно! Но в данном случае твой план не подходит..."
Он ничего подобного не произнес. Обнял меня посильнее за плечи, и мы
снова пошли.
— Я всегда говорю, что нет безвыходных положений! — воскликнул Иван.
— А до этого заговаривать с Людмилой не надо! — сказал я. — Она ведь
может опять не ответить. Пройдет мимо, и все! Вполне может быть... Она у
нас тоже с детского сада пользуется огромным успехом. Как ваша Нора... Мне
мама рассказывала. И поэтому она очень гордая!
— А я ведь ей не сказал про тебя ни слова. Не выдал! — похвастался он,
как мальчишка. — Она так и не знает, кто это мне наврал про сына и двух
мужей.
— Я сам сознался...
— Значит, ей известно, как все получилось? И все-таки не подходит? Не
объясняет?.. И мириться не хочет? Ну, это уж слишком! Ну, знаешь, брат, это
уж...
— Она первая не подойдет! Потому что она очень многим нравится. Вот,
например, дяде Лене, который под нами живет. Он очень известный врач: все
болезни умеет лечить. А недавно мы с ней шли в театр, так все кругом на нее
смотрели. И оборачивались...
— Это я сам замечал, — грустно сказал Иван. И добавил: — Она уж,
наверно, дома? Ты ее скоро увидишь?
Он мне завидовал! И я его понимал... Вот, например, когда я в последний
раз был влюблен, то очень завидовал брату этой девчонки. Ему было всего лет
семь или восемь, а я к нему даже подлизывался. Заговаривал с ним. И очень
ему завидовал: ведь он видел ее каждый день — и утром и вечером, с ней
вместе обедал и ужинал. И вместе ездил на дачу, а я летом с ней разлучался.
"Он всегда будет знать о ней — через десять лет, через двадцать... Куда бы
она ни уехала!" — так думал я. Ведь я же не знал, что скоро к ней охладею.
А если бы кто-нибудь мне сказал, я б ни за что не поверил. Мне, когда я
влюбляюсь, всегда кажется, что это до самой смерти, на всю жизнь, до конца.
— Значит, договорились? Вы приходите к нам в гости, потому что я вас
пригласил!
— Не в_а_с, а т_е_б_я!
Кстати, я часто думал о том, что неравноправие между нами и взрослыми
начинается с этого самого; они нас — на "ты", а мы их — на "вы".
7
Мама, отец и Людмила, как я уже говорил, очень любят изучать моих новых
друзей. Если приятель им не понравится, они обязательно дадут мне это
почувствовать. Конечно, каждый по-своему, потому что у каждого из них
с_в_о_й характер.
Отец постарается, чтоб то, что мой новый приятель ему неприятен, мне
было приятно. Или по крайней мере, чтоб я не очень расстроился.
— У тебя же есть просто замечательные друзья, — скажет он. — Слишком
уж расширять этот круг — все равно что разбавлять вино водопроводной
водой: оно крепче от этого не становится. У тебя же есть такие отличные
друзья. Такие надежные! Все к тебе тянутся... Любят тебя, мерзавца!
— Это даже хорошо, что ты прощаешь ему все недостатки, — скажет мама
про моего нового друга. — Значит, ты добр...
Таким образом я пойму, что у приятеля есть недостатки. Ну, а Людмила и в
этом случае не станет переиначивать арии.
— Что касается друзей, то тут я не за количество, а за качество, --
скажет она. — Не знаю, так ли уж великолепны твои другие товарищи, но этот
проверки на качество не выдерживает.
Ну, а если я все равно захочу проводить время с новым приятелем, они
начнут отвлекать меня от него всеми существующими на земле удовольствиями:
фильмами, пьесами, футбольными матчами.
В общем, я знал, что в тот вечер, когда должен будет прийти мой новый
товарищ, они все трое окажутся дома.
— Надень, пожалуйста, свой тренировочный синий костюм, — попросил я
Людмилу.
У нее был новый спортивный костюм, который мне очень нравился.
— Зачем? — спросила сестра. — Ходить по квартире в спортивном
костюме?
— Он тебе очень идет. Гораздо больше, чем платье.
Людмила пожала плечами.
— Понимаешь, я рассказывал этому другу, что ты спортсменка... что
играешь в теннис и волейбол. Я хочу, чтобы он поверил.
— А он считает тебя лгуном?
За полчаса до того, как должен был явиться мой друг, Людмила стала
заниматься гимнастикой, хотя всегда занимается ею по утрам. Нет, она и не
думала выполнять мою глупую просьбу, но, когда Иван позвонил к нам в дверь,
она случайно оказалась в" том самом спортивном костюме.
Я побежал открывать...
Когда Иван вошел в комнату, все усиленно занимались своими делами: отец,
прикрыв глаза, слушал музыку (в этот день он купил огромные пластинки, на
которых умещались целые оперы и симфонии), мама вязала мне свитер, а
Людмила водила рейсфедером и линейкой по своей чертежной доске. Одним
словом, они и не собирались уделять моему другу какое-то особенное
внимание.
Иван сказал:
— Здравствуйте!
Тогда они все сразу отвлеклись от своих занятий. Мама с отцом
переглянулись. А Людмила не удивилась. Как будто знала, что Иван должен
прийти... Она никогда не удивляется.
— Заходи, — сказала она. Потом обратилась к маме, отцу и ко мне: --
Познакомьтесь: это Иван.
— Леня ждет своего друга. Он думал, что ты — это он, поэтому так
разбежался, — пояснила она Ивану.
Иван растерялся. И я решил тут же ему помочь.
— Заходи, Иван, заходи! — сказал я еще более громко, чем всегда
разговаривал дома. — Мы тебя ждали!..
Накануне я никак не мог произнести это самое "ты", и вдруг оно как-то
легко и просто слетело у меня с языка.
— Вы знакомы? — спросила мама.
— Да, мы знакомы, — ответил я. Людмила и этому не удивилась. — Я
разыскал Ивана и пригласил...
— Прекрасная инициатива! — воскликнул отец. Он ничего ведь не знал о
ссоре, и Людмила должна была улыбнуться Ивану:
— Я рада, что вы познакомились.
Что бы стоило ей сказать: "Я рада, что ты пришел!"
Отец выключил радиолу. Мама бросила мой будущий свитер и побежала в
соседнюю комнату. А через минуту она вернулась оттуда причесанная и даже
губы чуть-чуть подкрасила.
— Мы с Иваном встретились и подружились! — объяснил я всем членам
нашей семьи. — Это и есть мой новый товарищ.
— Все точно, — сказал Иван.
И тут я заметил, что в руках у него гвоздики и коробка конфет. Он и сам
от волнения забыл о них. Я решил разгрузить Ивана:
— Давай это все!
— Ты уверен, что это тебе? — спросила меня Людмила.
— Нет, тебе! — сказал я уверенно.
— А может быть, маме?
— Наверно, обеим. Иван, это обеим? Скажи, не стесняйся!
Я старался его ободрить: ведь он же был моим гостем.
— Давно вы на "ты"? — спросила Людмила.
Она не могла чертить или читать свои лекции, как делает, если чем-нибудь
недовольна. Но обращалась все время ко мне: она не любит встречаться
глазами с тем, на кого сердита.
— Это даже хорошо, что вы явились так неожиданно, — сказала мама. — С
хозяйки нет спроса! У скромного ужина есть оправдание!..
— Да, прошу вас за стол, — пригласил отец.
— Садись, Иван, — поддержал я отца. — Чувствуй себя как дома!
— Тогда я сниму пиджак! — сказал Иван так громко, словно знал законы
нашей семьи.
На буфете у нас стоят фарфоровые фигурки. Их расставила бабушка, которая
умерла года три назад. Людмиле фигурки не нравятся, но она их не трогает:
это считается памятью о маминой маме.
А в тот вечер мама сама вдруг взяла фарфоровые фигурки и унесла в
соседнюю комнату. Она все время оглядывала наши стены и вещи, то и дело
что-нибудь вытирала. Она, когда нервничает, всегда водит тряпкой по мебели,
ищет пыль, которой там нет. Мама не подготовилась к встрече гостя, мнение
которого было для нее, оказывается, так важно. Но не мог же я рассказать
обо всем заранее! "Не твое это дело! Ты этого не поймешь!" — сказала бы
мне Людмила.
Все волновались. Отец снова и снова включал радиолу и каждый раз
спрашивал:
— Не мешает?
— Ну что вы! — отвечал Иван.
Тогда отец выключал... Да и сам Иван, я уверен, снял пиджак просто для
храбрости.
Людмила помогала маме на кухне. Когда они внесли в комнату тарелки с
сыром, ветчиной и салатом, мы, все трое мужчин, сидели уже за столом.
Людмила взяла пиджак Ивана и, отряхнув рукав, перевесила на свободный
стул.
С этой минуты всем стало легко.
Отец достал графин, в котором плавали желтые корки.
Я поймал мамин взгляд. "Надеюсь, ты пить не будешь", — молча сказала
она отцу. А он ответил ей вслух:
— Врач разрешил... в исключительных случаях...
— Но сегодня ничего исключительного не происходит, — сказала Людмила.
Иван взял графин и налил в рюмки всем, кроме отца. Мне тоже... Но я
боялся, что Людмила какой-нибудь одной фразой все сразу испортит, и поэтому
пить не стал.
— За мир и дружбу! — сказал Иван.
— Между народами? — спросила Людмила.
— В том числе и между народами.
Людмила улыбнулась и выпила. Мы с Иваном переглянулись.
Чтоб моя полная рюмка не мозолила всем глаза, Иван незаметно и ее, как
говорят, осушил.
Мы долго еще сидели. Отец опять заводил свои огромные пластинки. А Иван
терпеливо их слушал. Может быть, он даже получал удовольствие. Потом
Людмила переоделась и пошла провожать его.
Когда они стояли в коридоре возле двери, я с радостью сказал сам себе:
"Все-таки он чуть-чуть выше сестры. А еще ведь надо учесть ее каблуки!"
— Иван и Людмила! — сказал вдруг отец.
"Иван и Людмила... Руслам и Людмила... Отец за весь вечер ни разу не
цитировал песни и арии, — подумал я. — Ни единого раза! И ни разу не
назвал меня гордо мерзавцем. Почему? Наверно, стеснялся Ивана. Дорожит его
мнением?.. Значит, Иван понравился?"
Но ведь взрослые не торопятся высказывать вслух то, что думают друг о
друге. И всегда боятся перехвалить. Обругать они не боятся, а вот прежде
чем похвалить, будут долго присматриваться, приглядываться. Даже если все
сразу ясно!
— Это хорошо, что ты устроил такой спектакль, — унося на кухню
тарелки, сказала мама.
— И как ты это придумал? — воскликнул отец. — Умный, мерзавец!
Изобретательный!..
Опять они обо мне!
Прошло два с половиной месяца.
Иван теперь бывал у нас очень часто. И дом наш как-то повеселел. На окна
и двери мама повесила новые портьеры, которые много лет лежали в шкафу. На
столе теперь всегда была яркая скатерть, которую раньше мама стелила только
по праздникам.
Вкуснее всего мама кормила нас теперь по вечерам: Иван иногда ужинал
вместе с нами.
Однажды дядя Леня с нижнего этажа остановил меня на лестнице и спросил:
— Это ваш родственник? Такой... загорелый...
— Да, — ответил я. — Родственник... Мамин племянник.
— Я так и думал: ты с ним на "ты".
— Что, симпатичный?
— Видишь ли, издали трудно определить. Но производит хорошее
впечатление.
— Он архитектор. Талантливый!
— Это стало в вашей семье фамильной профессией. Впрочем, это профессия
века: строят, строят... — Дядя Леня засунул дужки очков в рот:
призадумался. — Кем же он Людмиле приходится? Двоюродным братом?
— Ну да. Они дружат с детского возраста.
Он долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Мне показалось, от
радости... И сказал на прощание:
— Если Людмила захочет, я зайду посмотреть отца. Или привезу к вам
специалиста. Если захочет...
Я не успел еще похвастаться во дворе, что сестра скоро выходит замуж.
Как хорошо!.. Зачем огорчать дядю Леню?
Ивану я сказал:
— Прямо под нами живет один врач, Я уже, кажется, говорил... Очень
влюблен в Людмилу.
— Давно?
— С детского возраста! Я объяснил, что ты наш двоюродный брат. Чтоб он
не расстраивался... Понимаешь? Так что будь в курсе дела.
— Добрый ты, брат! — улыбнулся Иван.
Вместо слова "мерзавец" он говорил мне "брат". Это было приятнее.
Дома у нас никто о свадьбе даже не упоминал. Отец и мама боялись
спрашивать у Людмилы. Но все время об этом думали. И я думал.
Когда сестра возвращалась домой, мы смотрели на нее вопросительно.
— Играли в теннис, — сообщала она. — Иван снова выиграл.
Или что-нибудь вроде этого.
Конечно, я мог бы узнать у Ивана. Но получилось бы, что мы ждем не
дождемся.
Однажды вечером Людмила сказала:
— Жить я хочу рядом с вами. Где-нибудь здесь, поблизости.
— Какое это имеет значение! — Отец вскочил со стула.
Мы с мамой тоже вскочили. Ожидание прорвалось — и мы стали убеждать
Людмилу, что транспорт у нас в городе работает хорошо, что отцу и маме
врачи прописали прогулки и что район поэтому не имеет никакого значения.
"Не хватает, чтоб из-за этого она затянула все дело!" — думал я. Но сестра
повторила так твердо, что все мы сразу притихли:
— Нет, я буду жить только где-нибудь рядом. Это уже решено.
Кем решено? Ею?.. Или ими обоими? Никто спросить не решился.
Ивану недавно дали комнату в совсем новом доме. Это было далеко: минут
сорок от центра, если ехать на троллейбусе. Один раз Иван, как он
выразился, затащил меня к себе. Правда, я не очень сопротивлялся. Так, для
приличия сказал:
— А может быть, лучше поедем к нам?
Это было на стадионе, где Иван с Людмилой играли в теннис.
— Нет, — ответил Иван, — ты прорубил мне окно в ваш дом, а я должен
прорубить тебе в свой.
Мы поехали на такси. Первый раз в жизни я в автомобиле не сел рядом с
шофером: мне приятнее было сзади, вместе с Иваном.
Иван тоже пока холостяк... Как дядя Леня. Но посуда у него стояла там,
где должна быть посуда, а книги — в книжном шкафу.
Мы сидели на балконе и видели реку и лес.
Иван сказал:
— Вот что значит квартира со всеми удобствами: хочешь — купайся в
ванне, а хочешь — в реке, хочешь — дыши газом на кухне, а хочешь --
березой в лесу! Но главное: нет телефона! Это величайшее из удобств:
сберегается время. Кого не хочешь слышать — не слушаешь, а кому надо
сказать два слова — звонишь из автомата. Он под самыми окнами.
В тот вечер он еще много раз восторгался:
— Дачный климат! Просто курорт!..
"Захочет ли Иван уехать отсюда? Скажет еще: "Где же логика? Где же
простая логика? Здесь лес и река!" Это меня волновало.
"И чего сестре взбрело в голову? — раздумывал я. — Наверно, потому что
у отца двести двадцать на сто. И мама неважно слышит... А может, ей и со
мною жаль расставаться?"
— Пусть Иван переедет к нам! — сказал я однажды, словно был главою
семьи. — Я буду спать на кухне. Пожалуйста... А если хотите, то в
коридоре.
— В нашем доме, в нашем доме!.. — переиначил отец арию из "Евгения
Онегина".
— Да, в нашем доме... — задумчиво сказала Людмила. — У Ивана есть
комната. Он готов обменяться: переехать в любую квартиру нашего дома.
На следующий день я сочинил объявление:
"Срочно меняю комнату в доме со всеми удобствами: балкон, ванна, душ,
газ, лес, река, дачный климат, телефон под самыми окнами! С предложениями
обращаться в любое время..." И написал номер нашего телефона.
Но никто с предложениями не обращался, хоть объявление я расклеил во
всех подъездах нашего огромного дома. И еще в доме напротив. Неужели никому
не нужен был дачный климат?
Никто не звонил... Только дядя Леня остановил меня во дворе и сказал:
— Там висит объявление. И ваш телефон... Я помню его еще с детства.
Прочитал и не понял: кто хочет меняться?
— Это двоюродный брат. Хочет быть с нами рядом! Он любит маму... Она
его единственная тетя.
— Это понятно: каждый хочет быть рядом с родными людьми.
Однажды Иван попросил меня проводить его. На улице он обнял меня за
плечи, как тогда, в день знакомства.
— Ну, брат, затеяла Людмила историю. Может быть, ты поможешь? Я говорю:
"Давай переедем ко мне, а потом подыщем что-нибудь в вашем
Машиностроительном тупике". А она отвечает; "Если мы переедем, тогда уж не
обменяемся: стимул ослабнет!" Где же тут логика? Где же простая логика?
Может быть, ты что-нибудь придумаешь? Как тогда, с этим твоим
приглашением...
Уже второй раз он нуждался в моей помощи!
— Ладно, подумаю, — сказал я.
— Подумай, брат. Очень прошу!
Но подумать я не успел. Через три дня вечером сестра нам сообщила:
— Срок поисков продлевается! Мы с Иваном уезжаем на полгода в
командировку.
— Вместе? — переспросила мама.
— Вместе. Конечно! — сказала Людмила. — За это время Леня обклеит
объявлениями весь наш тупик, и что-нибудь да найдется!..
Она говорила бодро и даже весело, потому что мама начала искать тряпкой
пыль там, где ее не было, а у отца по шее и по лицу поползла красная
краска.
Отец не пропел, а как-то почти прошептал на свой особый мотив:
— В движеньи мельник жизнь ведет, в движеньи...
Я уже говорил, что не помню, с какого возраста я себя помню. Но с той
поры, с какой помню, никто из нас четверых никогда не уезжал на целых
полгода.
Сколько написано разных музыкальных произведений про людей, которые
уезжают! Отец цитировал сейчас эти песни и арии. Композиторы почему-то
очень радуются, когда люди уезжают из дома. Но отец пел эти веселые песни
невесело.
И мне было как-то не по себе.
— Это даже хорошо, что ты уезжаешь, — сказала мама Людмиле. — Наконец
мы узнали, как Леня к тебе относится!
Чтоб не грустить, я пытался вспомнить все случаи, когда Людмила была
несправедлива, а вспоминал фильмы и пьесы, на которые водила меня сестра.
Хотел вспомнить приятелей, которые мне нравились, а ей нет, но вспоминал об
Иване, с которым никогда бы не встретился, если бы не она.
К Ивану мы тоже привыкли. Он все время подбрасывал нам положительные
эмоции.
— Вы провожаете нас с Людмилой в наш первый путь, как провожают в
последний, — сказал Иван. — Где же логика? Где же простая логика? Надо
радоваться, а вы?..
— Чему радоваться? — спросил я.
— Раньше вы не получали от нас писем, а теперь будете получать! Это
во-первых. Во-вторых, до сих пор вы не ждали нашего возвращения, а теперь
будете ждать. И в-третьих, мы действительно к вам вернемся. Это же будет
праздник!
— Слишком уж до-олго... — промямлил я.
— Долго? Вспомни какой-нибудь случай, который произошел с тобой полгода
назад. Что-нибудь такое... значительное!
Я подумал, что примерно полгода назад дал Костику по физиономии.
— Вспомнил?
— Ну, вспомнил...
— Давно это было?
— Нет... как будто вчера.
— Вчера? Значит, мы вернемся к вам завтра! Все познается в сравнении.
— Я понимаю.
— Эти шесть месяцев промчатся так же быстро, как те. Ты хозяин своих
собственных мыслей?
— Наверно, хозяин.
— Вот и переключи их с отъезда на возвращение. Переключил?
— Постараюсь.
— Ну, вот! Не существует безвыходных положений.
— О бра-атья, довольно печали! — пропел отец из той самой странной
симфонии Бетховена, в которой поют. И добавил: — Плохой тот мельник должен
быть, что век свой хочет дома жить!..
Иван опять подбросил нам положительные эмоции.
Накануне отъезда мы все, мама, отец и я, с его помощью переключили мысли
и думали о дне возвращения. Как это будет здорово — получим телеграмму:
"Встречайте! Целуем!" — и помчимся встречать!
Мама опять устроила ужин... Иван пришел с чемоданом, чтобы на следующий
день рано утром вместе с Людмилой отправиться на вокзал.
Два чемодана стояли возле стены, прижавшись друг к другу: один --
огромный, перепоясанный ремнями и чуть-чуть покорябанный, а другой --
аккуратный, без единой царапинки и даже попахивающий духами (я почувствовал
это, когда ставил его к стене).
Мне казалось, что кто-то ввинтил в люстру новые лампочки, более сильные:
так сверкали на столе рюмки, бокалы, тарелки. Я не видел раньше этой
посуды. В последнее время мама доставала из шкафа все, что берегла для
какого-то особенного, торжественного события.
В центре стола был любимый отцовский графин, в котором плавали желтые
корки. Иван поставил рядом с ним бутылку шампанского и коньяк.
Мама отозвала меня в сторону, попросила сбегать в магазин за фруктовой
водой.
— Для отца, — шепнула она. — Я не хочу, чтобы он сегодня пил это...
Очень волнуется!
Когда я возвращался с тремя бутылками лимонада, меня встретил на
лестнице дядя Леня. Мне казалось, он только и делает, что ходит по
лестнице, отпирает и запирает дверь: очень уж часто я встречал его.
— У кого-нибудь день рождения? — спросил дядя Леня. — Утром мама
несла бутылки. Теперь ты...
— Да, день рождения!
— Кто же родился?..
"Если сказать, что Людмила или кто-нибудь другой из нашей семьи, он
побежит за подарком", — решил я.
— У кого же сегодня праздник? — повторил дядя Леня.
— У маминого племянника. Он одинок. И вот мы устроили... Для него!
— Это понятно, — сказал дядя Леня.
И, как всегда после моего ответа, полез ключом в замочную скважину.
Дома все ждали меня. Мама вытерла бутылки лимонада и поставила их на
стол.
— Твой напиток, — тихо сказала она отцу.
— Куда ты, удаль прежняя, девалась?.. — пропел отец из "Царской
невесты". И добавил обыкновенно, по-человечески: — Да никуда не девалась!
Вот она, здесь...
Отец взял два чемодана, стоявшие у стены, и вскинул их вверх, как
спортсмен, поднимающий гири.
— Иван и Людмила! — воскликнул он, потрясая в воздухе чемоданами.
— Есть еще порох в п
...Закладка в соц.сетях
