Жанр: Приключения
Над уровнем моря
...тонул, так как "голова тяжельше ног, она
осталась под водою". И финал был трагичен: супруга Доротея, "ноги милого в
пруду узрев, окаменела". И потом:
Прошли года - и пруд зарос,
И заросли к нему аллеи,
Но все торчат там пара ног
И остов бедной Доротеи.
Чепуха все это, мелочи? Возможно. Молодые души надо было чем-то
занимать, отнюдь не вся наша энергия уходила на учение. Но сегодня мне любая
мелочь и чепушинка из того времени драгоценна. Как еще одна песня, почти
гимн мореходки, сочиненная, между прочим, ставшим затем солидным профессором
и начальником ЛВИМУ А.В.Жерлаковым:
Коряги-мореходы,
Мы жизнь ведем в походах,
Как шведы погораем иногда.
Не плачем о красотках,
Мы любим пиво-водку -
И им не изменяем никогда...
А теперь пора рассказать о тех, кто нас учил.
УЧИТЕЛЯ
Еще с детства я дал себе клятву: никогда и ни за что не стану учителем!
Потому что наблюдал, каких тяжких трудов и переживаний стоит эта профессия
моей матери, принявшей на себя педагогическую миссию с двадцати лет. Был,
правда, этап, когда помогал маме проверять тетрадки и еще - подхалтуривал,
давая уроки по алгебре и геометрии лодырям из богатых семей.
А в возрасте 26 лет вступил на тот же путь. В общем-то, от
безысходности: плавать мне не светило, "мешок не развязывали". Перебрался в
Таллинн и... 35 лет оттрубил педагогом. Правда, не в школе, а в "Родном
Таллиннском мореходном училище", как его называл известный эстонским морякам
"папа Аносов".
Как работал - не мне судить. Около двух тысяч мореходов-судоводов через
меня прошли. Еще недавно половина капитанов Эстонского пароходства - из них.
Вроде бы уважают меня. Пять учебников написал. Учил моряков, как не
заблудиться в океане. Не жалею об этом ничуть.
Но интересно - и странно! - что когда ушел на "заслуженный", не скучал
и не тосковал по своей работе ни капельки. Для себя это определил так:
иссяк, выплеснулся без остатка. А в глубине души и совести живет мыслишка,
что не мое это, не склонен я быть не просто лектором, излагателем научных
мыслей, но еще и воспитателем...
Кстати, мой сокашник Владька Есин, став старпомом, пришел в Таллинн на
своем "Либерти" в 1958 году и признался: "Все нормально, но вот еще надо и
воспитывать экипаж - не терплю этого!" Но он до сих пор (июль 1994 года)
капитанит.
А нас в те годы воспитывали не шибко-то. Скорее, воспитательный момент
обеспечивался самим духом мореходским - вольным, веселым, легким, но и
строго-суровым. Присловие у нас было в трудные жизненные моменты: "А,
отмахнемся!" И отмахивались - от тяжкого, сложного, непонятного. Или шли ему
навстречу, продирались сквозь трудности, роняя клочья мяса и шерсти...
Отвлекся сейчас не случайно, а чтобы обосновать дальнейший рассказ о
наших учителях, которые нас встретили, когда мы со всех концов страны
собрались в сорок пятом - сорок шестом годах в Ленинграде, дабы научиться
премудростям судовождения. Хотя, конечно, переношу свой многолетний опыт на
прошлое и потому могу стать излишне строгим и требовательным. Или стать
обвинителем.
Да нет! Особенно резким не буду, так как все мои учителя - уже в ином
мире. Но тогда они жили, учили нас, встречали ежедневно. И проводили в
большую жизненную дорогу.
Начать надо с Михаила Владимировича Дятлова. Он и не учителем, строго
говоря, был нашим. А - начальником ЛВМУ. Тогда, после войны, возникли разные
новые звания-должности, так вот у Михаила Владимировича было звание
"генерал-директор". Он - из механиков, что-то, кажется, преподавал. Но для
нас был прежде всего папой, отцом, самым главным. О любви вряд ли говорить
приходится, но уважали его весьма. И считали своим, что ли. Не в последнюю
очередь потому, что имел М.В. Дятлов склонность к пиву и к еще более крепким
напиткам, встречались с ним в пивнушке на 17-й линии неоднократно. Много
позже, когда он уже не был начальником, его прислали в Таллинн для какой-то
инспекции нашей мореходки. Поезд пришел рано, в шесть часов, и утром я его
застал в преподавательской, радостно подбежал, а он сокрушенно и сердито
объявил: "Что у вас за город? В шесть утра - и опохмелиться негде!"
На наши судьбы Михаил Владимирович влиял сильно и, как правило,
положительно. По себе знаю.
В сентябре 1948 года я проходил комиссию на визу, чтоб получить
разрешение на плавание за рубеж. Обставлялась эта церемония в те времена
пышно и угрожающе-угрюмо. В громадном кабинете красного здания морского
пароходства на Межевом канале, 5, в Ленинграде, за длинным столом сидела
комиссия, человек пятнадцать, из них половина - в погонах с голубыми
кантами. А проверяемых, нас, второкурсников, сажали на стул против всей этой
суровой компании и начинали... допрос, иначе не скажешь.
Не запомнил всех вопросов к себе. Впрочем, почти сразу
поинтересовались, где мой отец, и я четко ответил, что умер в 1939 году. Тут
же стали допытываться - где умер, почему, не судился ли. А я твердил все то
же: не знаю, нам не сообщали, никаких документальных подтверждений моя мать
не получала (и это было абсолютно верно!). Довольно скоро предложили
удалиться. На следующий день я пошел к начальнику училища. Спросил, что мне
теперь делать, и Михаил Владимирович ответил просто: "Как хочешь. Отчислять
тебя я не буду. Но виза тебе не светит, как сам понимаешь". И я сказал:
"Хочу продолжать учебу!" Потом еще через дядю девушки, в которую тогда был
влюблен, служившего в Большом доме на Литейном проспекте, попытался что-то
выяснить, но дядя посоветовал хмуро: "Не рыпайся!"
А в 1964 году я приехал в Ленинград на празднование 20-летия мореходных
училищ. Этот праздник был едва ли не главным для нас - 5 марта. Убил его И.
В. Сталин, подогнав свою смерть под эту дату. Но двадцатилетие отметили
торжественно и достойно, собрание проводили во Дворце моряков на Гапсальской
улице. Михаил Владимирович запоздал, и когда явился, его под руки и под
аплодисменты препроводили на сцену.
Летом 1970 года я навестил М.В.Дятлова дома, он жил в новом здании во
дворе общежития на 21-й линии. Привез ему в подарок свою книгу, где он
выводился в эпизодах под именем Владимира Михайловича. И он, и его жена уже
сильно болели, в комнате было темновато и затхло, он меня послушал полчасика
и был очень тихим, грустным. Вскоре после той встречи он умер.
Среди наших учителей-воспитателей было немало ярких личностей.
По-разному ярких. Прежде всего надо вспомнить декана судоводительского
факультета Топельберга (плохо - забыл его имя!). Как будто по национальности
был чуть ли не шотландцем, а в молодости еще и в анархистах состоял, что
позже испортило ему карьеру. И внешность у него была шотландская или
английская: строгий, без улыбки, в очках. Читал электронавигационные
приборы, предмет знал блестяще. Не припомню, чтобы навредил кому-либо
сильно. Звали мы декана коротко: "Топ".
Когда мы добрались до старших курсов, деканом стала Анна Ивановна
Щетинина, одна из немногих капитанов-женщин в мире. Мне довелось даже
немного поплавать под ее командованием - на практике летом 1949 года
совершить рейс от Мурманска до Архангельска. Боцман парохода "Баскунчак",
морячина еще с двадцатых годов, трепетал перед Анной Ивановной. Но в училище
она не была чрезмерно суровой, а ко мне вообще отнеслась подчеркнуто
внимательно и добро.
Владимир Владимирович Александровский - высокий, полный, большой
диалектик. Вел теорию девиации, после я преподавал эту науку в Таллиннской
мореходке. Лекции "Александрович" читал небрежно, между прочим, но знал дело
хорошо. И с ним я встретился, уже сам будучи педагогом, приезжал он к нам
председателем госкомиссии. Мы ему банкет организовали, в этих делах Владимир
Владимирович был мастак и знаток. Написал неплохой учебник по навигации, лет
десять по нему учили ребят... Да, в коротком промежутке, уже когда мы ушли
из мореходки, В.В.Александровский возглавлял Академию морского транспорта -
учебное заведение для повышения квалификации больших начальников. Вот эта
работа была для него - солидности, представительства в нем хватало.
Почему-то запомнился химик - профессор Сердюков. Наверное, потому, что
его охмурила лаборантка кабинета химии, какой-то скандал случился.
Когда я пришел в Таллиннское училище, главным моим предметом стала
мореходная астрономия (астронавигация, как ее называют на ВМФ). В ЛВМУ ее
вел капитан 1 ранга Александр Петрович Гедримович, воспитанник Морского
корпуса еще царских времен. В нем, как и в професорах Б.П.Хлюстине и
А.П.Ющенко, тоже вышедших из Морского корпуса, присутствовала глубокая
интеллигентность, и они казались несколько возвышающимися над нами. Да так и
было - они ведь пришли из другого мира. Но все были прекрасными знатоками
своего дела, специалистами высшего класса. И с милыми, забавными привычками,
которые запоминаются всегда надолго. Александр Петрович любил и часто
использовал такую приговорку: "Моряк должен быть шустрым, а не ЛОПУ..." И мы
хором рявкали: "...ХОМ!!!" И еще у него к концу лекции на кончике носа
зависала трогательная, вовсе не противная капелька...
Практику астрономии с третьего курса вел Б. И. Красавцев. О нем еще
скажу. Когда я, работая над учебником, познакомился с ним поближе (даже в
море пару раз ходили вместе), оценил тщательность, строгость в научных
вопросах и делах с его стороны. От него имел много ценной помощи и горевал
искренно, когда Борис Иванович так рано ушел из жизни.
Совсем не запомнились военные преподаватели, а у нас на курс
милитаристской подготовки отводилось немало времени и внимания. Кавторанги и
майоры, как потом и в ТМУ, читали лекции по конспектам, не отрываясь от
тетради (так полагалось по методике военных кафедр), и это нам, естественно,
не нравилось. Потому, видимо, придя в ТМУ, я дал себе зарок: не заглядывать
в конспект. Есть такой преподавательский афоризм: учитель должен знать
материал хотя бы на один урок раньше, чем ученики.
Елену Михайловну Кабировскую вспомнить надо обязательно. Должность
звучная - флаг-секретарь начальника ЛВМУ. Знала в лицо и помнила фамилии
сотен курсантов. Когда я через год, в январе 1947 года, пришел в приемную,
спокойно приветствовала: "А, Титов, добрый день!" И всегда была готова
помочь-протолкнуть курсантский рапорт побыстрее...
Получилось у меня, что все наши педагоги-лекторы были отличные
специалисты. Почему же тогда, придя на флот, я обнаружил, что совершенно не
имею практических навыков? Так как попал на пассажирский пароход сразу на
две должности - III и IV помощников, понадобились два умения: печатать на
машинке и считать на счетах. Этому нас не научили. Между прочим, лет
двадцать в ТМУ мы пробивали через московское начальство право и время для
обучения курсачей этим операциям. Так и не пробили. А мне помогло то, что
плавал на Севере, архангелогородцы - моряки прирожденные, воспитывали меня
деликатно и сурово, как щенка, которого швыряют в воду, чтобы плавать
научился. Полагаю, то же почувствовали все мои друзья, связавшие свою судьбу
с морем, и все они быстро и успешно преодолели эту преграду. Иначе бы не
пребывали в капитанских должностях по 20-30 лет.
Говорят, на японском военном флоте есть такая традиция: самый главный
адмирал командует "Смирно!" и выходит к трапу, когда на борт его корабля
вступает бывший учитель. И сейчас я мысленно подал себе ту же команду, когда
впускал в свои воспоминания давних учителей.
Когда встречаю сегодня бывших моих воспитанников, ставших большими - по
заслугам! - людьми, не испытываю никакой ревности, а только радость и
гордость. Это не кокетство, не хвастовство, ей-богу - говорю искренно.
"ЧЕ-ПЕ" ГОРОДСКОГО МАСШТАБА
Ладно, сейчас понятно: хочется сказать как можно больше теплых слов
тем, кто тебя учил. А в то время - были ли мы столь благодарными и
благородными? И вообще - старались ли, усердными ли были? Добросовестными
учениками?
Всякими. И даже каждый отдельно взятый из нас - всяким-разным бывал.
Трое-четверо упорно грызли гранит науки всегда, постоянно. За что сразу
получили прозвище - "чугунки". Мол, в одном месте у них налит чугун, к
лавке-сидению притягивает. Нехорошее, конечно, прозвище, неблагородное.
Однако среди молодых благородства искать вряд ли стоит.
Своим уважаемым наставникам мы организовали большой "трабл". Когда
большинству из нас исполнилось по двадцать лет, в январе-феврале 1948 года,
наша мореходка прославилась на весь Ленинград. Рассказать об этом надо бы в
стиле официального расследования. Но как оно точно проходило, трудно теперь
определить. Тем более, сам я волею судьбы оказался в этой эпопее
зрителем-наблюдателем, вовсе, впрочем, не посторонним. И скорее мое
повествование надо рассматривать как информационно-хроникальное
исследование.
Итак, зима, учебная экзаменационная сессия. Мы уже нахватались мудрости
и набрались нахальства. Потому искали пути и способы облегчить свое
студенческое существование.
С чего началось? По слухам, инициаторами затеи выступили наши
старослужащие, отлично сражавшиеся за родину, но в учебе испытывавшие
немалые трудности: возглавлявший роту капитан запаса и гвардеец Анатолий
Гаврилов , командир взвода, недавний армейский старшина Коля Гребенюк и
приближенные к ним "юные светлые головы". Обоснование и стратегическое
обеспечение: читавшие нам лекции профессора и доценты в лицо большинство из
нас вряд ли знали, а экзамены принимали они. И родилась естественная идея...
Поначалу операция развертывалась тщательно и обдуманно: на зачетных
книжках заменялись фотографии, отважные "матросовы" под разными предлогами
меняли срок сдачи экзамена на другой день, а в "свой" - сдавали
под"псевдонимом". Я запомнил лишь два предмета, на сдаче которых проводилась
операция - техническая механика, которую преподавал отрешенный от земных
проблем и забот профессор Меликов, и география морских путей, ее вел умный и
толковый Эллинский (вполне артистическая фамилия!). Меликов вряд ли
заподозрил что-то, Эллинский мог раскусить подмену, но то ли не пожелал
никого обижать, то ли вообще не захотел поднимать шума. Всякий шум в то
суровое время мог привести к непредсказуемым, как говорят сейчас,
последствиям.
Короче, на первом таком экзамене без сучка и задоринки вполне приличные
оценки в матрикулы получили три-четыре имеющих власть в роте академических
слабака. Затем события приняли бесшабашно-разнузданный характер: фото в
зачетках перестали менять, кое-кто завязывал щеку, имитируя зубную боль,
"дублеры" шли в аудиторию в один и тот же день - за себя и за "того парня".
Совсем лихо получилось с Ленькой Масленциным. Он был вратарем футбольной
команды мореходки и отличным парнем - спокойным, добрым и ленивым. Ему
принадлежал почин, рожденный каким-то фильмом той поры, где герой спал днем
и ночью, оправдывая это сентенцией: "Я накапливаю энергию!" Так вот, Ленька
копил энергию до обеда, записавшись на экзамен в самый конец, а когда
открывал дверь аудитории, его ухватили за штаны и вручили зачетку: "Ты уже
сдал. Четверка устроит?"
Честно признаюсь, было предложение и мне от друга Володи Дегтяря: "Сдай
за меня географию!" Географию я любил, но эту мою любовь отметил умница
Эллинский и явно знал меня в лицо. Вовка нашел другого "дублера" и на этот
экзамен, и еще на какой-то, за что и поплатился позже в полной мере.
В общем, все прошло лихо и успешно, мы разъехались на каникулы, а когда
вернулись, вскоре разразился скандал. Не берусь точно утверждать, но
началось все с элементарного доноса. Кто-то, обиженный Толей Гавриловым,
"капнул" на него то ли в партком, то ли в деканат. Когда на ковер вызвали
Анатолия, бравый гвардеец, спасая свой партбилет, выдал дознавателям полный
список увильнувших от экзаменов и их дублеров.
Слухи и толки пошли по всему Ленинграду, по всем его вузам. Вероятно,
многие завидовали нашей находчивости и отваге. Расправа последовала резкая:
семерых отчислили из училища, кого-то наказали по партийно-комсомольской
линии, "фитиля" получили и преподаватели, которых обвели вокруг пальца,
экзамены были пересданы. Рота лишилась старшины, ушел в военное училище
имени Фрунзе Вовка Дегтярь, а на смену убывшим на третий курс, пополнив наши
ряды, пришли несколько ленинградских ребят в порядке перевода из разных
вузов.
Участники эпопеи рассказывали потом о своих переживаниях. Кое-кого
экзаменаторы заподозрили, кто-то не сразу отозвался на свою лже-фамилию, у
кого-то съехала повязка с "больного" зуба... Наверное, в процессе
расследования проверялась и коллективная солидарность, склонность к
предательству, но этого не хочу касаться.
Несмотря на столь сокрушительный крах, помню, в массе мы гордились всей
этой историей, особенно когда на танцах о подробностях расспрашивали нас
знакомые девушки. Не знаю точные цифры, но как будто замешаны в подменной
сдаче были тринадцать или четырнадцать пар (увильнувший и "дублер").
А Толя Гаврилов окончил геофак университета, и следы его затерялись.
Комзвода Гребенюк расстался с нами позже - нехорошо, недостойно: его
поймали на воровстве вещей курсачей из кубриков. Увы, воришки у нас
случались. Особенно на первых курсах. Потрясением для училища стало
разоблачение в массовых хищениях любимца всех девиц, лихого
плясуна-чечеточника Славки Аксенова. В больших коллективах вирус воровства
плодится часто. Лет через тридцать после этой эпопеи, находясь на практике с
курсантами в море, я спас от петли пойманного парня. Слямзил он штаны и
какую-то небольшую валюту у товарища, ребята устроили тайное разбирательство
и предложили ему "подумать о своем поведении", а он попытался удавиться.
Пришлось судну заходить на рейд Клайпеды и сдавать парня, его долго не
хотели принимать портовые власти. Из училища он сразу отчислился.
А после "большого гона" мальчиков какое-то время многие из них жили у
Марии Михайловны, матери моей Ляльки. Мария Михайловна была вдовой и
работала всего лишь машинисткой, но кормила-поила ребят, пока они
пристраивались куда-нибудь. Тогда Вовка Дегтярь, пожив месяц в семье Ляли,
соблазнил ее...хотя и я сам был виноват, так как, выдерживая характер,
полгода не объявлялся у любимой.
Но это уже лирика, а о ней - позже.
ДЕЗЕРТИРЫ
Недавно я заполнял анкету для подачи прошения о "виде на жительство в
Эстонской Республике", где живу, кстати, уже сорок первый год. Среди прочих
вопросов там надо было честно признаться, имел ли я отношение к службе в
Советской Армии. Написал: "не служил" и был не совсем откровенным. Потому
как полгода все же провел "на военке" - правда, не в армии, а в ВМФ - и на
стажировке. Результатом обучения в мореходке было ведь присвоение нам звания
лейтенанта запаса военно-морского флота СССР.
Так вот, все эти шесть месяцев прошли для нас довольно уныло, но, как
говорил один мой хороший знакомый, "с картинками". Распределили нас на
стажировку в Таллинне, где проживали мои близкие - мать и сестра. Проживали
в "роскошной" квартире - комнатка и кухня в подвале, "удобства" - в
коридоре, где сновали большие нахальные крысы. Крыс ловила и приносила в дом
милая кошка Маша.
Зато у нашей квартиры было два преимущества: окна выходили на уровень
тротуара, и летом, лежа на диване, я имел возможность наблюдать ножки
проходящих дам, а кроме того, прямо напротив дома располагался еще один
подвальчик, пивнушка-забегаловка. В те времена водку продавали в розлив на
каждом углу, и была она недорога, вполне доступна даже нам, живущим на хилую
стипендию (правда, получая еще и казенный харч).
Родной дом в Таллинне имел лишь я из всей нашей лихой шараги, и скоро
сюда потянулись друзья. Мама научила нас играть в преферанс, и вечерами,
когда была возможность вырваться с корабля, мы "кидали пульку". Угощение
мать тоже готовила: винегрет и пирожки с картошкой, наше семейное блюдо,
любимое еще моим отцом. Попозже в Таллинн поехали и близкие корешей -
сестры, мамы и невесты. Как-то размещались, все больше навалом.
Но как раз возможность вырваться в увольнение для меня и еще двух ребят
скоро оказалась сильно ограниченной. Чтобы понять - почему, придется кратко
рассказать о смысле и характере нашей службы-стажировки. Между прочим, когда
я в 1967 году сделал книгу - роман о молодом моряке, описал в сокращенном
виде и этот жизненный период моего героя. Но редактор немедленно взвыл:
"Нельзя писать, что вы служили на ВМФ! Ведь готовили вас для торгового
флота!" Получалось, что подготовка из нас и офицеров запаса - военная тайна,
неизвестная миру. В книге пришлось оформить статут пребывания моего
персонажа в Таллинне как штурманскую практику на обычных цивильных судах,
что было, безусловно, дико и нелепо: штурманская практика у причала!
Но именно у причала и прошел весь срок нашей стажировки, с октября 1951
по 13 марта 1952 года (дата запомнилась не случайно, как станет ясным
далее). В море - к острову Найссаар, за три мили, вышли лишь однажды.
Мы быстро сообразили, что корабельное начальство понимало
бессмысленность нашего пребывания и тяготилось этим. Образовали из нас
четверых "учебную штурманскую группу", прикрепили куратора - начальника
БЧ-1, лейтенанта с усиками по фамилии Шленский, назначили старшим группы
Гену Волобуева и... Навигационное оборудование корабля БТЩ (большой
тральщик) состояло из 3-4 приборов, десятка карт Финского залива, хронометра
и часов. Делать было абсолютно нечего... хотя раз в неделю ходили старшими
патрулей по городу, об одном увлекательном дежурстве чуть позже расскажу.
Да, нам и звания мичманские присвоили, налепили на шинелишки погоны.
Очень скоро мы затосковали и стали подвывать. Именно тогда мама открыла
нам преферансную прелесть, и это помогло не рехнуться умом. Отношения с
прямым начальством поначалу были нейтрально-корректные. Командир мне не
запомнился, он был, видимо, большой диалектик, редко и ненадолго появлялся
на борту тральщика. Его помощник, старлей, хмуроватый и неприветливый, вроде
бы нас и не замечал. Лейтенанту Шленскому фантазии не хватало - чем нас
занять. До обеда толкались в ходовой рубке или в красном уголке, после,
когда разрешалось лежать в койках, заваливались в них. В увольнение пускали
охотно, но только с 17 часов до 23-х, кажется.
Да, придется еще о крысах вспомнить. Через тридцать с гаком лет мне
пришлось познакомиться с ними в массе вторично - на барке "Крузенштерн", по
пути в Канаду. А тогда на нашем "тральце" крыс проживала уйма. Бывало,
проснешься ночью, когда по тебе пробежит серая хищница... Понятно, пытались
и бороться с ними. Однако на фумигацию корабль не направляли и вылов
грызунов был организован "вручную". Для поощрения матросикам полагались
сутки дополнительного отпуска за каждую предьявленную серую гадину.
Статистику и сбор вел корабельный врач-капитан, он крысам отрубал хвосты,
которые потом сдавал для отчета куда-то. Говорят, на одном корабле матросы
сперли у врача накопленные хвосты и продали друзьям с другого корабля - план
был перевыполнен.
Тем временем подходили ноябрьские праздники. Трое из нас имели в
Ленинграде "невест" (впрочем, у Генки была уже и законная супруга Броня).
Естественно, тянуло к ним. Твердо уяснив, что групповые обращения и рапорты
преследуются на "военке", мы по очереди сходили к старшему-старлею:
"Отпустите к девочкам!" Он отрезал: "Нет! Не положено!" И тогда...
Ну, для "интересу" приведу далее два варианта изложения происшедшего.
Один - из "Объяснительных записок", поданных каждым из нас начальству через
несколько суток, второй - с откровенным признанием того, как это было в
действительности. По памяти могу кое-что и неточно отобразить, прошло
все-таки сорок четыре года с тех пор!
"Командиру БТЩ No.... капитан-лейтенанту ....
Объяснительная записка
3 ноября я обратился к пом-ку командира тов. ...... с рапортом, в
котором просил разрешить мне увольнение на трое суток, с 6 по 10 ноября 1951
года, для выезда к знакомой девушке в Ленинград, с которой мы собираемся
оформить брак. Получив отказ на увольнение в Ленинград, я, не подумав о
последствиях своего поступка, пошел вечером на Балтийский вокзал г.Таллинна
и сел в поезд Таллинн - Ленинград. При этом учитывал, что все три
праздничных дня 7, 8 и 9 ноября я свободен от вахт и нарядов и не нарушу
распорядок службы на корабле. В поезде случайно встретил мичманов Г.
Волобуева и В. Кропачева, которые тоже проходят стажировку на БТЩ No .... В
Ленинграде пробыл 7 и 8 ноября, а днем 9-го получил телеграмму от
оставшегося на корабле моего товарища Ю. Сирика с советом немедленно
возвращаться в Таллинн. Созвонившись с товарищами, я прибыл на вокзал, и мы
вместе вернулись на корабль в 7.00 10 ноября. Никакой предварительной
договоренности с Г.Волобуевым и В. Кропачевым у меня не было. Теперь я
понимаю, что допустил грубое нарушение правил службы на ВМФ и осуждаю свое
необдуманное поведение.
Мичман Р.Титов".
Генка и Володя написали что-то в том же духе. Выделен
...Закладка в соц.сетях
