Жанр: Анекдоты
Пробуждение
...а. Никогда прежде воспоминания о нем
не приходили к нему как-то так, специально. Всегда он был занят какими-то
иными мыслями, и почти с ним не общался. И вот поднялась боль - Алеша просто
вспомнил, что отец его уже мертв. Умер, и его похороны были еще более
горькими, чем похороны матери. О, Алеша хорошо это помнил - он тогда осознал
как многое сделал для него этот человек, как преданно любил, а он,
неблагодарный, никогда ни одним словом не отблагодарил его, попросту его не
замечал. И он хотел сделать что-то прекрасное для него, он жизнью своей ради
него готов был пожертвовать, но мог только лить слезы. И вот теперь эта
потеря всплыла так, будто только что произошла, будто и не была размыта
годами, и от этой боли он заскрежетал зубами, и новые слезы устремились по
его щекам:
- Папа, папочка... ты умер... вернись пожалуйста, папочка...
Мама вскрикнула с болью, отшатнулась как от сильного удара, но тут же
вновь оказалась перед ним, и крепко-крепко, до боли даже, обняла за плечи,
взмолилась:
- Что ты говоришь такое?! Алешечка, да разве же можно так говорить!..
Ведь мне же и самой страшно за него. Уехал ведь он сегодня с утра на работу,
ведь я же с самого утра недоброе предчувствовала... Алешечка, ну зачем же ты
так говоришь... Нельзя так дальше... Нельзя... Вот сейчас ему на работу
позвоню, узнаю все...
И она оставила Алешу, и бросилась к телефону, трубку которого все еще
издавала короткие гудки на полу. Несколько раз она пыталась набрать номер,
однако, каждый раз от волнения сбивалась, нажимала рычажок, начинала заново.
Ну а Алеша, все боясь взглянуть в окно, но глядя на изогнутое на коленях
одеяло, усиленно вспоминал. Странно - еще мгновенье назад, он был уверен,
что отец его умер, что эта уже невосполнимая потеря, а теперь он уже
сомневался. Теперь вспоминалось ему, что в том долгом-долгом сне было
недолгое пробуждение - там, во сне, ему сделалось очень-очень плохо, и он со
стоном проснулся здесь, эта комната была наполнена робким утренним светом, и
как только он открыл глаза, то в комнату бесшумно вошел отец, и встал в
профиль к нему, возле окна, он застегивал часы на запястье, и одними губами
напевал какую-то песню. Алеше было хорошо, тепло - он испытал тогда очень
большое счастье от того, что вот, за несколько мгновений до этого он был
уверен, в его смерти, а он стоял перед ним, и такой прекрасный, такой
понятный для него, что так и хотелось бросится к нему на шею, и зашептать
самые-самые нежные слова, какие он только знал. Отец посмотрел на него, и
так хорошо Алеше от этого взгляда стало, что он закрыл глаза и вновь
погрузился в тот долгий-долгий сон...
- Можно его к телефону?.. Что вы говорите?.. Что у вас там происходит?!..
Мама бросила трубку, и зарыдала, уткнулась в подушку рядом с Алешей:
- Мама, пожалуйста, скажи, что там происходит?
- Не знаю, не знаю!.. Но там уже все совсем, совсем иное, нежели прежде.
Они говорят что-то страшное - словно ветер воет, но не просто ведь ветер
воет!.. Вот я поле увидела... Да, нет, нет - вовсе и не поле, я даже и слов
подходящих не знаю, как это назвать. Там что-то жуткое! И там твой отец -
точнее и не отец! Совсем, совсем это уже на нашего папу не похоже,
Алешенька!.. Я вот хотела узнать, и узнала - эта колонна темная как раз в
него попала, все там преобразилось... Что ж нам делать?.. Может, ты знаешь,
сыночек?.. Они то и говорят как-то так... Голоса их как-то вытягиваются, и
не поймешь ничего - страшно мне, очень мне страшно, сыночек...
Что-то еще хотела вымолвить мама, да уж не могла - слезы не давали. А на
улице все неслись какие-то темные тени, и дом выл, стенал, в любое мгновенье
готов был рухнуть. И еще: Алеша чувствовал, что то жуткое, чему нет названия
не просто привиделось ему в забытьи - нет, он чувствовал, что оно по
прежнему было на лестнице, не далее чем в десяти шагах от него.
И тут из соседней комнаты раздались звуки - жуткие то были звуки, хотя,
казалось бы, и нет в них ничего особенного. Ну, упала на пол некая материя,
скрипнуло кресло, потом подала голос половица. Воспоминания, воспоминания -
они вихрились возле него, казались одновременно и близкими, отчетливыми, и
далекими-далекими, размытыми целой жизнью. Ведь там, в соседней этой
комнате, прежде жили его бабушка и дедушка. Жили долгие годы, а потом в один
год забрала их обоих. И, когда это произошло, Алеша как-то не мог осознать,
что их нету - они почти все время проводили в этой комнате, и комната была
как бы продолжением их, дополнением к ним. И каждый день, проходя через эту
комнату, Алеша испытывал чувство, будто проходит через пустоту, или же не
видит то, что должен видеть - комната должна была исчезнуть так же как и их
тела, но нет - оставалась она безмолвная, по какой-то непонятной прихоти еще
видимая для глаз. И у Алеши оставалось чувствие, что они все еще там - иначе
просто и быть не могло...
И вот теперь этот скрип кресла, этот скрип половиц - Алеша из всех сил,
до боли в ушах стал прислушиваться - ему даже казалось, что он уже слышит
шепот - зовущий его шепот, но из-за воя ветра не мог определить этого с
уверенностью. И как-то само собой вырвалось:
- Что, а разве бабушка еще жива?
Мама сидела перед ним с опущенной головой, а тут вздрогнула - должно
быть, и она слышала эти негромкие шаги. Теперь вот резко вскинула голову -
глаза ее кипели болью, ужасом - невозможно было выдерживать этот
страдальческий взор, а тем более ребенку, но Алеша выдержал, потому что он и
не чувствовал себя ребенком.
- Бабушка, бабушка... ты разве не знаешь... - но в голосе ее была
неуверенность, чувствовалось, что и для нее смерть бабушки было чем-то таким
нереальным, как сон прошедший. Чувствовалось, что ее мучат сомнения, что ей
больно...
Так, глядя в глазах другу, без всякого движенья, без всякого звука
пробыли они довольно долгое время - быть может, с полчаса. Они не решались
отвлечься на что-либо стороннее, так как все это стороннее было чуждым,
пугающим; и не знали эти двое, мать и сын, смогут ли найти в этом мире еще
хоть кого-то, кто мог бы им помочь. А из соседней комнаты вновь раздался
скрип половиц, и теперь даже через вой сотрясающего дом ветра смог различить
Алеша тяжелое дыхание - и узнал - да - это была бабушка. И потому, как еще
больше побледнело, стало совсем уж восковым, мертвенным лицо его матери, он
понял, что и с ней было тоже. Она схватилась за голову и застонала, затем -
молвила тихо-тихо:
- Нам надо найти папу. Нам надо быть вместе...
Так же тихо, и косясь на дверь, прошла она к телефону, подняла трубку,
стала нажимать на рычажок, однако же, сколько не нажимала, там все были
короткие гудки. Дрожащей рукой она положила трубку, а потом, сделав
несколько неслышных шагов, этой же дрожащей рукой взялась за ручку двери -
там, за дверью было что-то чего ни она, ни Алеша не должны были видеть. И
она шептала, и плакала:
- Холодная... ручка холодная... Алеша, помоги мне... Я не могу... Сердце
сейчас остановится...
Алеша соскочил с кровати, намеривался потянуть за ручку - присутствие
матери, понимание, что этим самым он сможет хоть сколько то унять ее боль,
придавало мальчику сил. Но мама не дала ему:
- Нет, нет - не надо, я сама. А ты лучше отойди, отвернись.
Но Алеша не стал отходить, а мама потянула ручку. Так ей тяжело было от
ужаса, что в одной руке даже не хватало сил, тогда она перехватил эту руку
второй, и так, двумя руками, потянула. Дверь стала медленно раскрываться с
очень тяжелым, пронзительным скрипом. Невыносимо было это выжидание
неизвестного, и потому она распахнула ее разом.
Алеша, сам не понимая как, оказался в той комнате первым, и хотя он
намеривался проскользнуть через нее поскорее в коридор, это-то ему и не
удалось. Сначала, он ожидал увидеть какую-то фигуру, возможно, из мрака
сотканную, расплывчатую - фигуры не было, но вся комната была заполнена
леденящим ноябрьским мраком, углов же не было - там словно провалы в
бесконечную черноту раскрывались. Комната наполовину была отгорожена плотной
желтой материей - теперь эта материя казалась темной вуалью, и вот за этой
то вуалью (Алеша был уверен в этом!) - и скрывалось то, что шептало. Алеша
знал, что, если он увидит это, то Это будет напоминать его бабушку, и еще он
знал, что он не выдержит этого кошмара, что он завопит, бросится в окно.
Конечно, ему хотелось поскорее пробежать это жуткое место, однако, ноги
словно приросли к полу. Да и не только ноги - все тело стало неподвластным
его воле, недвижимым. Он мог только ожидать ужаса, и был уверен, что этот
ужас свершится.
Но его перехватила за руку мама, и не говоря ни слова, провела в коридор.
В коридоре она закрыла за собою дверь, да еще покрепче, и вновь зашептала,
как за спасательный круг хватаясь за эти слова:
- Теперь мы должны найти папу... Мы найдем его, правда ведь?..
И тут с кухни раздались звуки переставляемой посуды. Дом содрогнулся от
особенно сильного порыва ветра, однако, и в этом порыве вполне отчетливо
расслышали они слова - слова были настолько привычными, настолько много раз
прежде слышанными, что они даже и не могли разобрать, что же они значат. В
это же мгновенье Алеша оказался совсем в ином месте - на улице перед домом.
Ветер и темное небо были теперь незначимы - он был поглощен иным. Он ведь
вспомнил, что таким же образом возвращался как-то из школы, и увидел бабушку
стоящую у окна на кухне. Тогда был прекрасный весенний день, он замахал ей
рукою, ну а она - кивнула в ответ. И вот теперь он видел тоже самое - она
стояла у окна, и кивала. Он, повинуясь порыву, махнул ей рукой, и тут же
вновь оказался в коридоре, стоящим рядом с мамой, которая открыла шкаф, и
протягивала ему пальто, шептала:
- Что же ты стоишь?.. Бери, одевайся...
Алеша машинально принял пальто, стал было его надевать, но тут
почувствовал какое же оно громоздкое, стесняющее движенье - надевая его, он
словно в железную клеть себя сажал, отказывался от многих возможностей -
потому он протянул пальто обратно маме, и также шепотом проговорил:
- Нет, нет - ведь, кажется, сейчас не осень, не зима...
Мама тоже достала пальто, тоже стала надевать, но вот остановилась,
молвила:
- Не осень, не зима... А я и не знаю, какое время года... Но этот ветер -
он так похож на осенний, на улице, должно быть, очень холодно...
Однако, проговорив это, она приняла Алешина пальто и повесила его обратно
в шкаф, тоже самое сделала и со своим. Когда закрывала, петли громко
заскрипели, и если до этого еще была какая-то надежда, что то, что было на
кухне не заметило их, то теперь эта надежда исчезла. Поглощенный иными
мыслями, Алеша больше не думал об одежде, и всегда, до самого конца этой
истории, одежда представлялась неким незначимым довеском, пятном - если бы
через мгновенье у него спросили, во что одет тот или иной персонаж, то он и
не смог ответить. Теперь мама направилась к их черной двери, за которой было
ТО, на лестнице, но, перед тем как пройти Туда, требовалось еще
проскользнуть через коридор открывающийся на кухню. Мама стала открывать
дверь, и, хотя Алеше очень хотелось попросить ее остановится, он даже
шепотом не мог об этом попросить - настолько велик был страх. Но вот с кухни
раздался голос:
- Что же вы пошли, а блины так и не поели...
Каждое слово прозвучало настолько отчетливо, что весь страх, относительно
этого исчез без следа - и вообще все страхи стали незначимыми, даже и гул
ветра отошел куда-то на второй план. Алеша повернул голову, но не в сторону
кухни, а прямо в противоположную - к зеркалу, которое висело в прихожей. Там
стояла бабушка, и с некоторой, кажется, укоризной глядела на них. За ее
спиной клубился дым блинов, и тут же Алеша почувствовал их запах - настолько
аппетитный, что даже и в желудке его заурчало. Откуда-то пришла мысль, что
этого не может быть, что этого надо бояться, однако - это была такая
блеклая, несостоятельная мысль, что Алеша сразу же от нее отказался. То,
чего он с такой силой ужасался, было теперь тем же, что и кошмарный сон,
который оборвался вдруг пробуждением на раздольном, росном, но уже согретым
потоками восходящего солнца лугу. И действительно казалось невероятным, что
вот они уходят от этого, да еще и тайком. Мама уже приоткрыла немного дверь,
и за дверью была тьма, но вот и она остановилась, тоже повернулась к
зеркалу, тоже смотрела на бабушку, и чувствовала тоже, что и Алеша. И она
молвила - молвила плачущим, но уже счастливым шепотом - это было счастье,
когда вновь обретаешь близкого человека:
- Да, да - мы останемся... Мы покушаем...
И она, к еще большей радости Алеши, закрыла дверь на лестницу. Потом она
повернулась к своему сыну, от великого душевного волнения даже покачнулась,
и тихо-тихо молвила:
- Ну, вот - теперь останемся ненадолго... покушаем...
Когда Алеша вошел на кухню, он больше не удивлялся присутствию бабушки.
Всякие сомнения, пустые размышления о том, что этого не может быть -
остались позади. Бабушка была, и душа его приняло это как счастье - это было
и все, и не к чему были никакие "охи", и расспросы - тоже самое было и с
матерью. Кухня, когда они вошли в нее, оказалась очень велика - однако, и
это совсем не удивило Алешу, просто эти размеры не были значимыми - он сразу
понял, что они здесь лишь второстепенные декорации, а потому все внимание
свое уделил тому главному, что здесь было - убранству стола. Там были не
только блины - далеко не только блины. Именно потому внимание Алеши
привлекала здесь не бабушка, которую он уже так давно... так давно! не
видел, а эти кушанья, что она в них всю душу для них выложила. Многим
покажется кощунственным сравнивать кушанья, даже и самые лучше с душой -
однако, никто таких кушаний не видел, и видеть попросту не мог. Это был
целый мир - целая сказочная бесконечность образов, все в которой было столь
же желанно как любимейшие леденцы для ребенка. Конечно, невозможно увидеть
бесконечность, и Алеша скорее чувствовал ее, на столе же в непосредственной
близости от себя видел некое сказочное переплетенье мостов и арок, окошек,
стен - и все это было создано для еды, и все это можно было есть,
наслаждаясь, но не наедаясь, и познавая какие-то сокровенные тайны - все это
было создано бабушкой для него, и для мамы... Мама, быть может, тоже ела, но
Алеша этого не замечал - во всяком случае, если и ела, то ела немного - она
никогда не ела по много, даже и самого лучшего.
Мама начала разговор с бабушкой. Однако, удивительным то был разговор.
Ведь всякое общение складывается либо на сообщении собеседнику неизвестных
ему вещей (будь то история убийства, или свои стихи), либо на обсуждении уже
известного. Но здесь не было никаких вопросов, не было никаких обсуждений -
две души были настолько близки, что какие-либо слова становились уже
совершенно не нужными, одна душа знала и чувствовала то же что и другая. Там
были слова, но они не складывались в какой-то образ, в какие-то мысли, это
просто были мелодичные, прекрасные, много-много лучшие чем у самых маститых
певцов голоса. Как музыка текли они, и Алеша поглощал этот сказочный, для
него созданный мир, и ему было так хорошо... так хорошо, как давно уже не
было.
Но потом пришла пора идти. Что привело к этому? Ведь им было так хорошо?
Ничто из внешнего мира не потревожило их гармонии, но они просто ясно
поняли, что не могут оставаться здесь дольше, что там, впереди, их ждет еще
что-то, они встали и пошли, оставив бабушку у ее вкуснейшей, приготовленный
для внука, да и вообще для всех бесконечности.
Они открыли дверь на лестницу. Там уже не было мрака - вытягивались
мягкие, золотистые лучи солнца, и плавно кружили в них обильные пылинки.
Завораживало их движение - казалось, стоит приглядеться, и они подхватят, и
окажешься в их, непохожий ни на какой иной мире. И там, возле двери на
стоявшем там ящике для картошки сидела, провожала их бабушка. Смотрела она с
некоторой печалью - как смотрела, когда провожала своего сына. И хотя здесь,
при этом дневном освещении, уже отчетливо видно было, что - это не живой, в
обычном понимании человек, что это только принявшее привычные, слегка
прозрачные очертания нечто - несмотря на это не было ничего, кроме легкой
грусти, и на прощанье не было сказано никаких слов - не нужны были никакие
слова, они просто смотрели друг на друга и все понимали; и, когда они прошли
это место, то уже не оборачивались, не махали руками - это были бы
незначащие движения, все же чувства жили в их душах.
Мама вызвала лифт, а Алеша уже без всякого страха обернулся на лестницу.
Конечно, там уже не было никакой жуткой фигуры, да он даже и представить не
мог, чего это так в ней испугался - вообще страх казался чем-то таким
необоснованным, чуждым. На улице было светло, и это преображение тоже
воспринималось, как что-то естественное. Вот через открытое окно донесся
звонкий, чистый смех детворы, и был он подобен пению весенних пташек, или
журчанию весеннего ручейка. Мама все ждала лифта, а Алеша не поворачиваясь к
ней, молвил:
- Я по лестнице побегу. Внизу, у подъезда встретимся.
И он, не слыша ее ответа, помчался вниз по лестнице. При этом, он не
делал каких-либо усилий, было только стремление вперед - все быстрее и
быстрее. Подобно солнечным переливчатым бликам отлетали назад лестничные
перелеты, а он хотел стать и этим бликом, и птицей, и детворой счастливой -
и стоило ему только захотеть, как он обретал эти состояния. В эти
счастливейшие мгновенья, он пролетел возле некой фигуры. Это была девочка,
быть может, одного с ним возраста, а, быть может, немного постарше. Все, что
он мог сказать, про ее одежду - она была красного цвета и легкая, как весна
в первую свою, освобожденную от снега пору. Движение Алеши было столь
стремительно, что он пролетел возле нее в одно очень краткое мгновенье, и
попросту не должен был бы успеть что-либо различить, но он запомнил ее глаза
- в них была нежность, чистота - это были огромные очи, и чувствовалась в
них такая сила - сила нежности - что целая бесконечность невообразимо
прекрасная могла из этих очей родится. И то, что девочка осталась уже
неведомо насколько этажей вверх, нисколько больше не печалило Алешу - он
видел эти очи в своей душе так же отчетливо, как и в мгновение их встречи, а
что, если бы он остался там, рядом с нею - там, в дополнение к этой
бесконечной нежности очей, было бы еще и красное, легкое пятно платье - нет,
мальчик чувствовал, что теперь она рядом с ним, и был счастлив...
Но тут пришло волнение, и тот яркий солнечный свет, который окружал его,
стал меркнуть, становится все более блеклым. Он даже и не мог сказать точно,
что было сначала - начал ли меркнуть свет, или же он почувствовал тревогу. А
тревога его была вызвана тем, что уж очень долго он бежал, а лестница все не
кончалась. Собственно, он жил на восьмом этаже, и с такой скоростью с какой
несся, мог пролететь это в несколько мгновений - поначалу его не волновало
количество этаже, где-то в глубине он даже и осознавал, что пробежал уже не
восемь, а восемьдесят, потом и сто, двести этажей - ему нравилась эта
залитая солнцем лестница, и он рад был этому бегу, тем более, что вначале
был уверен, что, в конце концов, выбежит на улицу, к маме. Но вот он
пробежал двести, триста, потом, может, и тысячу этажей - и все не было этому
конца. И вот он уже стоит, и с огромной тревогой глядит на все то, что его
окружает...
Алеша стоял на площадке, но уже отнюдь не идеальной представлялась она
ему. В углах виднелся какой-то мусор, стены были уродливо исцарапаны, и
кое-где царапины эти складывались в резкие, как удары, слова; окно было
залеплено какой-то грязью, и солнечный свет лишь с трудом пробивался, был
блеклым, даже и зловещим - здесь сами собой приходили мысли о чем-то
неприятном. Что ему было?.. Именно в том и было дело, что он не знал, что
делать дальше. Алеша пошел к краю площадки, и взглянув вниз - уходили вниз
перила, и чем дальше, тем больше сгущался сумрак, и мальчик уже знал, что не
сможет лететь как прежде, он даже чувствовал тяжесть в ногах, и знал, что
через несколько этажей уже выдохнется, станет дышать тяжело. Вспомнилась
девочка, которую он пробежал, теперь, конечно же, появилась горечь - как же
он мог оставить ее, ведь он же чувствовал тогда, что она в одно мгновенье
может перенести его к подъезду, где, должно быть, уже ждала его мама. Он
попробовал оттереть с окна грязь, чтобы выглянуть - хотя бы посмотреть,
сколько осталось до низа. Однако, сколько он ни оттирал, за одним слоем
грязи открывался другой, и он понял, что можно это делать до бесконечности и
ни к чему это не приведет - теперь вся ладонь его была грязной, и на душе
было не хорошо, будто и душой он к этой грязи прикоснулся. Он попробовал
вытереть ее об штаны, штаны испачкались - грязь осталась, еще некоторое
время она мешала ему, потом стала незаметной, потом исчезла... Он спустился
еще на несколько этажей, и стало уже так сумрачно, как бывает поздним
вечером... Было очень тихо - не выл ветер, ничего не разрывалось, и он даже
не боялся некоего несуразного чудища - чувствовал, что его здесь нет. И, тем
не менее, на душе с каждой пройденной ступенькой, становилось все более
тягостно, тревожно. Он понимал, что вот уходит уже этот прекрасный,
солнечный день, а он, почему то, по прежнему еще не вырвался, еще на этой
лестнице - тревожно было и за маму, которая уже неведомо сколько ждала его у
подъезда. Взглянул вниз - там была кромешная темнота, ничего-ничего не
видно.
И вот тогда тоска жгучая, такая тоска, что и слезы из глаз выступили,
сжала его сердце! Вновь и вновь вспоминал он, как промчался мимо той девочки
с прекрасными очами - понимал, что - это было самое прекрасное мгновенье за
все время его полета, и все не мог смирится с тем, что оказался таким
глупцом, пролетел мимо нее. Даже и не мог вспомнить, что тогда то совсем
иные чувства владели им, что тогда все было в светлом единстве.
И вот он повернулся и из всех сил побежал вверх по лестнице. Он хватался
за перила и перескакивал разом через три, четыре, а то и через пять
ступеней. Не было легкости, скоро он стал чувствовать усталость, потом и
резь в боку. Но он все вспоминал ее бесконечные, нежные очи, и это
воспоминание еще долгое время придавало ему сил. Если учесть, что он именно
бежал, а не летел, то он пробежал очень много - необычайно много для
мальчика, на том месте, где он окончательно выдохся, и весь взмокший,
прерывисто дышащий, судорожно уцепившись за периллу стал оседать - выдохся
бы и олимпийский чемпион. Неведомо, сколько этажей он пробежал, но то, что
очень-очень много - это точно. Долгое время, он чувствовал себя настолько
изможденным, что даже не мог поднять головы, даже пошевелится не мог - все
тело сделалось каким-то ватным, и заваливалось в забытье... Все-таки, он
вновь вспомнил ее, и некоторые силы вернулись - он смог подняться,
оглядеться. Казалось - эта была та же площадка, с которой он начал свой бег
вверх, а когда он взглянул вниз, то обнаружил, что тьма непроглядная также
заполняет все уже несколькими пролетами ниже. Тогда он вскинул голову вверх,
и если бы увидел там хоть какой, хоть самый маленький проблеск золотистого
света, он бы смог пробежать еще столько же этажей вверх - пусть бы у него
сердце в конце концов разорвалось, но он бы пробежал. Никакого проблеска не
было - и он вновь бросился к окну, уже почти темному, и вновь принялся
оттирать грязь, но конца краю ей не было, побежал вверх, остановился...
Темнота наползала снизу, и он знал, что совсем скоро перестанет что-либо
видеть, и это будет продолжаться... быть может, целую вечность. Он знал, что
именно так могло быть, ведь лестница тоже оказалась бесконечной. И тогда, не
видя никакого иного выхода, он решился на то, на что никогда прежде не
решился бы - пока еще было хоть что-то видно, он бросился к одной из дверей,
только позвонил в нее и она тут же распахнулась.
За дверью никого не было, открывался длинный, широкий коридор, подобный которому можно увидеть разве что в старинных замках. По сторонам виднелись закрытые или наполовину открытые высокие двери. Алеша сделал несколько шагов, и вот оказался возле одной из этих приоткрытых дверей, и увидел, что там, в довольно большой, освещенном светом факелов зале трудится мальчик, всем видом своим похожий на крестьянского сына, века этак из девятнадцатого. Алеша припомнил, что именно таких крестьянских мальчиков видел он когда-то давным-давно в каких-то сказочных фильмах, или спектаклях, или... самой жизни. Мальчик работал над неким конем, который в первое мгновенье показался Алеше огромным, как Троянский конь, но потом же стал обычным, очень искусно сделанным из дерева конем...
"Я же видел, видел этого коня прежде. Не раз гулял с мамой возле него.
Вокруг дома, неподалеку дорога - но эта площадка, с этим конем, а еще - с
деревянным замком, это целый мир, такой же нескончаемый, как и тот, который
приготовила для него на стол бабушка. Конь вез повозку, казался пр
...Закладка в соц.сетях
