Жанр: Биография
Биография
...льно или нет. Альмавива не может уволить Фигаро,
потому что тот ему нецбходим. В системе "хозяин - слуга" в ловушке
оказывается граф. Уверенный в своей безнаказанности, конечно, относительной,
с этим я согласен, Фигаро отныне может себе все позволить. Как, впрочем, и
Бомарше. Разве стал бы Людовик XVI в 80-е годы порывать отношения с
человеком, который практически и сделал его королем, подготовив его
торжество над Англией, - ведь это был единственный успех Людовика за все его
правление - или, продолжая сравнение с Альмавивой, который помог ему лечь в
постель к Розине?
Если Бомарше благодаря уму, хитрости и мужеству удалось занять
некоторое положение в обществе, его социальное положение осталось точно
таким же, каким оно было при его рождении. Самое низкое или просто никакое.
Человек трезвого ума, он не обольщается своими удачами. Псевдокатолик,
псевдодворянин, псевдоминистр, он должен либо сорвать с себя маску, либо
умереть в маскарадном костюме.
Самые тонкие исследователи творчества Бомарше, такие, как Помо, Ван
Тигем, Шерер, подробно останавливались на противоречиях его характера, его
творчества, его жизни, но они как будто сознательно не хотят раскрыть тайну
этого человека. И что же, нам в свою очередь тоже надо считать, что эту
загадку разгадать невозможно? И повернуться спиной к сфинксу? Я не думаю,
что так следует поступать, ибо наш сфинкс не перестает привлекать к себе
внимание, подсказывать нам ответ, толкать на правильный путь догадок.
Достаточно лишь внимать ему, вернее, читать и соображать, что к чему.
Известно, что Фигаро и Бомарше - одно лицо. Это уже секрет полишинеля.
Сделав такое отождествление, нам надо понять, какие отсюда вытекают
следствия. Если Бомарше - это Фигаро, то Альмавива - это общество,
абсолютная монархия. Бартоло, Базиль, Бридуазон - свита короля, его лакеи.
Остаются женщины, Розина и Сюзанна. Ими положено овладевать, и ими
овладевают. Альмавива намерен был воспользоваться и той и другой. Фигаро
помог ему овладеть первой, но решительно отказал во второй, которую намерен
сохранить для себя. К этому мы еще вернемся. Но мне надо было бы теперь
пустить вас по следу, зигзаги которого мне хорошо известны. Бомарше (Фигаро)
исправно служит королю (Альмавиве), когда его дело справедливое (Розина), и
борется с ним, когда тот намерен проявить свое тиранство (право первой ночи
- Сюзанна).
Когда твое имя Бомарше, которое и не твое вовсе, а взятое напрокат, и
ты исключительно силою своего обаяния и хитроумием стал всем заправлять в
Версале, но вместе с тем тебе уже пора выйти на свет, то есть кричать свою
правду во всеуслышанье, надо обладать одновременно большой гибкостью и
твердостью, чтобы в 1780 году и служить королю и при этом бороться за свои
взгляды. Весь гений Бомарше выражен в этом противоречии. Вернемся к
"Женитьбе", о которой король сказал публично: "Она никогда не будет
сыграна". Казалось бы, приговор обжалованию не подлежит. Но Бомарше всегда
отвергал все приговоры. И оборачивал наказание против своих судей. Парламент
ошельмовал его и лишил гражданских прав - он победил парламент и стал
государственным деятелем. Людовик XVI запретил "Женитьбу". Пьесу будут
играть, а король падет.
Чтобы одерживать верх, Бомарше вынужден был прибегать к всевозможным
хитроумным маневрам. У короля есть козыри, но у Бомарше тоже есть свои
выигрышные карты. Начатая партия разыгрывалась два года - в салонах и на
столах шести цензоров.
За эти два года непрекращающихся интриг, вызвавших тогда такой взрыв
страстей, что привлекает наше внимание и теперь, лагерь Людовика XVI
оставался таким, каким был изначально, то есть ограничивался министром
юстиции, графом де Прованс и несколькими придворными литераторами, а лагерь
Бомарше все разрастался. Граф д'Артуа, к примеру, вскоре занял позицию,
противоположную своему августейшему брату, и увлек за собой и г-жу де
Полиньяк, и принцессу де Ламбаль, супругу маршала де Ришелье, и ее сына,
герцога де Фронсака. "Каждый день, - рассказывает секретарь Марии-Антуанетты
г-жа Кампан, - только и слышишь: я присутствовал или я буду присутствовать
на чтении пьесы Бомарше". Интерес к пьесе был таким живым, а умы так
возбуждены, что слава "Женитьбы" перешла все границы. Вскоре Екатерина II
сообщила, что она относится благосклонно к постановке комедии в
Санкт-Петербурге, а великий князь и будущий царь приехал во Францию
специально, чтобы послушать пьесу, о которой говорила вся Европа. Людовик
XVI, потеряв терпение, в конце концов согласился, чтобы актеры "Комеди
Франсэз" сыграли "Женитьбу" один раз, при закрытых дверях, на сцене театра
"Меню Плезир". Пьесу репетировали под руководством автора целый месяц вплоть
до назначенного дня, а именно 13 июня 1783 года. Уже за два часа до поднятия
занавеса гости графа д'Артуа ссорились из-за лучших мест. Но ровно за 10
минут до начала спектакля прибыл герцог де Вилькье с приказом короля
запретить премьеру. Оскорбленные и взбешенные высокопоставленные гости
открыто выразили свое возмущение.
Г-жа Кампан, бывшая в их числе, рассказывает: "Разочарование вызвало
такое недовольство, что слова "угнетение" и "тирания" никогда, даже в канун
крушения трона, не произносились с большей страстью и гневом, чем в тот
час". На все хитроумные ходы Бомарше Людовик XVI отвечал неуклюже и грубо.
Автор, "набравшись терпения, в очередной раз спрятал пьесу в портфель,
надеясь, что какое-нибудь неожиданное обстоятельство снова извлечет ее
оттуда", и уехал в Англию защищать интересы Франции и короля. Англичане,
само собой разумеется, стали его умолять оказать им милость и разрешить
постановку запрещенной пьесы. Но так же, как и в случае с русской
императрицей, он уклонился. Тем временем в Версале непостоянный Людовик XVI
снова сдал позиции, разрешив графу де Бодрей сыграть один раз "Женитьбу" в
его замке в Женевилье. Вернувшись в Париж, Бомарше, прежде чем принять
приглашение Водрея, добился от Ленуара, сменившего в полиции Сартина,
письменного свидетельства о том, что постановка в частном театре не нарушает
права "Комеди Франсэз" играть эту пьесу публично на своей сцене. Так,
воспользовавшись создавшейся ситуацией, он продвинулся еще на шаг. 21 или 22
сентября весь двор расселся по каретам и вслед за графом д'Артуа и г-жой де
Полиньяк длинным кортежем отправился в замок Женевилье. Мария-Антуанетта,
которая получила было от короля разрешение тоже поехать к графу де Бодрей,
была вынуждена в последнюю минуту отказаться от приглашения, сославшись на
дурное самочувствие. В довершение всего в эту историю внесло свою лепту и
лето: в тот вечер в Женевилье было так жарко, что Бомарше пришлось своей
тростью разбить стекла в окнах маленького театра, чтобы присутствующие не
задохнулись. А когда поднялся занавес, публика все же задохнулась, но на сей
раз от восторга. Г-жа Лебрен, которая находилась среди приглашенных, сказала
потом, подводя итог своим впечатлениям, что Бомарше в тот вечер дважды
наполнил зал свежим воздухом.
Тем временем параллельно со всеми этими событиями разворачивался
большой балет цензуры. После того как пьеса была восторженно принята труппой
"Комеди Франсэз" в 1781 году, ее послали на отзыв первому королевскому
цензору г-ну Кокле. Этот тип был предметом постоянных насмешек газетчиков.
Кокле не возражал против постановки "Женитьбы", хотя и требовал кое-каких
купюр. Но поскольку король самолично разрешения на постановку не дал, то
второй цензор, г-н Сгоар (это его Бомарше вскоре обессмертил сравнением с
"докучливым ночным насекомым"), счел, что политически верным ходом будет и
вовсе запретить это постыдное сочинение. Третьим цензором был назначен г-н
Гайар из Французской Академии, сухой ученый историк, не питающий особого
интереса к театру, но у которого, однако, хватило честности и мужества
признать пьесу хорошей. Четвертый цензор, г-н Гиди, ноги которого не было в
театре вот уже тридцать лет, отнесся к пьесе куда менее благосклонно. А тем
временем им на смену был назначен пятый цензор - Дефонтене. После того как
он четыре раза прочел пьесу "фразу за фразой", новый судья написал, что
достаточно внести в текст "небольшие поправки", чтобы разрешить постановку
"Женитьбы Фигаро". Этот Дефонтене так проникся духом произведения Бомарше,
что несколько лет спустя сам написал комедию, которую назвал "Любовные
похождения Керубино". И наконец, шестой цензор, Брет, одобрил "Женитьбу" без
всяких оговорок. Кончилось ли на этом дело? Нет. Шесть цензоров, которые,
каждый в одиночку, по очереди оценивают пьесу, еще не составляют коллегии.
Как человек предусмотрительный, Бомарше потребовал, чтобы такая коллегия
собралась и вынесла свой приговор. Барон де Бретейль, государственный
министр и начальник королевской канцелярии - в наше время он был бы
министром внутренних дел, - согласился участвовать в этой комедии. По
договоренности с автором барон собрал в своем министерстве целый ареопаг из
"французских академиков, цензоров, светских людей и придворных, в той же
мере справедливых, сколь и просвещенных, которым надлежит обсудить идею, Я не осмелюсь напоминать вам содержание "Женитьбы", как я это делал,
говоря о "Евгении", или как в дальнейшем перескажу сюжет "Тарара". Кто его
не знает? Несмотря на то, что в наше время эту пьесу играют сравнительно
редко, возможно, из-за ее длины, возможно, потому, что, как отмечает Жан
Фабр в своей "Истории литературы", власти делают вид, что презирают
"Женитьбу Фигаро", чтобы не быть вынужденными ее запрещать, - она у всех
сохранилась в памяти. Впрочем, любопытно, что некоторые выдающиеся творения
известны людям, даже если они их не читали и не видели. Не являются ли они
уже частью нашего коллективного подсознания? Существуют магические темы, Дон
Жуан, например, которые преимущественно вдохновляют музыкантов. Бомарше
написал только две комедии, и обе - шедевры. Ни Россини, ни Моцарт на этот
счет не ошибались.
Сегодня Фигаро принадлежит и литературе и музыке. Таким он и сохранился
в памяти народов. После всего этого мы тем не менее можем, прежде чем вновь
открыть в Фигаро Бомарше, перечитать резюме пьесы, которое сделал сам автор:
"Самая что ни на есть забавная интрига. Испанский гранд влюблен в одну
девушку и пытается ее соблазнить, между тем соединенные усилия девушки, того
человека, за которого она собирается выйти замуж, и жены сеньора
расстраивают замыслы этого властелина, которому его положение, состояние и
расточительность, казалось, могли бы обеспечить полный успех. Вот и все,
больше ничего там нет. Пьеса перед вами".
Вот и все, больше ничего там нет. Пьеса перед вами. Люди, близкие
Бомарше, а вы тоже из их числа, поняли знак, который он нам подал. Нам
надлежит отличить самую банальную из интриг - вот и все, больше ничего там
нет - от пьесы, которая перед нами. Так откроем же глаза.
В своем издании "Женитьбы" Поль Гайар очень хорошо анализирует блестки,
так щедро рассыпанные в этой комедии, каждая из которых сверкает на свой
манер, и кажется, любой из них было бы достаточно, чтобы обеспечить успех
пьесы. Гений Бомарше сделал возможным соединить совершенно разные жанры и -
почему же не воспользоваться словом, которое нам предлагается? - сочетать
приемы и стили, которые кажутся несочетаемыми:
"Итак: комедия интриги, не менее ослепительная, чем самые ослепительные
комедии Фейдо; вокальные номера, как, например, сцена суда в третьем акте;
картина нравов, в которой оживают двадцать пять лет истории; красивая
любовная история, временами почти трагическая; исследование пяти характеров
и набросок еще нескольких; наконец, оставшаяся живой и в наши дни социальная
сатира, равной которой мы никогда больше не видели на нашей сцене".
Однако перечисление это не исчерпывает нашей темы, в нем не хватает
главного, а именно образа Фигаро. Или, если угодно, Бомарше. Ведь "Женитьба"
тоже, и даже в первую очередь, произведение автобиографическое. В "Женитьбе"
Бомарше обнажает себя, определяет свою сущность и раскрывает свои карты.
Чтобы это понять, достаточно взять пьесу и прочесть вне контекста реплики
Фигаро. Тогда вдруг все становится ясным. Перед нами Бомарше.
Хотите доказательств? Вот несколько знаменательных примеров:
"Фигаро (один, обращаясь к графу Альмавиве). Так вот как, ваше
сиятельство, драгоценный мой граф! Вам, оказывается... палец в рот не клади!
Я-то терялся в догадках, почему это он не успел назначить меня
домоправителем, как уже берет с собой в посольство и определяет на место
курьера! Стало быть, ваше сиятельство, три назначения сразу: вы - посланник,
я - дипломатический мальчишка на побегушках, Сюзон - штатная дама сердца,
карманная посланница, и - в добрый час, курьер! Я поскачу в одну сторону, а
вы в другую, прямо к моей дражайшей половине! Я, запыленный, изнемогающий от
усталости, буду трудиться во славу вашего семейства, а вы тем временем
будете способствовать прибавлению моего! Какое трогательное единение! Но
только, ваше сиятельство, вы слишком много на себя берете. Заниматься в
Лондоне делами, которые вам поручил ваш повелитель, и одновременно делать
дело за вашего слугу, представлять при иностранном дворе и короля и меня
сразу - это уж чересчур, право чересчур...
Сюзанна. Уж по части интриг на него смело можно положиться.
Фигаро. Две, три, четыре интриги зараз, и пусть они сплетаются и
переплетаются. Я рожден быть царедворцем.
Сюзанна. Говорят, это такое трудное ремесло! Получать, брать и просить.
В этих трех словах заключена вся его тайна.
Граф. Прежде ты говорил мне все.
Фигаро. Я и теперь ничего от вас не таю.
Граф. Сколько тебе заплатила графиня за участие в этом прелестном
заговоре?
Фигаро. А сколько мне заплатили вы за то, что я вырвал ее из рук
доктора? Право, ваше сиятельство, не стоит оскорблять преданного вам
человека, а то как бы из него не вышло дурного слуги.
Граф. Почему во всех твоих действиях всегда есть что-то подозрительное?
Фигаро. Потому, что когда хотят во что бы то ни стало найти вину, то
подозрительным становится решительно все.
Граф. У тебя прескверная репутация!
Фигаро. А если я лучше своей репутации? Многие ли вельможи могут
сказать о себе то же самое?
Граф. Сто раз ты на моих глазах добивался благосостояния и никогда не
шел к нему прямо.
Фигаро. Ничего не поделаешь, слишком много соискателей: каждому хочется
добежать первому, все теснятся, толкаются, оттирают, опрокидывают друг
друга, - кто половчей, тот свое возьмет, остальных передавят. Словом, с меня
довольно, я отступаюсь.
Граф. От благосостояния? (В сторону.) Это новость.
Фигаро (в сторону). Теперь моя очередь. (Вслух.) Вы, ваше сиятельство,
изволили произвести меня в правители замка, - это премилая должность.
Правда, я не буду курьером, который доставляет животрепещущие новости, но
зато, блаженствуя с женой в андалузской глуши...
Граф. Кто тебе мешает взять ее с собой в Лондон?
Фигаро. Пришлось бы так часто с ней расставаться, что от такой
супружеской жизни мне бы не поздоровилось.
Граф. С твоим умом и характером ты мог бы продвинуться по службе.
Фигаро. С умом, и вдруг - продвинуться? Шутить изволите, ваше
сиятельство. Раболепная посредственность - вот кто всего добивается.
Граф. Тебе надо было бы только заняться под моим руководством
политикой.
Фигаро. Да я ее знаю.
Граф. Так же, как английский язык, - основу!
Фигаро. Да, только уж здесь нечем хвастаться. Прикидываться, что не
знаешь того, что известно всем, и что тебе известно то, чего никто не знает;
прикидываться, что слышишь то, что никому не понятно, и не прислушиваться к
тому, что слышно всем; главное, прикидываться, что ты можешь превзойти
самого себя, часто делать великую тайну из того, что никакой тайны не
составляет; запираться у себя в кабинете только для того, чтобы очинить
перья, и казаться глубокомысленным, когда в голове у тебя, что называется,
ветер гуляет; худо ли, хорошо ли разыгрывать персону, плодить наушников и
прикармливать изменников, растапливать сургучные печати, перехватывать
письма и стараться важностью цели оправдать убожество средств. Вот вам и вся
политика, не сойти мне с этого места.
Граф. Э, да это интрига, а не политика!
Фигаро. Политика, интрига, - называйте как хотите. На мой взгляд, они
друг дружке несколько сродни, а пртому пусть их величают, как кому нравится.
"А мне милей моя красотка", как поется в песенке о добром короле.
Бартоло (указывая на Марселину). Вот твоя мать.
Фигаро. То есть кормилица?
Бартоло. Твоя родная мать.
Граф. Его мать?
Фигаро. Говорите толком.
Марселина (указывая на Бартоло). Вот твой отец.
Фигаро (в отчаянии). О, о, о! Что же я за несчастный!
Марселина. Неужели сама природа не подсказывала тебе этого тысячу раз?
Фигаро. Никогда!
Граф (с усмешкой). Суд не считается ни с чем, кроме закона.
Фигаро. Снисходительного к сильным, неумолимого к слабым.
Фигаро. В самом деле, как это глупо! Существование мира измеряется уже
тысячелетиями, и чтобы я стал отравлять себе какие-нибудь жалкие тридцать
лет, которые мне случайно удалось выловить в океане времени и которых назад
не вернуть, чтобы я стал отравлять их себе попытками доискаться, кому я ими
обязан! Нет уж, пусть такие вопросы волнуют кого-нибудь другого. Убивать
жизнь на подобную чепуху - это все равно что сунуть голову в хомут и
превратиться в одну из тех несчастных лошадей, которые тянут лямку по реке
против течения и не отдыхают, даже когда останавливаются, тянут ее все
время, даже стоя на месте".
Так, в течение четырех первых актов "Женитьбы", участвуя самым прямым
образом в действии, Фигаро время от времени позволяет себе отступления. Он
обращается к своим партнерам, а Бомарше - к своим: граф на сцене, Людовик
XVI, или то, что он представляет, - в жизни. Но эти острые реплики, которые
до дрожи пронзали всех Альмавив, присутствовавших на премьере, доставляя им
странную радость, были всего лишь бандерильями по сравнению с последующим
большим монологом. В самом деле, вдруг в пятом действии Фигаро, стоя один в
темноте, произнесет самую невероятную тираду, которая когда-либо звучала во
французском театре. С точки зрения драматургии это было весьма рискованным
шагом. Впервые в комедии персонаж говорит в течение нескольких минут! И что
за персонаж? Слуга! И о чем он говорит? О том, как развивается его интрига?
Нет. Он говорит об обществе, о мире, о самом себе. О Кароне-сыне, ставшем
Бомарше. Уколами первых актов лишь длительно готовилось неожиданное
нападение финала. Но кто из сидящих в зале мог вообразить такую дерзость?
Такой грубый перелом? "Решайтесь", - сказал ему перед смертью принц де
Конти. Из жестоко-сладостного удовольствия первых актов вдруг возник удар
грома в пятом. Монолог, нелепый с точки зрения драматургического построения,
промах композиции, который приличный писатель не свершил бы никогда, короче,
это та дурацкая ошибка, которая и делает шедевр. Ни один биограф никогда не
сможет столько сказать о Бомарше, сколько сказал Фигаро, "один расхаживая
впотьмах". И я, построивший всю мою книгу на этом божественном третьем
явлении пятого акта, был бы безумцем, если бы не привел его целиком.
"Явление третье
Фигаро один, в самом мрачном расположении духа, расхаживает
впотьмах.
Фигаро. О, женщина! Женщина! Женщина! Создание слабое и коварное! Ни
одно живое существо не может идти наперекор своему инстинкту, неужели же
твой инстинкт велит тебе обманывать?.. Отказаться наотрез, когда я сам ее об
этом молил в присутствии графини, а затем во время церемонии, давая обет
верности... Он посмеивался, когда читал, злодей, а я-то, как дурачок... Нет,
ваше сиятельство, вы ее не получите... вы ее не получите. Думаете, что если
вы - сильный мира сего, так уж, значит, и разумом тоже сильны?.. Знатное
происхождение, состояние, положение в свете, видные должности - от всего
этого немудрено возгородиться! А много ли вы приложили усилий для того,
чтобы достигнуть подобного благополучия? Вы дали себе труд родиться, только
и всего. Вообще же говоря, вы человек довольно-таки заурядный. Это не то,
что я, черт побери! Я находился в толпе людей темного происхождения, и ради
одного только пропитания мне пришлось выказать такую осведомленность и такую
находчивость, каких в течение века не потребовалось для управления Испанией.
А вы еще хотите со мной тягаться... Кто-то идет... Это она... Нет, мне
послышалось. Темно, хоть глаз выколи, а я вот тут исполняй дурацкую
обязанность мужа, хоть я и муж-то всего только наполовину! (Садится на
скамью.) Какая у меня, однако, необыкновенная судьба! Неизвестно чей сын,
украденный разбойниками, воспитанный в их понятиях, я вдруг почувствовал к
ним отвращение и решил идти честным путем, и всюду меня оттесняли! Я изучил
химию, фармацевтику, хирургию, и, несмотря на покровительство вельможи, мне
с трудом удалось получить место ветеринара. В конце концов мне надоело
мучить больных животных, и я увлекся занятием противоположным: очертя голову
устремился к театру. Лучше бы уж я повесил себе камень на шею. Я состряпал
комедию из гаремной жизни. Я полагал, что, будучи драматургом испанским, я
без зазрения совести могу нападать на Магомета.
В ту же секунду некий посланник... черт его знает чей... приносит
жалобу, что я в своих стихах оскорбляю блистательную Порту, Персию, часть
Индии, весь Египет, а также королевства: Барку, Триполи, Тунис, Алжир и
Марокко. И вот мою комедию сожгли в угоду магометанским владыкам, ни один из
которых, я уверен, не умеет читать, и которые, избивая нас до полусмерти,
обыкновенно приговаривают: "Вот вам, христианские собаки!" Ум невозможно
унизить, так ему отмщают тем, что гонят его. Я пал духом, развязка была
близка: мне так и чудилась гнусная рожа судебного пристава с неизменным
пером за ухом. Трепеща, я собираю всю свою решимость. Тут начались споры о
происхождении богатств, а так как для того, чтобы рассуждать о предмете,
вовсе не обязательно быть его обладателем, то я, без гроша в кармане, стал
писать о ценности денег и о том, какой доход они приносят. Вскоре после
этого, сидя к повозке, я увидел, как за мной опустился подъемный мост
тюремного замка, а затем, у входа в этот замок, меня оставили надежда я
свобода. (Встает.) Как бы мне хотелось, чтобы когда-нибудь и моих руках
очутился один из этих временщиков, которые так легко подписывают самые
беспощадные приговоры, - очутился тогда, когда грозная опала поубавит в нем
спеси! Я бы ему сказал... что глупости, проникающие в печать, приобретают
силу лишь там, где их распространение затруднено, что где нет свободы
критики, там никакая похвала не может быть приятна и что только мелкие
людишки боятся мелких статеек. (Снова садится.) Когда им надоело кормить
неизвестного нахлебника, меня отпустили на все четыре стороны, а так как
есть хочется не только в тюрьме, но и на воле, и опять заострил перо и давай
расспрашивать всех и каждого, что в настоящую минуту волнует умы. Мне
ответили, что, пока я пребывал на казенных хлебах, в Мадриде была введена
свободная продажа любых изделий, вплоть до изделий печатных, и что я только
не имею права касаться в моих статьях власти, религии, политики,
нравственности, должностных лиц, благонадежных корпораций, Оперного театра,
равно как и других театров, а также всех лиц, имеющих к чему-либо отношение,
- обо всех же остальном я могу писать совершенно свободно под надзором
двух-трех цензоров. Охваченный жаждой вкусить плоды столь отрадной свободы,
я печатаю объявление о новом повременном издании и для пущей оригинальности
придумываю ему такое название: Бесполезная газета. Что тут поднялось! На
меня ополчился легион газетных щелкоперов, меня закрывают, и вот я опять без
всякого дела. Я был на краю отчаяния, мне сосватали было одно местечко, но,
к несчастью, я вполне к нему подходил. Требовался счетчик, и посему на это
место взяли танцора. Оставалось идти воровать. Я пошел в банкометы. И вот
тут-то, изволите ли видеть, со мной начинают носиться, и так называемые
порядочные люди гостеприимно открывают передо мной двери своих домов,
удерживая, однако ж, в свою пользу три четверти барышей. Я мог бы отлично
опериться, я уже начал понимать, что для того, чтобы нажить состояние, не
нужно проходить курс паук, а нужно развить в себе ловкость рук. Но так как
все вокруг меня хапали, а честности требовали от меня одного, то пришлось
погибать вторично. На сей раз я вознамерился покинуть здешний мир, и
двадцать футов воды уже готовы были отделить меня от него, когда некий
добрый дух призвал меня к первоначальной моей деятельности. Я снова взял в
руки бритвенный прибор и английский ремень и, предоставив дым тщеславия
глупцам, которые только им и дышат, стыд бросив посреди дороги, как слишком
большую обузу для пешехода, заделался бродячим цирюльником и зажил беспечною
жизнью. В один прекрасный день в Севилью прибыл неки
...Закладка в соц.сетях
