Жанр: Биография
Биография
...мфортная возможность подступа благородной слезы, нетрудное
эстетическое наслаждение, щемящая душа разбережена бережно, чуть истомлена
сладко, как на тихих медленных качелях любви. И как в жизни: правдиво,
правдиво, но красиво, благородно; увидел, понял, разобрался, смог, сумел,
показал, объяснил; о... Нет, есть и порок, и зло, и несправедливость, и
трагизм, - но светло! Светло! И борьба, возможно поражение даже - но дух
добра над всем торжествует, вера в людей, - как в ясном прожекторе цветок
распускается, белый голубь летит, вечный флаг вьется. Пусть даже кости -
так белы, дождями омыты.
Не напрягать мозги, не ужасать воображение, не мучить сердце, ничего
грубого, натуралистичного, могущего вызвать отвращение, никогда; ласкать,
бархатной лапкой, приятно, от внимания приятно, сочувствия, доброты, ума,
образованности, - а если в бархатной лапочке острый коготок царапнет - так
это царапанье ласку острее сделает, удовольствие сильнее доставит: словно
и боль, и кровь, да уместные, невсамделишные, желаемые.
Не открывать америк, уж открыта, известна, у каждого своя, она и
нужна - а не другая, неправильная, чужая, лишняя будет; каждый хочет то
узнать, что уж и так знает, то услышать, что сам хочет сказать - да случая
не имеет: вот и радость, удовлетворение, согласие, благодарность: польсти
его уму - он и примет, превознесет. А чтО все знают? - то, что всем
известно; и чуть свежести взгляда, чуть игры формы - интересно,
выделяется, умно - а и понятно.
Не бить в главное, как петух в зерно: неумело, примитивно - (стук в
лоб - переваривай); а виться кругами, ворковать певуче, взмести пыль
дымкой жемчужной: хвост распушенный блещет, курочки волнуются, жизнь
многосложная качает, с мыслями и чувствами, хорошая жизнь.
Проблемы, тайники души, конфликт чувства с долгом, и обыденность
засасывает, необыденность манит - порой пуста, обманна; коснется ребенок
со смертью, разлучатся влюбленные, прав наивный, преодолеет трудности
сильный... Щедра веселая молодость, умудрена старость, пылкость
разочаровывается - не гаснет огонь: переплетенье по правилам,
головоломка-фокус из веревочки - прихотлив и продуман запутанный узор, а
потянуть за два кончика - и распуталось все в ровную ниточку; не должны
запутаться сплетенья, нельзя затянуть узелки, в том и уменье.
Сталкиваются характеры, идет дело, скрыты - но явно проявляются
чувства, высказывается умное, а дурное осуждается не в лоб, но с
очевидностью. С болью любовь, с потерями обретения, с благодарностью
память, со стыдом грех. Ласка и смущение, суровость и чуткость, богатство
и пустота, достоинство и черствость... Солнце садилось, глаза сияли, годы
шли, мороз крепчал...
Кушают лошади сено и овес, впадает Волка в Каспийское море, круглая
Земля и вертится, во всем сколько нюансов, оттенков, открытий, материи к
замечанию, размышленью, вздоху и взгляду: времена года, и быстротечность
жизни, и он и она, нехорошо зло и хорошо добро, хоть сильно зло бывает -
тем паче хорошим быть надо; края дальние, красота ближняя, занятия разные,
времена прошлые и надежды будущие, многоликое и доступное, разное и
родное, счастье с горем пополам - вот и отрадно, а это главное - отрадно.
НЕ ДУМАЮ О НЕЙ
Тучи истончались, всплывая. Белесые разводья голубели. Луч закрытого
солнца перескользнул облачный скос. Море вспыхнуло.
Воробьи встреснули тишину по сигналу.
Троллейбус с шелестом вскрыл зеленоглянцевый пейзаж по черте шоссе.
Прошла девушка в шортах, отсвечивали линии загорелых ног. Он долго
смотрел вслед. Девушка уменьшалась в его глазах, исчезла в их глубине за
поворотом.
- Паша, как дела, дорогой? - аджарец изящно помахал со скамейки.
Паша приблизил сияние белых брюк и джемпера.
- В Одессу еду, - пригладил волосы. - В университет поступил, на
юридический.
- Как это говорится? - аджарец дрогнул усами. - С богом, Паша, -
сердечно потрепал по плечу.
Они со вкусом попрощались.
Он следил за ними, улыбался, курил.
Кончался сентябрь. Воздух был свеж, но влажный, с прелью, и лиловый
мыс за бухтой прорисовывался нечетко.
Сквер спускался к пляжу. Никто не купался. Море тускнело и взрезалось
зубчатой пеной.
Капля прозвучала по гальке и, выждав паузу, достигли остальные.
Он встал и направился в город.
Дождь мыл неровности булыжников. Волнистые мостовые яснели. Улочки
раскрывались изгибами.
В полутемной кофейне стеклянные водяные стебли с карнизов
приплясывали за окном. Под сурдинку кавказцы с летучим азартом
растасовывали новости. Хвосты табачного дыма наматывались лопастями
вентиляторов.
Величественные старцы воссели на стулья, скребнувшие по каменному
полу. Они откидывали головы, вещая гортанно и скорбно. Коричневые их
сухощавые руки покоились на посохах, узлы суставов вздрагивали.
Подошла официантка с неопрятностью в походке. Запах кухни тянулся за
ней. Она стерла звякнувший в поднос двугривенный вместе с крошками.
На плите за барьером калились джезвы. Аромат точился из медных жерл.
Усач щеголевато разводил лаковую струю по чашечкам, и их фарфоровые фары
светили черно и горячо.
Он глотнул расплав кофе по-турецки и следом воды из запотевшего
стакана. Сердце стукнуло с перерывом.
Старики разглядывали блесткую тубу из-под французской помады. Один
подрезал ее складным ножом, пристраивая на суковатую палку. Глаза под
складчатыми веками любопытствовали ребячески.
Остаток кофе остыл, а вода нагрелась, когда дождь перестал.
Посветлело, и дым в кофейне загустел слоями.
Он пошел по улице направо.
Базар был буен, пахуч, ряды конкурировали свежей рыбой, мандаринами и
мокрыми цветами. Теряясь в уговорах наперебой и призывах рук, он купил
бусы жареных каштанов. Вскрывая их ломкие надкрылья, с интересом пожевал
сладковатую мучнистую мякоть.
Серполицый грузин ощупал рукав его кожаной куртки:
- Продай, дорогой. Сколько хочешь за нее?
- Не продаю, дорогой.
- Хочешь пятьдесят рублей? Шестьдесят хочешь?
- Спасибо, дорогой; не продаю.
Грузин любовно следил за игрушечной сувенирной финкой, которой он
чистил каштаны. Лезвие было хорошо хромировано, рукоятка из пупырчатого
козьего рога.
- Подарок, - предупредил он. - Друг подарил.
Тогда он гостил у друга в домике вулканологов. Расстояние слизнуло
вуаль повседневности с главного. Они посмеивались над выдохшимся
лекарством географии. Вечерние фразы за спиртом и консервами рвались. Им
было о чем молчать. Дождь штриховал фразы, шуршал до утра в высокой траве
на склоне сопки.
...Допотопный вокзальчик белел над магнолиями в центре города. Пустые
рельсы станции выглядели нетронутыми. Казалось, свистнет сейчас паровозик
с самоварной трубой, подкатывая бутафорские вагоны с медными поручнями. В
безлюдном зале сквозило влажным кафелем и мазутом. Древоточцы тикали в
сыплющихся панелях. Расписания сулили бессрочные путешествия,
превозмогающие терпение.
- Вам куда? - полуусохшая в стоялом времени кассирша клюкнула
приманку разнообразия.
- ...
Сумерки привели его к саду. Чугунные копья ворот были скованы
крепостным замком. Скрип калитки звучал из давно прошедшего. Шаги
раскалывались по плитам дорожки.
Листья лип чутко пошевеливались. Купол церкви стерегся за вершинами.
Грузинские надписи вились по древним стенам. Смирившаяся Мария обнимала
младенца.
...В кассах Аэрофлота потели в ярких лампах среди реклам и вазонов,
проталкивались плечом, спотыкаясь о чемоданы, объясняли и упрашивали,
просовывая лица к окошечкам, вывертывались из сумятицы, выгребая одной
рукой и подняв другую с зажатыми билетами; он включился в движение, через
час купил билет домой на утренний самолет.
Прокалывали небосвод созвездия и одиночки.
Пары мечтали на набережной. Он спустился к воде. Волна легла у ног,
как добрая умная собака.
Сухогрузы у пирсов светились по-домашнему. Иллюминаторы приоткрывали
малое движение их ночной жизни. Изнутри распространялось мягкое
металлическое сопение машины.
Облака, закрывая звезды, шли на юг, в Турцию.
Ему представились носатые картинные турки в малиновых фесках, дымящие
кальянами под навесом кофеен на солнечном берегу.
За портом прибой усилился; он поднялся на парапет. Водяная пыль
распахивалась радужными веерами в луче прожектора.
Защелкал слитно в неразличимой листве дождь.
В тихом холле гостиницы швейцар читал роман, облущенный от переплетов
и оглавлений. Неловкие глаза его не поспевали за торопящейся перелистывать
рукой.
Коридорная сняла ключ с пустой доски и уснула на кушетке.
Номер был зябок, простыни влажноваты. Он открыл окно, свет не
включал.
Не скоро слетит в рассвете желтизна фонарей.
И - такси, аэропорт, самолет, и все это время до дома и еще какие-то
мгновения после привычно кажется, что там, куда стремишься, будешь иным.
Он расчеркнулся окурком в темноте.
СВИСТУЛЬКИ
Он очнулся нагой на берегу. Рана на голове кровоточила.
Сначала он пытался унять кровь. Прижимал рукой. Промыл рану соленой
жгучей водой. Отгонял мух. Потом нарвал листьев и осторожно залепил. В
дальнейшем рана зажила. Шрам остался от лба до темени. И иногда мучили
головные боли.
Возможно, от удара по голове, ему начисто отшибло память. Если он
видел какой-то предмет, то вспоминал, что к чему в этой связи. А с чем не
сталкивался - о том ничего не помнил.
Изнемогая от жажды, он четыре дня скитался по лесу и набрел на ручей.
Ел он ягоды и корешки (с опаской, несколько раз отравившись). Первый дождь
он переждал под деревом. При втором построил шалаш. Впоследствии он
построил несколько хижин: одну из камней у береговой скалы, другую в лесу
у раздвоенной пальмы, из сучьев и коры. Хижины выглядели неказисто, но от
непогоды укрывали. А когда он наткнулся на глину и приспособил ее для
обмазки, жилища стали хоть куда.
Наблюдая, как чайки охотятся за рыбой, он пытался добывать ее руками,
палкой, камнем, отказался от безуспешных способов и сложил в лагуне
ловушку-запруду из камней, в отлив удавалось поймать. Собирал моллюсков.
Из больших, с твердым глянцем листьев соорудил подобие одежды, защиту от
жгучего солнца. Насушил травы для постели. Вылепил посуду из глины.
Жизнь наладилась, лишь немного омрачала настроение язва на ноге. Она
саднила и мешала при ходьбе. Однако не настолько, чтоб он не смог
предпринять путешествие на гору с целью осмотреться. Он взбирался сквозь
заросли наверх с восхода до заката и остановился на вершине, задыхаясь:
кругом до горизонта темнел океан, и солнце угасало за его краем. Это был
остров.
На вершине горы он приготовил сигнальный костер. Рядом сделал хижину
и стал глядеть вдаль, где покажется корабль. Он спускался только за водой
и пищей и очень торопился обратно.
Через два года он, потеряв сначала надежду на корабль, вслед за ней
потерял уверенность, что вообще существуют корабли, да и сами другие люди
тоже. Нет - значит, нет. А что было раньше - строго говоря, неизвестно.
Голова иногда очень сильно болела. Даже из происшедшего на острове он уже
не все помнил.
Он вернулся к хозяйству. Четыре добротные хижины, запас вяленой рыбы
и сушеных корней, кувшины с водой, протоптанные тропинки, инструменты из
камешков, палок, раковин и рыбьих костей. Конечно, обеспеченный быт
требовал немало труда.
Выковыривая как-то моллюска из глубин витой раковины тростинкой, он
дунул в тростинку, чтоб очистить ее от слизи - и получился свист. Ему
понравилось. Он подул еще, с удовольствием и интересом прислушиваясь к
звуку. Потом дунул в другую тростинку - та тоже свистела, но чуть иначе,
по-своему.
Он развлекался, увлеченный. До вечера он передул во все тростинки,
что имел. Надломленные звучали иначе, чем целые, длинные иначе, чем
короткие, тонкие иначе, чем толстые, - он улавливал закономерности.
Первая мысль, которая пришла ему в голову наутро, - подуть в полую
раковину. Раковина зазвучала басовито и мощно. Другие раковины тоже
звучали. Напробовавшись, он стал сортировать их по силе и высоте звука.
Вскоре он обладал уже сотней разнообразнейших свистулек. Были там из
пяти, из восьми и более неравных тростинок, скрепленных глиной, были и из
самой глины, с дырочками и без, прямые и гнутые, и разветвляющиеся, и
наборы разновеликих раковин. Он придумывал комбинированные, позволяющие
извлекать сложный слух.
У него обнаружился музыкальный слух. Он научился наигрывать
простенькие мелодии, переходя ко все более сложным. На лице его при этом
появлялось задумчивое и болезненное выражение - возможно, он пытался
вспомнить многое... и не мог, но как бы прикасался к забытой истине,
хранящейся, видимо, в где-то в глубинах его существа, куда не дотягивался
свет сознания.
Он познал в этом наслаждение и пристрастился к нему. Он запоминал
одни мелодии, варьируя и совершенствуя их, и сочинял новые. Иногда у него
даже вырывался смешок, появлялась слеза - а раньше он смеялся только при
удачной рыбалке, а плакал от приступов боли.
Хозяйство терпело некоторый ущерб. Насладиться мелодией
представлялось моментами желанней, чем съесть свежую рыбу, коли оставалась
вяленая.
Он, вполне допустимо, полагал себя гением. Не исключено, что так оно
и было.
Гора на острове оказалась вулканом. Вулкан начал извержение утром.
Плотный грохот растолкнул воздух, пепел занавесил небо. Белое пламя лавы
излилось на склоны, лес сметался камнепадом и горел. А самое скверное, что
остров стал опускаться в океан. Это произошло тем более некстати, что с
некоторых пор человека угнетало отчетливое несовершенство последних
мелодий, явно хуже предыдущих, а накануне вырисовалось рождение мелодии
замечательнейшей и прекраснейшей.
Он оценил обстановку, прикинул свои шансы, вздохнул, взял две вяленые
рыбы и кувшин с водой, взял любимую свистульку из восьми травинок с пятью
отверстиями каждая, четырех раздвоенных трубочек и двух раковин по краям и
стал пробираться через хаос и дымящиеся трещины к холму в дальней части
острова.
Там сел, отдохнул, закусил и принялся с бережностью нащупывать и
выстраивать мелодию. Устав, он отпивал воды, разглаживал пальцами губы и
играл дальше.
Не то чтоб он боялся или ему было все равно. Но он понимал, что,
во-первых, вдруг он уцелеет; во-вторых, от его сожалений ничего не
зависит; в-третьих, надо же чем-то занять время и отвлечься от грустной
перспективы; в-четвертых, хоть насладиться любимым занятием; в-пятых - да
просто хотелось, вот и все.
Извержение продолжалось, и остров опускался. Через сутки волны
плескались вокруг холма, где он спасался. У него еще оставалось полрыбы.
Когда сверху летели камни, он прикрывал собой инструмент. Если ему не
удавался очередной сложный пассаж, он ругался и топал ногами. А когда
мелодия звучала особенно чисто и завораживающе, он прикрывал глаза, и лицо
у него было совершенно счастливое.
ЭХО
Похороны прошли пристойно. Из крематория возвращались на поминки в
двух автобусах; поначалу с осторожностью, а потом все свободнее говорили о
своем, о детях, работе, об отпусках.
Квартира заполнилась деловито. Мужчины курили на лестнице; появились
улыбки. Еда, закуски были приготовлены заранее и принесены из кулинарии,
оживленное бутылками застолье по-житейски поднимало дух.
После первых рюмок уравнялся приглушенный гомон. Как часто ведется,
многочисленная родня собирается вместе лишь по подобным поводам. Некоторые
не виделись по нескольку лет. Мелкие междоусобицы отходили в этой
атмосфере (покачивание голов, вздохи), царили приязнь и дружелюбие,
действительно возникало некоторое ощущение родства; отношения
возобновлялись.
Две дочери, обоим под пятьдесят, являлись как бы двумя основными
центрами притяжения в этом несильном и приятном движении общения, в
разговорах на родственные наезженные темы. В последние годы отношения
между ними держались натянутые (из-за семей), - тем вернее хотелось сейчас
каждой выказать свою любовь к другой, получая то же в ответ.
Разошлись в начале вечера, закусив, выпив, усталые, но не слишком,
чуть печальные, чуть довольные тем, что все прошло по-человечески, что все
были приятны всем, а впереди еще целый вечер - отдохнуть дома и обсудить
прошедшее, - с уговорами "не забывать", куда вкладывалась подобающая доля
братской укоризны и покаяния, с поцелуями и мужественными рукопожатиями,
сопровождающимися короткими прочувственными взглядами в глаза; с
удовлетворением.
Остались ближайшие: дочери с мужьями, сестра. Помыли посуду, выкинули
мусор, расставили на место столы. Решили, сев спокойно, что вся мебель
останется пока на местах, "пусть все будет, как было", может быть,
квартиру удастся отхлопотать.
Назавтра дочери делили имущество: немногочисленный фарфор и хрусталь,
книги, напитанные нафталином отрезы. Вздыхали, пожимали плечами, печально
улыбались, неловко предлагая друг другу; много вытаскивалось устаревшего,
ненужного, того, что сейчас, уже не принадлежавшее хозяину, следовало
именовать хламом - а когда-то вкладывались деньги... "Вот так
живешь-живешь...". "Кому это теперь все нужно..." И все же -
присутствовало некоторое радостное возбуждение.
Увязали коробки. Разобрали фотографии. Пакеты со старыми письмами и
т.д. сожгли, не открывая, на заднем дворе. Помыли руки. Попили чаю...
Договорились в жэке, подарив коробку конфет. В квартире стал жить
старший внук, иногородний студент. Прописать его не удалось. Дом шел на
капитальный ремонт, через два года жильцов расселили; студент уехал по
распределению тогда же. Перед отъездом продал за гроши мебель - когда-то
дорогую, сейчас вышедшую из моды, рассохшуюся. Сдал макулатуру, раздарил
ничего не стоящие мелочи. Среди прочего была старая, каких давно не
выпускают, общая тетрадь в черном коленкоре, с пожелтевшими, очень плотной
бумаги страницами, на первой из них значилось стариковскими прыгающими
крючками:
"Костер из новогодних елок в углу вечернего двора. Жгут две
дворничихи в ватниках и платках. Столб искр исчезает в черном бархатном
небе. Погода снежная, воздух вкусный. Гуляя, я с тротуара увидел за аркой
огонь, и, подумав, подошел. Стоял рядом минут двадцать; очень было хорошо,
приятно: мороз, снег в хвое, запах смолы и пламени, отсветы на обшарпанной
стене. Что-то отпустило, растаяло внутри: я ощутил какое-то единение с
жизнью, природой, бытием, если угодно. Давно не было у меня этого
действительно высокого, очищающего чувства всеприемлемости жизни:
счастья".
"Сегодня, сидя за столом с газетой, заметил на стене паука. Паучок
был небольшой, серый, он неторопливо шел куда-то. Вместо того, чтобы убить
его, смахнуть со стены, я наблюдал - пока не поймал себя на чувстве
симпатии к нему; и понял, насколько я одинок".
"Ходи по путям сердца своего..."
"Решительно не помню сопутствующих подробностей, осталось лишь
впечатление, ощущение: белая ночь, тихий залив, серый и гладкий, дюны в
клочковатой траве, изломанный силуэт северной сосны и рядом - береза. И
под ветром костерок, догорающий..."
"Почем так часто вспоминаются костер, огонь?.."
"Еще костер - на лесозаготовках в двадцать шестом году. Нам не
подвезли тогда хлеб, лежали у костерка на поляне, последние цигарки на
круг курили, усталые, небритые, смеркалось, дождик заморосил; и вдруг
бесконечным вздохом вошло счастье - подлинности жизни, единения и братства
присутствующих... век бы не кончалось... черт его знает, как выразить..."
"Дождь - дождь тоже... После конференции в Одессе, в шестьдесят
третьем, в октябре, видимо. Я улетал наутро, домой и хотелось, и не
хотелось, Ани не было уже, а весь день и вечер бродил по городу, моросил
дождь, все было серое и блекнуще, буревато зеленое, печально было, и
впереди уже оставалось мало что, да ничего почти не оставалось, пил кофе,
и курил еще тогда, и дома, улицы, море, деревья, дождь, серая пелена... а
как хорошо, покойно как и ясно на душе было".
"Иногда мне думается, что каждый имеет именно то, чего ему больше
всего хочется (особенно неосознанно). Может быть, если каждый это поймет,
то будет счастлив? Или это спекуляция, утешительство?"
"Я всегда был эгоистом. Гедонистом".
"Степь, жара, сопки, поезд швыряет между ними, солнце скачет слева
направо, опять встали, кузнечики трещат, цветы пестрят, кружат коршуны,
дурман и марево, снова движение, лязг и ветер в открытые двери тамбура, я
аж приплясывал и пел: "Полным-полна коробушка", не слыша своего голоса!.."
"Решительно надо пошить новый костюм".
"Я боюсь. Господи, я боюсь!!"
"До 20-го необходимо: 1. Отослать статью в энциклопедию, 2.
Отреферировать Т.К. 3. Уплатить за квартиру за лето".
"Охота. Утренняя зорька, сизый лес, прель и дымок, холодок ожидания,
и воздух, воздух..."
"Облака. Сегодня сидел в сквере и долго смотрел. Низкие, темные,
слоистые, их какое-то вселенское вечное движение в бескрайности, - сколько
их было в жизни моей, в разные времена и в разных местах, все было под
ними, облака..."
"В самом конце утра или перед самым вечером случается редко странное
и жутковатое освещение: зеленовато-желтое, разреженное, воздух исчезает из
пространства, тени резкие и глухие, - словно нависла всемирная
катастрофа..."
"Печали мои. Ерунда. Память. Истина".
Аспирант закрыл тетрадь, попавшую к нему со стопкой никому не
понадобившихся записей и книг, - закрыл с почтением, пренебрежением,
превосходством. Аспиранту было двадцать четыре года. Он строил карьеру.
Смерть научного руководителя его раздосадовала. Она влекла за собой ряд
сложностей. Аспирант размеривал время на профессуру к сорока годам. Он был
перспективный мужик, пробивной, знал, где что сказать и с кем как себя
вести. Он счел признаком комфорта и пресыщенности позволять себе
элегические вздохи, когда главная цель жизни благополучно достигнута. "И
далеко не самым нравственно безупречным способом", - добавил он про себя.
Шеф его имел в прошлом известность одного из ведущих специалистов в
стране по кишечно-полостной хирургии крупного скота. Часто делился с
грустью, что ныне эта отрасль практически не нужна: лошади свое значение в
хозяйстве утеряли, коров дешевле пустить на мясо, чем лечить; когда-то
обстояло иначе... Последние годы почти не работал, отошел от дел кафедры,
чувствовал себя скверно; после смерти жены жил один; был добр, но в
глубине души высокомерен и нрава был крутого, "кремень".
Крупный, грузный, с мясистым римским лицом, орлиным носом, лысина в
полукружии седины, носил черный с поясом плащ и широкополую шляпу, походил
на Амундсена, или старого гангстера, или профессора, кем и был.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
А в Ленинграде шел снег. Вспушились голые ветви Александровского
сада. Мягко выбелился ледок, стянувший сизые разводья Невы. Ударила
петропавловская пушка, взметнув ворон из-под стен.
- Ким приехал!
Колпак Исаакия плыл. Медный всадник ссутулился под снежным клобуком.
Несли елки.
- Дьявол дери... Ким!
- Здор-рово! Ким! Бродяга! Ух!
- Ну... здравствуй, Ким! Старина...
- Кимка! Ах, чтоб те... Кимка, а!
- Салют, Ким. Салют.
- Ки-им?!
- Братцы: Ким!
Билеты спрашивали еще от остановки. Подъезд светился у Фонтанки.
Высокие двери не поспевали в движении. Билетерши снисходили в причастности
искусству. Программки порхали заповедно; шум предвкушал: сняв
аплодисменты, двинулся занавес.
- За встречу!
- Ким! - твой приезд.
- Гип-гип, - р-ра!!
- Горька-а! Ну-ну-ну... - эть!
- Ха-ха-ха-ха-ха!
- Ти-ха! Ким, давай.
- И чтоб всегда таким цветущим!
- Позвольте мне себе позволить... э-э... от нашего... э-э...
- "Пр-риходишь - привет!"
- Ну расскажи хоть, как ты там?
- Спой что-нибудь, Ким. Эй, дай гитару.
- Пойдем потанцуем!
Раскрывается свежее тепло анфилад, зеленая и призрачная нестеровская
дымка, синие сарьяновские тени на горящем песке, взрывная белизна Грабаря,
сиреневый парящий сумрак серовской балерины и предпраздничная скорбь
Демона.
- Отлично выглядишь! ЗдОрово!
- Надолго теперь?
- Молоток. Завидую я тебе!..
- Ну ты даешь.
- Расскажи хоть поподробнее!
- Все такой же красивый.
- Что, серьезно?
- Одет прекрасно.
- Где? Ой, я хочу на него посмотреть!
Назавтра день был прозрачный, оттепель, влажные ветви мотались в
синеве, капало с блестящих под солнцем крыш, девушки, блестя глазами,
гуляли по набережным, и большой водой, фиалками и талым подмерзающим
снегом пахли сумерки.
- Мощный мужик.
- Ну авантюряга!
- Вот живет человек так как надо!
- Не каждый так может, слушай.
- Этот всегда своего, в общем, добивался.
- Ким, ну идем!
- Значит, в восемь, Ким!
- Так жду тебя обязательно.
- Завтра-то свободен? Всё, соберемся. Приходи смотри!
- Так в субботу, Ким, мы на тебя рассчитываем.
- На дне рождения-то будешь?
- Да давай, Ким, не сомневайся, тебе там понравится!
В филармонии было душно, музыка звучала в барабанные перепонки, тихо
вступили скрипки, нарастая, музыка прошла насквозь, захватила в мерцании и
сполохах, и в отчаянии заламывала руки и падала женщина на угрюмом берегу,
метались под тучами чайки, и накатилась, закрывая все в ярости, огненная
волна, стены городов рушились в черном дыму, гремел неотвратимо тяжелый
солдатский шаг, но среди этого за
Закладка в соц.сетях
