Жанр: Детская
Выше радуги
...анного подростка. Алику она виделась рекордом,
а по сути и была рекордной - для него. Еще вчера он бы рассмеялся,
предположи кто-нибудь - скажем, Фокин, лучший друг, - что полтора метра для
Радуги - разминка. Сейчас он отошел, покачался с носка на пятку (видел: так
делают мастера перед прыжком), легко побежал к планке, взлетел, приземлился
и... охнул от боли. Не сообразил: упал на руку.
Несколько раз согнул-разогнул: боль уходила. Он думал: есть желание,
есть возможности, не хватает умения, техники не хватает. Надо бы просто
посмотреть, как прыгают мастера, как несут тело, как ноги сгибают, куда
бросают руки, как приземляются. А то и поломаться недолго, до собственного
триумфа не дотянуть.
В том, что триумф неизбежен, Алик не сомневался, даже не очень-то
размышлял о том. И что странно: триумф этот виделся ему не на Олимпийском
стадионе под вспышками "леек" и "никонов", а в полутемном спортзале родной
школы - на глазах у тех, кто вчера мерзко хихикал над неудачником. На глазах
у липового воспитателя Бима, который предпочел отделаться от неудобного и
бездарного ученика, вместо того чтобы дотянуть его хотя бы до среднего
уровня. На глазах у лучшего друга Фокина, который сначала демонстрирует свое
превосходство, а потом лицемерно звонит и здоровьем интересуется. На глазах
у Дашки Строгановой, наконец...
- Здоровье поправляешь?
Резко обернулся, поднял голову. Дашкина мать возвышалась над ним этакой
постаревшей Фемидой, только без повязки на глазах. Солнце ореолом стояло над
ее головой, и Алик аж зажмурился: казалось, ослепительное сияние исходило от
этой дворовой богини правосудия, которое она собиралась вершить над
малолетним симулянтом и прогульщиком.
- Что щуришься, будто кот? Попался?
- Куда? - спросил Алик.
- Не куда, а кому, - разъяснила Анна Николаевна. - Мне попался,
голубчик. Руки не действуют, ноги не ходят, в глазах тоска... А прыгаешь,
как здоровый. Родители знают?
- Что именно?
- Что прогуливаешь?
- Я, любезная Анна Николаевна, не прогуливаю, - начал Алик строить
правдивую защитную версию. Не то чтобы он боялся Дашкину маман - что она
могла сотворить, в конце концов? Ну, матери сообщить. Так мама и оставила
Алика дома - факт. В школу наклепать? Алик так редко вызывает нарекания
педагогов, что им, педагогам, будет приятно узнать о его небезгрешности:
люди не очень ценят святых. Но Анна Николаевна любила гласность. Она просто
жить не могла, не поделившись с окружающими всем, что знала, видела или
слышала. А гласность Алику пока была ни к чему. - Как вы можете заметить,
уважаемая мама Даши Строгановой, я прыгаю в высоту.
- Могу заметить.
- И сделать вывод, что я не случайно освобожден от занятий. Я готовлюсь
к соревнованиям. - И это не было ложью: Алик твердо верил, что все
соревнования у него впереди.
Тут Дашкина мать не удержалась, хмыкнула:
- Ты? - Однако вспомнила, что над подростком - в самом ранимом возрасте
- смеяться никак нельзя, непедагогично, о чем сообщает телепередача "Для
вас, родители", спросила строго: - К каким соревнованиям?
- Пока к школьным.
- Да ты же сроду физкультурой не занимался, чего ты мне врешь?
- Ребенку надо говорить "обманываешь", - не преминул язвительно
вставить Алик, но продолжил мирно и вежливо: - Приходите завтра на урок -
сами убедитесь.
- А что ты думаешь, и приду. - Она сочла разговор оконченным, пошла
прочь, а Алик пустил ей в спину:
- Вам-то зачем утруждаться? Дашенька все расскажет...
Анна Николаевна не ответила - не снизошла, а может, и не услыхала,
скрылась в арке ворот. Алик подумал, что он не так уж и несправедлив к
белокурому ангелочку: ябеда она. И все это при такой ангельской внешности!
Стыдно... Больше прыгать не стал: в сад потянулись малыши, ведомые толстухой
в белом халате. Сейчас они оккупируют яму для прыжков, раскидают в ней свои
ведерки, лопатки, формочки. Попрыгаешь тут, как же... Такова спортивная
жизнь...
Стоило пойти домой и подготовиться к завтрашней контрольной по алгебре:
сердце Алика чуяло, что мама не расщедрится еще на один вольный день.
Так он и поступил.
И вот что странно: больше ни разу не вспомнил о своих снах, не связал
их с внезапно появившимся умением "сигать, как кузнечик". А может, и
правильно, что не связал? При чем здесь, скажите, мистика? Надо быть
реалистом. Все дело в силе воли, в желании, в целеустремленности, в
характере.
6
Контрольную он написал. Несложная оказалась контрольная. Дождался
последнего урока, вместе со всеми пошел в спортзал.
- А ты куда? - спросил Фокин, лучший друг. - Тебя же освободили.
- А я не освободился, - сказал Алик.
- Ну и дуб. - Лучший друг был бесцеремонен. - Человеку идут навстречу,
а он платит черной неблагодарностью.
- В чем неблагодарность?
- Заставляешь Бима страдать. Его трепетное сердце сжимается, когда он
видит тебя в тренировочном костюме.
- Да, еще позавчера это было катахрезой, - щегольнул Алик ученым
словцом, услышанным от отца.
- Чего? - спросил Фокин.
- Тебе не понять.
- Твое дело, - обиделся Фокин и отошел.
И зря обиделся. Алик имел в виду то, что Фокину - и не только Фокину -
будет трудно понять и правильно оценить метаморфозу, происшедшую с Аликом.
Да что там Фокину: Алик сам недоумевал. Как так: вчера не мог, сегодня -
запросто. Бывает ли?..
Выходило, что бывает. После вчерашней разминки-тренировки Алик больше
не искушал судьбу и сейчас, сидя в раздевалке, побаивался: а вдруг он не
сумеет прыгнуть? Вдруг вчерашняя удача обернется позором? Придется из школы
уходить...
Вышел в зал, занял свое место в строю. Вопреки ожиданиям, никто не
вспоминал прошлый урок и слова Бима. Считали, что сказаны они были просто
так, не всерьез. Да и кто из учеников всерьез поверит, что преподаватель
разрешает не посещать кому-то своих уроков? А что дирекция скажет? А что
районо решит? Все время вдалбливают: в школу вы ходите не ради оценок, а
ради знаний, умения и прочее. А отметки - так, для контроля... Правда,
хвалят все же за отметки, а не за знания, но это уже другой вопрос...
Бим поглядел на Алика, покачал головой, но ничего не сказал. Видно, сам
понял, что переборщил накануне. В таких случаях лучше не вспоминать об
ошибках, если тебе о них не напомнят. Но Алик как раз собирался напомнить.
Побегали по залу, повисели на шведской стенке - для разминки, сели на
лавочки.
- Объявляю план занятий, - сказал Бим. - Брусья, опорный прыжок,
баскетбол. Идею уяснили?
- Уяснили, - нестройно, вразнобой ответили.
Строганова руку вытянула.
- Чего тебе, Строганова?
- Борис Иваныч, а что девочкам делать?
- Все наоборот. Сначала опорный прыжок, потом брусья. Естественно,
разновысокие. Еще вопросы есть?
- Есть, - сказал Алик.
Класс затих. Что-то назревало. Бим тоже насторожился, состроил кислую
физиономию.
- Слушаю тебя, Радуга.
- У меня к вам личная просьба, Борис Иваныч. Измените план. Давайте
попрыгаем в высоту.
Захихикали, но, скорее, по инерции. Вряд ли Радуга станет так
примитивно подставляться. Ясно: что-то задумал. Но что? Надо подождать
конца.
- А не все ли тебе равно, Радуга, когда свой талант демонстрировать? -
не утерпел Бим, уязвил парня.
- Не все равно. - Алик решил не молчать, действовать тем же оружием. -
Да и вам - из педагогических соображений - надо бы пойти мне навстречу.
Поймал округлившийся взгляд Фокина: ты что, мол, с катушек совсем слез?
Не слез, лучший друг, качусь - не останавливаюсь, следи за движением.
Бим играет в демократа:
- Как, ребята, пойдем навстречу?
А ребят хлебом не корми, дай что-нибудь, что отвлечет от обычной рутины
урока. Орут:
- Пойдем... Удовлетворим просьбу... Дерзай, Радуга...
Бим вроде доволен:
- Стойки, маты, планку. Живо!
Все скопом помчались в подсобку, потолкались в дверях, потащили в зал
тяжеленные маты, сложили в два слоя в центре зала, стойки крестовинами под
края матов засунули - для устойчивости.
- Какую высоту ставить? - спросил староста класса Борька Савин, хоть и
отличник, но парень свой. К нему даже двоечники с любовью относились: и
списать даст, и понять поможет - кому что требуется.
- Заказывай, Радуга.
Алик подумал секунду, прикинул, решил:
- Начнем с полутора.
- Может, не сразу? - усомнился Бим.
- А чего мучиться? - демонстративно махнул рукой Алик. - Помирать - так
с музыкой.
- Помирать решил?
- Поживу еще.
Сам подошел, проверил: точно - метр пятьдесят.
- Начинай, Радуга.
- Пусть сначала Фокин прыгнет. Присмотреться хочу.
- Присматривайся. Пойдешь последним.
Отлично. Посидим, поглядим, ума-разума наберемся. Ага, при взлете
правую ногу чуть-чуть согнуть... Левая прямая... идет вверх...
Переворачиваемся... Руки - чуть в стороны, в локтях согнуты... Падаем точно
на спину... Кажется: проще простого. Кажется - крестись. Джинн с бабой-ягой
и Брыкиным сказали: прыгать будешь. А как прыгать - не объяснили.
Халтурщики...
Он даже вздрогнул от этой мысли: значит, все-таки - джинн, баба-яга,
Брыкин? Вещий сон?
- Радуга, твоя очередь.
Потом, потом додумать. Пора...
Побежал - как вчера, в саду, - оттолкнулся, легко взлетел, планку даже
не задел, высоко прошел, лег на спину. Вроде все верно сделал, как Фокин.
В зале тишина. Только Фокин, лучший друг, не сдержался - зааплодировал.
И ведь поддержали его, хлопали, кто-то даже свистнул восторженно, девчонки
загалдели. А Алик лежал на матах, слушал с радостью этот веселый гам, потом
вскочил, понесся в строй, крикнув на бегу:
- Ошибки были?
- Для первого раза неплохо, - сказал Бим, явно забыв, что прыгает Алик
не первый раз. Другое дело, что все прошлые попытки и прыжками-то не
назвать...
- Поднимем планку?
- Не торопись, Радуга, освойся на этой высоте.
- Я вас прошу.
- Ну, если просишь...
Поставили метр шестьдесят. Все уже не прыгали. Девчонки устроились у
стены на лавках, к ним присоединились ребята - из тех, кто послабее или
прыжков в высоту не любит. Были и такие. Скажем, Гулевых. Один из лучших
футболистов школы, как стопперу - цены лет, а прыгать не может. И, заметим,
Бим к нему не пристает с глупостями: не можешь - не прыгай, играй себе в
защите на правом краю, приноси славу родному коллективу. Славка Торчинский
на вело педали крутит. За "Спартак". Ему тоже не до высоты. Лучше не
ломаться зря, поглядеть спокойно, тем более что урок явно закончился, да и
вообще не получился: шло представление с двумя актерами - Бимом и Радугой,
"злодеем" и "героем", да еще Фокин где-то сбоку на амплуа "друга героя"
подвизается.
Не только Фокин. Еще человек пять прыгало. По той же театральной
терминологии - статисты. Метр шестьдесят взяли все. Двое - со второй
попытки. У Бима азарт появился.
- Ставь следующую! - кричит.
Метр семьдесят. Немыслимая для Алика высота. Фокин взял, остальные не
стали пробовать. Алик пошел на планку, как на врага, взмыл над ней - готово!
- Ты что, притворялся до сих пор? - вид у Бима, надо сказать,
ошарашенный.
А вопрос нелепый. С какой стати Алику притворяться, когда гораздо
спокойнее таланты демонстрировать.
- Не умел я до сих пор прыгать, Борис Иваныч.
- А сейчас?
- А сейчас научился, - потом объяснения, успеется. - Ставим следующую?
Метр семьдесят пять. Фокин не бросает товарища. Ну, он эту высоту и
раньше брал, и сейчас не отступил. Ну-ка, Алик... Разбег. Толчок. Хо-ро-шо!
- Хорошо! - Бим даже руки от возбуждения трет. О том, что Радуга
"запоздал в развитии", не вспоминает. Да и зачем вспоминать о какой-то
ерундовой оговорке, реплике, в сердцах сказанной, если нежданно-негаданно в
классе объявился хороший легкоатлет, будет кого на районные соревнования
выставить.
- Ставим метр восемьдесят, - решил Фокин.
Он не ведает, что у него роль "друга героя", а "герой" о такой высоте
никогда в жизни не мечтал - смысла не было, мечты тоже реальными быть
должны. Фокин, как и Бим, завелся. Не было в классе соперника - появился,
так надо же выяснить: кто кого.
- Хватит, Фокин. - Бим уже отошел от "завода", не хочет превращать
тренировку в игру.
- Последняя, Борис Иваныч, - взмолился Фокин.
И Алик поддержал его:
- Последняя, - и для верности добавил: - Чтоб мне ни в жисть метр
двадцать не взять...
Почему-то никто не засмеялся. Шутка не понравилась? Или то, что
казалось веселым и бездумным в начале урока, сейчас стало странным и даже
страшноватым? В самом деле, не мог Радуга за такое короткое время
превратиться из бездаря в чемпиона, не бывает такого, есть предел и
человеческим возможностям и человеческому воображению.
И Алик понял это. И когда лучший друг Фокин с первой попытки взял свою
рекордную высоту, Алик так же легко разбежался, взлетел и... лег грудью на
планку. Она отлетела, со звоном покатилась по полу.
Было или почудилось: Алик услыхал вздох облегчения. Скорее, почудилось:
ребята далеко, сам Алик пыхтел как паровоз - попрыгай без привычки.
А может, и было...
- Дать вторую попытку? - спросил Бим.
- Не стоит, - сказал Алик. - Не возьму я ее.
- Что, чувствуешь?
- Чувствую. Вот потренируюсь и...
Победивший и оттого успокоившийся Фокин обнял Алика за плечи.
- Ну, ты дал, старик, ну, отколол... Борис Иваныч, думаю - в секцию его
записать надо. Какая прыгучесть! - И, помолчав секунду, признался, добрая
душа: - Он же меня перепрыгнет в два счета, только потренируется.
Бим нашел, что в словах Фокина есть резон - и в том, что тренироваться
Радуге стоит, и что перепрыгнет он Фокина, если дело так и дальше пойдет, -
но вслух высказываться не стал, осторожничал.
- Поживем - увидим, - сказал он. - А что, Радуга, ты всерьез решил
прыжками заняться?
- Почему бы и нет? - Алик стоял - сама скромность, даже взор долу
опустил. - Может, у меня и вправду кое-какие способности проклюнулись...
- Может, и проклюнулись, - задумчиво протянул Бим.
Что-то ему все-таки не нравилось в сегодняшней истории, не слыхал он
никогда про спортивные таланты, возникшие вдруг, да еще из ничего. А Радуга
был ничем, это Бим, Борис Иваныч Мухин, съевший в спорте даже не собаку, а
целый собачий питомник, знал точно. Но факт налицо? Налицо. Считаться с ним
надо? Надо, как ни крути.
- Если хочешь, придешь завтра в пять в спортзал, - сказал он. -
Посмотрим, попрыгаем... - не удержался, добавил: - Самородок...
И Алик простил ему "самородка", и тон недоверчивый простил, потому что
был упоен своей победой над физкультурником, да что там над физкультурником
- над всем классом, над чемпионом Фокиным, над суперзвездами Гулевых и
Торчинским, кто остальных в классе и за людей-то не считал, над ехидным
ангелом Дашкой, которая сегодня же сообщит своей маман о невероятных
спортивных успехах Алика, а та не преминет вспомнить, как вышеупомянутый
лодырь и прогульщик тренировался в саду во время уроков.
- Приду, - согласно кивнул он Биму, а тот свистнул в свой свисточек,
висевший на шнурке, махнул: конец урока.
И все потянулись в раздевалку, хлопали Алика по спине, отпускали
веселые реплики - к случаю. А он шел гордый собой, счастливый: впервые в
жизни его поздравляли не за стихи, написанные "к дате" или без оной, не за
удачное выступление на школьном вечере отдыха, даже не за победу на районной
олимпиаде по литературе. Нет - за спортивный успех, а он в юности ценится
поболее успехов, так сказать, гуманитарных.
Сила есть, ума не надо - гласит поговорка. А тут и сила есть, и умом
бог не обидел, не так ли? Алик твердо считал, что именно так оно и есть.
Теперь - так.
Одно мешало триумфу: воспоминание о снах. Ведь были же сны - чересчур
реальные, чересчур правдивые. Все сбылось, что обещано. Только, помнится,
условие поставлено...
После уроков подошла Дарья свет Андреевна.
- Ты домой?
Ах, мирская слава, глория мунди, сколь легки твои сладкие победы!..
- Домой. А что?
- Нам по пути.
Странный человек Дашка... Будто Алик не знает, что им по пути, так как
живут они в одном подъезде: он - на шестом этаже, она - на четвертом. Но
самая наибанальнейшая фраза в устах женщины звучит откровением. Кто сказал?
Извольте: Александр Радуга сказал. Вынес из личного опыта.
- Пошли, если тебе так хочется.
Даша посмотрела на него с укоризной, похлопала крыльями-ресницами:
груб, груб, неделикатен. Промолчала.
- Что ты будешь делать вечером?
Хотел было заявить: мол, намечается дружеская встреча в одном милом
доме. Но вспомнил о "пограничных условиях" из сна, и что-то удержало, словно
выключатель какой-то сработал: чирк и - рот на замке.
Сказал честно:
- Не знаю, Даш. Скорей всего, дома останусь.
- Дела?
- Сегодня отец из командировки прилетает.
- Ну и что?
Вот непонятливая! Человек отца две недели не видел, а она: ну и что?
- Ну и ничего.
- Алик, а почему ты мне все время грубишь?
- С чего ты взяла?
- Слышу. Ты меня стесняешься?
- С чего ты взяла?
- Ну, заладил... Надо чувствовать себя легко, раскрепощенно и, главное,
уважать женщину.
Алик и сам не понимал, почему с Дашкой он не чувствует себя "легко,
раскрепощенно". Он - говорун и остроумец, не теряющийся даже в сугубо
"взрослой" компании, оставаясь один на один со Строгановой, начинает нести
какую-то односложную чушь, бычится или молчит. Ведет себя как надувшийся
индюк. Может, не "уважает женщину"? Нет, уважает, хотя "женщина" по всем
данным - вздорна, любит дешевое поклонение, плюс ко всему ничего не понимает
в поэзии. Однажды пробовал он ей читать Блока. Она послушала про то, как
"над бездонным провалом в вечность, задыхаясь, летит рысак", спросила: "А
как это - провал в вечность? Пропасть?" И Алик, вместо того чтобы немедленно
уйти и никогда не возвращаться, терпеливо объяснял ей про образный строй,
метафоричность, поэтическое видение мира. Она вежливенько слушала, явно
скучала, а потом пришел дылда Гулевых и увел ее на хоккей: они, оказывается,
еще накануне договорились, и Даша не могла подвести товарища. Товарищ!
Гулевых, который в сочинении делает сто ошибок, но его правой ноге нет
равных на территории от гостиницы "Украина" до панорамы "Бородинская
битва"...
Видимо, Гулевых приелся. Нужна иная нога. Вот она: левая толчковая
Алика Радуги. А то, что, кроме ноги, есть у него и голова с кое-каким
Когда Алик подошел к школе, электрические часы на ее фронтоне
показывали шестнадцать пятьдесят. До начала тренировки оставалось десять
минут. Чуток подумал: прийти раньше - посчитают, что рвался на тренировку,
как восторженный пацаненок; опоздать минуты на две, на три - рано записывать
себя в мэтры. Пока размышлял, большая стрелка прыгнула на цифру одиннадцать.
Пробежал по холлу, где висели коллективные фотографии выпусков всех
лет, красовалась мраморная доска с именами отличников, спустился по лестнице
в подвал и... оказалось, что Бим уже выстроил в зале спортсменов. Наскоро
переоделся, встал в дверях.
- Извините за опоздание, Борис Иваныч.
Ребята бегали по залу, все время меняя ритм. Бим посмотрел на часы,
крикнул:
- Резвее, резвее... - подошел к Алику. - Почему опоздал?
- Не понял: только прийти в пять или это - уже начало тренировки.
- Запомни на будущее: если я говорю - в пять, в три, в семь, значит, в
это время - минута в минуту - ты должен стоять в строю. Идею уяснил?
- Уяснил.
- Все. Марш в строй!
Пробегавший мимо Фокин махнул рукой. Алик рванулся за ним, пристроился
сзади. Думал: зачем ненужная и выматывающая беготня, если он пришел сюда
прыгать в высоту? А Бим, словно нарочно, покрикивает:
- Темп, темп... Радуга, нажми, еле ноги переставляешь.
Ясное дело: еле переставляет. Хорошо, что двигаться способен, впору -
язык на плечо, брякнуться на маты где-нибудь в темном уголке и подышать
вволю.
Фокин обернулся:
- Крепись, старикашка. Ничто не вечно под луной...
Каков орелик! Побегаешь так - поверишь, что и ты не вечен, несмотря на
твои щенячьи пятнадцать лет.
А Бим знай шумит:
- А ну, еще кружочек... В максимальном темпе... Наддали, наддали...
Радуга, не упади...
Смеются... Откуда у них силы смеяться? У Алика не было сил даже
обидеться, свое уязвленное самолюбие потешить. Но именно оно не позволяло
ему выйти из строя, плюнуть на все и умотать домой. Бежал, как и все.
Помирал на ходу, но бежал. Сила воли плюс характер... Берите пример с
Александра Радуги, не ошибетесь...
- А-атставить бег! - зычно командует Бим.
Наконец-то... Алик обессиленно плюхнулся на лавку: передохнуть бы. Как
же, ждите!
- Радуга, почему расселся? Быстро в строй!
Вскочил как ужаленный, зашагал вместе со всеми. Подлый Фокин смеется,
подмигивает. Подножку Фокину... Так тебе и надо, не будешь злорадничать.
- Радуга, прекратить хулиганство. На подножки силы есть, а на
тренировку - извини-подвинься?
- Я нечаянно, Борис Иваныч. С непривычки ноги заплетаются.
- А ты расплети, расплети. А я помогу.
Интересно - как поможет?
- Всем на корточки! Па-апрыгали!..
Ох, мука... А Бим-то, оказывается, садист, компрачикос, враг
подрастающего поколения, достойной смены отцов. На что сгодится поколение,
которое еще в отрочестве отдало все силы, прыгая на корточках? Черт, икры
будто и не свои... А негодяй Фокин коленкой норовит в зад пихнуть.
- Борис Иваныч, Фокин ведет себя неспортивно.
- Фокин, веди себя спортивно.
- Борис Иваныч, я Радуге помогаю, подталкиваю, а он - неблагодарный...
- Радуга, разрешаю один раз тоже повести себя неспортивно.
Благородно со стороны Бима. Не будем торопиться, подловим моментик,
отметим неразумным хозарам. То бишь Фокину.
- Закончили прыжки. Сгруппировались у дверей... По трое, через зал -
прыжками... Па-ашли!.. Левая нога, правая нога, левая нога, правая...
Радуга, шире мах!..
Раз, два, левой, канареюшка жалобно поет...
- Следите за Радугой... Радуга, а ну-ка, сам, в одиночестве... Левая
нога, правая нога, левая нога... правая... Вот такой шаг должен быть, а вы
все ляжки бережете, натрудить боитесь. Начали снова... Левая нога, правая
нога...
Алик прыгал и чувствовал нечто вроде гордости. Впервые в жизни его
поставили в пример, и не где-нибудь - в физике там или в литературе - в
спо-о-орте! Не фунт изюму, как утверждает отец. В свое время фраза
показалась элегантно-загадочной, начал вовсю щеголять, потом как-то
наткнулся в словаре Даля: фунт - четыреста граммов; все сразу стало
будничным и скучным.
- Радуга, о чем думаешь?
- О разном, Борис Иваныч.
- То-то и плохо, что о разном. Думать надо о том, что делаешь. В данном
случае - об упражнении. Отвлекся - уменьшил шаг.
Вот тебе и раз! Алик до сих пор считал, что бег, прыжки или там
плавание не требуют сосредоточенности. Оказывается, требуют, иначе
ухудшаются результаты. Но зачем об этом знать ему, если он прыгает, так
сказать, по доверенности: он - исполнитель, сколько надо, столько и
преодолел, и думать-то не о чем. Выходит, есть о чем, если Бим говорит:
уменьшил шаг. Может, сие самих прыжков в высоту не касается? Проверим
впоследствии...
- Стоп! Кончили упражнение. Три минуты - перерыв. Расслабились,
походили... Не останавливаться, Радуга...
Никто и не останавливался. Алик ходил вдоль стены, чувствуя смертельную
усталость. Почему-то саднило горло: глотаешь - как по наждачной бумаге идет.
Ноги гудели, и покалывало в боку. Стоит ли ломаться ради полной показухи? -
думал Алик. Ведь он и так прыгнет выше всех, кто пришел на тренировку, и
выше Фокина распрекрасного. Ишь - вышагивает, дыхание восстанавливает...
Алик попробовал походить, как Фокин, - вроде в горле помягче стало. И
все-таки: зачем ему эта выматывающая тренировка? Плюнуть на все и - прыгать,
как получается. А получиться должно, Алик свято уверовал в силу джинна,
бабы-яги и брыкинского инверсора-конвергатора.
- Борис Иваныч, частный вопрос можно?
- Валяй спрашивай.
- Может, я без тренировок прыгать буду?
- Без тренировок, парень, еще никто классным спортсменом не стал.
- А если я самородок?
- Любой самородок требует ювелирной обработки, слыхал небось?
- А в Алмазном фонде лежат золотые самородки, и никакой ювелир им не
требуется.
- Потому и лежат, Радуга. Камень и камень, только золотой. Как
говорится, велика Федора... А вот коснется его рука мастера, сделает вещь,
заиграет она, заискрится, станет людям радость дарить. Это и есть искусство,
Радуга. Так и в спорте, хотя аналогия, мягко говоря, натянутая... Идею
уяснил?
- Уяснил.
А у Бима-то, оказывается, голова варит. Ишь какую теорию развернул.
Демагогия, конечно, но не без элегантности. Пожалуй, Алик к нему был
несправедлив, когда считал его "человеком мышцы вместо мысли". И мышцы
налицо, и мысли наблюдаются. Что-то дальше будет?
А дальше придется ходить на тренировки. Бим - человек принципиальный,
ему "лежачие самородки" не нужны. Выгонит из зала за милую душу, и останется
Алик при своих волшебных способностях на бобах. Можно, конечно, явиться в
Лужники, разыскать тренера сборной, упросить его, чтобы посмотрел Алика. Не
исключено - оценит, возьмет в команду. Только опять-таки тренироваться
заставит. Талант - талантом, а труд - трудом. Не поверит же он в версию
"бабы-яги"?
Ладно, придется стиснуть зубы и потерпеть - до той поры, пока признают.
Станет знаменитым - начнет тренироваться "по индивидуальному плану". И пусть
тогда попробуют вмешаться в эт
...Закладка в соц.сетях
