Жанр: Боевик
возвращение с того света серия: (слепой 13)
...л резьбу пальцами и
открыл воду. Кран, кажется, не протекал, на месте соединения выступило две капли, и
это было все.
- Ну вот, - сказал он, вытирая пальцы о свои рабочие штаны, - без инструмента
лучше не сделаешь.
- Спасибо, - просто сказала Андреевна, - выручил.
Она стояла на пороге, и у ног ее плескалась вода.
- Надо бы здесь прибраться, - нерешительно озираясь, сказал Глеб.
- Ну, это уж совсем не твоя забота, - решительно отрезала Андреевна. -
Санитаркам за это деньги платят. Батюшки, да ты промок с головы до пяток. Пойдем,
примешь двадцать капель для профилактики.
- Да не стоит, Андреевна, - сказал Глеб.
- Пошли, пошли, не ломайся. И потом, какая я тебе Андреевна? Мы с тобой,
наверное, одногодки.
Ты с какого года?
- Не помню, - честно ответил Слепой, осторожно ступая по воде.
- Ах да, - спохватилась медсестра, - действительно. Но все равно, вряд ли я
старше тебя. Я Мария, Маша, понял? А никакая не Андреевна.
- Хорошо, Мария, - пристыженно сказал Глеб.
Он и в самом деле чувствовал себя слегка пристыженным: в самом деле, кто так
разговаривает с женщинами? Андреевна... Типичный истопник. - Вы не обижайтесь,
это я просто по инерции. Как все, так и я.
- Нет, - решительно сказала медсестра, - так не пойдет. А ну, пошли.
- Куда пошли? - спросил Глеб.
- Ко мне, в сестринскую. Брудершафт пить. Что это такое, в самом деле -
выкает, как первоклассник. У нас, дружок, так не проживешь.
Она круто развернулась на своих непомерно высоких каблуках и, решительно
цокая ими по кафельному полу коридора, пошла вперед, не оглядываясь на Глеба,
который, пожав плечами, двинулся за ней.
Брудершафт так брудершафт, думал он, идя вслед за Андреевной и снова невольно
разглядывая ее обтянутые нейлоном сильные икры, выгодно оттененные краем
белоснежного крахмального халата. Что я, брудершафтов не пил? Пил, наверное, и не
раз... Тем более сегодня есть за что выпить. Укараулил-таки! Осталось только
выяснить, что именно я укараулил. Только с чего это она вдруг развоевалась?
Брудершафт... Она же, кажется, из этих... сестра Аркадия по вере. Они же, кажется, не
пьют, в рот не берут. Или брудершафт им разрешается? В виде исключения, в особых
случаях. А?..
Андреевна между тем вынула из кармана халата связку ключей, позвенела ей и,
выбрав нужный, отперла им расположенную в конце длинного коридора дверь с
табличкой "Старшая медсестра".
Кабинет был как кабинет: какие-то стеллажи, дара застекленных шкафов с
разными склянками и устрашающим набором никелированных инструментов, словно
нарочно созданных для того, чтобы мучить и без того измученную человеческую
плоть, стол, два стула, окно, до половины закрытое крахмальными занавесками, такая
же, как в каморке у Глеба, кушетка под белой простыней, и на всем печать тщательно
поддерживаемой чистоты, едва ли не стерильности.
- Гм, - сказал Глеб. - Я такой септический."
- Ничего, - присаживаясь на корточки и копаясь на нижней полке шкафа,
откликнулась Андреевна. - Сейчас мы тебя продезинфицируем.
Халат сдвинулся кверху, обнажив ее отлично вылепленные колени. Глеб
отвернулся, разглядывая плакат, посвященный вечно волнующей теме СПИДа.
"Читай, читай, - иронически посоветовал он себе, - это как раз для таких, как
ты, писано."
- Не стой столбом, - сказала Андреевна. - Садись к столу, располагайся.
Куртку свою сними, мокрая же, замерзнешь.
Глеб снял куртку и, повесив ее на спинку стула, уселся. На столе уже стояла
емкость со спиртом, графин с водой и две мензурки.
- Давай, кавалер, хозяйничай, - скомандовала Андреевна, продолжая
копошиться в шкафу. - Ты есть будешь что-нибудь?
- Да нет, спасибо, - ответил Глеб. - Честно говоря, и пить в такую рань не
стоило бы.
- Значит, есть ты не будешь, - констатировала медсестра, начисто
проигнорировав его последнее замечание. - Тогда и я тоже не буду.
Она закрыла шкаф и подсела к столу, положив ногу на ногу и почти касаясь его
коленями. Глеб снова с усилием отвел взгляд от ее ног, сосредоточившись на
смешивании выпивки. Определенно, в этой женщине было что-то волнующее, и он
удивлялся, что не замечал этого раньше. То ли вместе с памятью к нему понемногу
возвращалось кое-что еще, то ли просто сказывалась весна, но чувствовал он себя
сейчас в высшей степени неспокойно... Пожалуй, решил он, лучше всего было бы
прямо сейчас встать и уйти во избежание возможных недоразумений. Он бы
непременно так и поступил, если бы не четкое осознание того, что со стороны такой
поступок выглядел бы обыкновенным хамством и мог быть расценен как продуманное
оскорбление.
- Ну, давай на "ты", - сказала Андреевна, беря свою мензурку и вставая.
Глеб тоже встал. Они переплели руки и выпили до дна. Опасаясь перелить воды,
утративший сноровку Глеб, конечно же, недолил, и питье получилось излишне
крепким. Он с шумом втянул в себя воздух, ощущая, как по телу разливается мягкое
дурманящее тепло, и увидел вблизи своего лица полуоткрытые, ждущие губы. Он
наклонился и легко коснулся их своими губами, но медсестра сразу же перехватила
инициативу. У нее был теплый и мягкий, умудренный богатым опытом рот,
требовательный и сильный, он не отпускал, приглашая зайти чуть-чуть дальше и
посмотреть, что там, за поворотом, и суля небо в алмазах, и Глеб, не прерывая
поцелуя, слегка отодвинулся от нее, чтобы она не почувствовала его возбуждения, но
она немедленно придвинулась снова, прижалась всем телом, крепким и горячим под
тонкой тканью халата, и Глеб, проведя рукой по ее податливо выгнувшейся спине,
почувствовал, что там, под халатом, ничего нет, кроме этого гладкого сильного тела.
"Да пропади все пропадом, - подумал Слепой, глядя через ее плечо на
устрашающий антиспидовский плакат, - что я, не человек?" Рука сама нащупала у
нее на спине завязки халата, и пальцы, действуя помимо его воли, осторожно
потянули за тесемку.
Она первая прервала поцелуй и некоторое время просто стояла, переводя дыхание
и тесно прижимаясь к нему всем телом.
- Запри дверь, - попросила она, и Глеб с сожалением, почти с болью оторвался
от нее и повернул вправо барашек замка, заметив при этом, как дрожит рука. "Надо
же, как тебя разбирает, - подумал он, оборачиваясь. - В самом деле, как
первоклассника."
Она уже развязывала пояс халата, глядя на него потемневшими, вдруг
сделавшимися очень глубокими и какими-то затуманенными глазами. Глеб шагнул к
ней и положил ладони ей на бедра, снова притягивая ее к себе, прижимая изо всех сил,
и она издала короткий полувздох-полустон, уступая его рукам, мягко подаваясь,
сливаясь с его телом, оказавшись волнующе опытной и неожиданно очень нежной, и,
когда он, подхватив на руки, осторожно положил ее на кушетку, уронив на пол
негнущийся крахмальный халат, она открыла глаза и сказала, слегка задыхаясь и
пьяно растягивая слова:
- Да... Только не надо так же торопиться, как с починкой крана.
Он закрыл ей рот поцелуем, и она ничего не имела против, а через некоторое
время мир взорвался ослепительным фейерверком, и Глеб удивился, когда, открыв
глаза спустя несколько минут, обнаружил его целым и невредимым.
Глава 10
- Выпьешь? - спросила она, вставая с кушетки и подходя к столу. Тело у нее
было уже не молодое, но отлично сохранившееся, и Глеб снова залюбовался тем, как
легко и непринужденно она двигается, перешагивая через брошенный на пол халат,
нагибаясь, поднимая его и небрежно вешая на спинку свободного стула. Теперь он
смотрел на нее спокойно, но она все равно была хороша... И потом, Глеб был уверен,
что она умеет еще многое, чего просто не успела ему продемонстрировать, - такое,
во всяком случае, у него сложилось впечатление.
- Выпью, - сказал он. - Слушай, нас здесь не застукают?
- Смешной ты, - не оборачиваясь, сказала она. - Кто нас застукает? И потом,
мы же взрослые люди.
Она вернулась с двумя мензурками и присела на край кушетки, подобрав под себя
одну ногу. Глеб принял у нее мензурку, а свободную руку положил на теплую и
гладкую, как атлас, внутреннюю поверхность ее бедра.
- Расскажи, как ты живешь, - попросил он, поглаживая ее бедро и ощущая, как
возвращается возбуждение - теперь более спокойное, но и более глубокое в то же
время. Он уже знал, чего ждать, и это знание причиняло сладкую боль.
- - Что рассказывать, - сказала она и зачем-то оглянулась в сторону окна. Ее
вытянутое, слегка лошадиное лицо выглядело сейчас усталым и постаревшим, и даже
улыбка вышла грустноватой, почти жалобной. - Живу, как умею. Как все, так и я. Ты
пей.
Тебе действительно пора. Скоро мои инвалиды проснутся и начнут бегать в
сортир. Не нужно, чтобы они тебя здесь видели. Ты же знаешь - языки...
- Знаю, - сказал он и выпил. На этот раз разведено было именно так, как надо:
не слишком крепко, но и не слабо. "Опыт, - подумал Глеб. - Или, говоря другими
словами, стаж".
Это была холодная, совершенно трезвая мысль, пришедшая в голову словно извне.
Возбуждение сразу прошло, но он продолжал машинально водить ладонью по ее коже,
пытаясь разобраться в своих ощущениях. Что-то было не так, но что именно?
Слишком быстро, понял он. Слишком быстро и слишком просто, прямо как у
кроликов. Конечно, лишние сложности в этом деле ни к чему, но до вчерашнего
вечера она ведь в мою сторону даже не глядела, так, кивнет мимоходом, в лучшем
случае процедит что-нибудь сквозь зубы... Внезапная вспышка страсти? Ну-ну. Нет,
отчего же, бывает, наверное, и такое...
- Прости, но тебе действительно надо идти, - сказала она, вставая.
Глеб сел на кушетке и потянулся за брюками, поставив пустую мензурку на
сиденье стула. Мензурки были пусты, и память была пуста, и в душе ощущалась
какая-то непривычная опустошенность, казалось, стоит отпустить тяжелые рабочие
брюки, и он взлетит к потолку и повиснет там, как наполненный водородом мужской
вариант "резиновой Зины".
Она уже деловито надевала халат.
- Завяжи, - попросила она, поворачиваясь к нему спиной, и он послушно
принялся завязывать тесемки, шесть штук, начиная от покрытой легким темным
пушком шеи с выступающими бугорками позвонков и кончая чуть выше колен, снова
испытав при этом прилив мальчишеского возбуждения. Он провел пальцем по выемке
под коленом.
- Не хулигань, - не оборачиваясь, сказала она. - Если хочешь, приходи
послезавтра. Я буду дежурить в ночь.
- Есть, сэр, - ответил он, вставая и натягивая брюки. - Непременно, сэр.
- Чудак, - сказала она, отходя к окну и беря с подоконника сигареты. - Это не
приказ и не просьба, это просто... ну, скажем, разрешение.
Глеб натянул на плечи подсохшую куртку и подошел к зеркалу, чтобы пригладить
волосы. Позади него чиркнула и зашипела, разгораясь, спичка, и потянуло табачным
дымом. "Она еще и курит, - подумал он рассеянно. - А как же вера? Впрочем, кто
их там знает, может быть, у них это не считается таким уж грехом? Да какое мне, в
сущности, до всего этого дело?" - решил он наконец и наклонился к зеркалу, которое
висело низковато, как раз под женский рост.
Наклонившись, он увидел в зеркале Марию, которая стояла у окна, крест-накрест
обхватив себя руками, и задумчиво курила, глядя прямо ему в спину холодным
оценивающим взглядом. Свет из окна падал на ее длинное лицо, освещая его более
чем хорошо, в выражении этого лица невозможно было ошибиться: в нем в равных
пропорциях смешались верблюжья спесь и холодное ощущение собственного
превосходства. Глаза блестели тусклым оловянным блеском, и Глеб с трудом сдержал
себя, чтобы не вздрогнуть: ему вдруг показалось, что он переспал с ожившим трупом,
сбежавшим из больничного морга.
Она поймала в зеркале его взгляд и быстро отвела глаза. Лицо ее переменилось,
словно по волшебству, теперь это было просто усталое и довольно некрасивое, но
милое лицо сорокалетней женщины, которая провела бессонную ночь, а под утро до
конца выложилась в постели. В конце концов, то жутковатое выражение, которое он
заметил в зеркале, могло ему просто почудиться.
Он обернулся и приблизился к ней, чтобы поцеловать на прощание. Она не
противилась и даже снова перехватила инициативу, затянув поцелуй почти на минуту.
Это был мастерский, очень грамотный и призывный поцелуй, но это была подделка:
ни страсти, ни тепла в этом поцелуе не было ни на грош. Это был поцелуй утомленной
высокооплачиваемой шлюхи с двадцатипятилетним стажем.
Так могла бы целоваться машина, и Глеб оторвался от нее, изо всех сил стараясь
не быть при этом грубым. Она не возражала и против этого, просто осталась стоять на
месте и сразу же поднесла к губам дымящуюся сигарету, которую, оказывается, все
это время держала в руке, словно для того, чтобы отбить вкус этого последнего
поцелуя.
Глеб пробормотал какие-то прощальные слова и, стараясь не шуметь, вышел в
коридор. Отделение еще спало, из-за закрытых дверей палат доносились
всхрапывания, причмокивания и даже стоны. Кто-то говорил во сне - невнятно,
неразборчиво, но с большой убедительностью, и Глеб подумал, что утро - время
быстрых снов, которые снятся человеку на грани пробуждения.
Утренняя прохлада пробрала его до костей, и он заторопился к своей пристройке,
на ходу нащупывая в кармане сигареты. Дурман развеивался, день вступал в свои
права, разрушая миражи, и мысли Слепого сами собой обратились к его невеселым
делам.
Интуитивно он ощущал какую-то скрытую связь между этими делами и тем, что
произошло с ним только что, но связь эта была слишком призрачной и расплывчатой,
и он решил пока не думать об этом.
Это казалось ему второстепенным и не заслуживающим такого пристального
внимания, как, например, выгруженные у котельной ящики.
С ящиками, впрочем, все казалось вполне ясным.
Если верить молоденькой библиотекарше, в статье, из-за которой, судя по всему,
был уничтожен "Молодежный курьер", упоминалось какое-то оружие, находившееся в
распоряжении секты. Убитый Аркадием корреспондент искал Рукавишникова.
Видимо, тот и послужил для него источником информации. Теперь, когда и тот и
другой были мертвы, для верности стоило перепрятать оружие. Во всяком случае, сам
Глеб именно так и поступил бы, и, похоже, именно этот процесс он наблюдал
минувшей ночью. Конечно, больничная котельная - не самое лучшее место для
оружейного склада. Пожалуй, решил Слепой, оружие перевезли сюда неспроста. Вопервых,
больница привычно находится вне подозрений, а во-вторых, здесь оружие
всегда под рукой, и его легко в случае необходимости извлечь из тайника и раздать
нужным людям.
Из этого, между прочим, следовало, что грядут какие-то события, до начала
которых осталось не так уж много времени.
Хорошо, подумал Глеб, оставим это. Пока оставим. Чем все это чревато для меня
лично? Да чем угодно, ответил он на свой вопрос. Буквально чем угодно. Теперь,
когда оружие лежит в котельной, я для них как бельмо на глазу. Они мне, кстати, тоже
надоели. Улик у меня теперь - завались, целых три ящика. Только вот связываться с
местными ментами что-то не хочется. Во-первых, они не способны без посторонней
помощи отыскать собственную задницу, а во-вторых... Во-вторых, откуда я знаю,
сколько их посещает молитвенные собрания?
Вообще, положение у меня аховое, подумал он.
Болтаюсь тут, как таракан во щах, всем мешаю.
Шлепнуть меня - самое милое дело, все равно искать никто не станет. Был и
сплыл. Пришел ниоткуда и ушел в никуда. Вот открою сейчас дверь своего чулана, а
оно как шарахнет... двенадцати кило тротилового эквивалента на меня одного
многовато, хватит и ста граммов.
Мысль была дурацкая, совершенно несерьезная, но она дала толчок другой мысли,
которая заставила Глеба остановиться на полушаге и замереть, не донеся руки до
дверной ручки.
Вот оно. Как заминировать мою конуру, если я торчу в ней круглые сутки? Как
сделать так, чтобы меня там не было, пусть всего несколько минут, но с полной
гарантией того, что я не вернусь в самый ответственный момент? Ладно, ладно, не
заминировать, а... что? Потом разберемся. Но как меня оттуда выманить?
Очень просто, ответил он себе. Элементарно, Ватсон. Сломать кран в
ординаторской, устроить потоп и возопить о помощи. А когда кран будет исправлен,
затащить озверевшего без бабы истопника в сестринскую пить брудершафт и все такое
прочее...
Он усилием воли подавил желание оглянуться по сторонам. И без того он,
наверное, выглядел довольно красноречиво, стоя столбом перед дверью своей
комнатушки с протянутой вперед рукой. Слепой вынул спички и прикурил давно
торчавшую в уголке губ сигарету. Вот, значит, как, думал он, присаживаясь на
корточки и прислоняясь спиной к стене пристройки. Только что же вы затеяли,
ребята?
Взрыв - чепуха. Это все равно что стрелять из пушки по воробьям, и вообще
подозрительно, особенно после той публикации и взрыва на Тверской.
Вообще, непонятно, почему этих богомольцев до сих пор не взяли за штаны. Я
почему-то думал, что ФСБ - серьезная организация, не чета крапивинским Холмсам
и Ватсонам...
Возможно, им нужно было просто убрать меня подальше от котельной, подумал
он. Возможно, они просто не успели закончить все свои дела затемно и боялись, что я
проснусь и что-нибудь увижу. Недаром она выглядывала в окно. Интересно,
наблюдает она за мной или нет?
Он незаметно покосился в сторону окна сестринской.
Белая занавеска не шевелилась, и над ней, противу ожидания, не маячило бледное
пятно вытянутого, напоминавшего лошадиную морду лица. Правда, Мария Андреевна
могла наблюдать за ним из глубины комнаты, но Глеб подозревал, что теперь его
поведение ее больше не интересует, она сделала свое дело и могла спокойно отдыхать,
дожидаясь конца дежурства. "Ладно, - сказал он себе, - прекрати. Плохо тебе было?
Вот и скажи спасибо.
А комнатку надо хорошенько осмотреть, просто на всякий случай, для порядка..."
Он с растущим интересом прислушивался к собственным мыслям и ощущениям.
Ситуация была, мягко говоря, нештатной, но он был спокоен, собран и деловит, словно
собирался всего-навсего подбросить в топку пару лопат угля или почистить
поддувало. Казалось, за него думает и принимает решения кто-то другой, имеющий
очень мало общего с истопником Федором Бесфамильным. Этому другому, судя по
всему, было не впервой попадать в нештатные ситуации: он чувствовал себя в них как
рыба в воде, и единственное, что его раздражало, это та медлительность, с которой, на
его взгляд, развивались события. Похоже, вторая, а точнее, первая, более ранняя
модификация его личности вовсю продолжала жить и действовать, не вступая при
этом в прямой контакт с сознанием Глеба. Это было все равно что иметь за плечом
невидимого советчика, этакого ангела-хранителя, и Глеб вспомнил старый анекдот
про внутренний голос, все время подававший полезные советы, загнавшие в конце
концов героя анекдота в могилу. Было еще что-то похожее про сову и волка, которые
на пару пилотировали реактивный самолет. "Ну, ты тут балдей, а я полетела..." Очень
смешно. Всем, кроме волка.
Докурив сигарету до конца, он встал, с неудовольствием услышав, как хрустнули
колени. Старею, что ли, рассеянно подумал он, рывком распахивая дверь и готовясь
прыгнуть в сторону, едва заслышав характерный щелчок детонатора. Почему-то он
был уверен, что сможет услышать и опознать этот звук и успеет отпрыгнуть. Никакого
взрыва, конечно же, не было. Как и следовало ожидать, заметил он про себя.
Он шагнул в комнату и остановился у дверей, внимательно и настороженно обводя
взглядом убогую, знакомую во всех деталях обстановку. Он знал здесь каждую
трещинку в штукатурке, каждую шляпку гвоздя, каждую щель в полу...
В тумбочке все было как раньше: ничего не пропало, ничего не прибавилось. Он
заглянул под подушку, приподнял матрас, проверил карманы висевшей на стене
телогрейки - ничего. Похоже было на то, что его действительно просто-напросто
увели подальше от котельной, и он просмотрел что-то интересное.
Он сел на табурет и напоследок, просто для порядка, еще раз обвел взглядом
комнату. Вот на полу возле топчана пятнышко пепла, он сам стряхнул его сюда вчера
вечером. Пепел растоптан, но это скорее всего тоже его работа, а если даже и не его,
то это уже не проверишь.
Мохнатый комок пыли, зацепившийся за ножку топчана... Позвольте, граждане, а
это откуда? Вот этого-то как раз раньше здесь и не было. Я ведь самолично подмел и
вымыл пол вчера утром: надоело жить в грязи по уши. Если уж я мою пол, то отвечаю
за качество...
Он взялся за край топчана и отодвинул его в сторону.
Пол под топчаном, хотя и нуждался в покраске, был девственно чист и, на первый
взгляд, не имел никаких повреждений. Не удовлетворившись первым впечатлением,
Глеб опустился на корточки и внимательно исследовал бугристые от облупившейся,
сходившей слоями краски доски. Доски были целы и держались мертво, к ним явно
никто не прикасался.
Глеб задвинул топчан на место и ненадолго задумался.
Пыль... Где могло остаться столько пыли?
Ну конечно же, вспомнил он. Ведь я не двигал тумбочку, честно говоря, просто
поленился. И похоже, это сослужило мне хорошую службу.
Он взялся обеими руками за крышку тяжелой от многолетних напластований
масляной краски тумбочки и, легко приподняв, отставил тумбочку на середину
комнаты. Под ней открылся квадрат пыльного, замусоренного пола, и в этой пыли без
труда усматривались темные отпечатки пальцев и целых ладоней. На ширину двух
досок тянулись два свежих поперечных пропила, образуя что-то наподобие
небольшого люка.
Глеб взял с подоконника вилку, вогнал черенок в пропил и, действуя им, как
рычагом, вынул сначала одну доску, а потом и вторую. В открывшемся углублении,
уютно устроившись между бревнами лаг, среди свежих опилок и старого серого
мусора лежал на земляном полу объемистый полиэтиленовый пакет.
- Не нравится мне все это, - мрачно сказал Волков.
Его подняли раньше привычного времени, и теперь ему не нравилось все - и
Колышев, и то, что тот собирался сделать, и более всего то, что из-за этой ерунды ему,
Александру Волкову, пришлось нарушить привычный распорядок дня и, кроме того,
ночью обходиться вместо трех женщин двумя... Как будто нельзя было придумать чтонибудь
другое.
Как будто мало на свете баб! Впрочем, он прекрасно понимал, что лучше Машки с
этим делом не справился бы никто: при своей вполне заурядной внешности она умела
так завести мужика, что тот забывал про все на свете. И потом, немногим женщинам в
поселке Волк мог доверять так, как ей... да и мужчинам, если уж на то пошло. Для
пользы дела она могла бы лечь даже под сифилитика или под больного СПИДом, свято
веря при этом, что древние боги земли и воздуха не дадут ей заразиться. Волков
представил себе Машку в постели с этим истопником, которого он в глаза не видел, и
от этого его настроение только ухудшилось.
- Неужели нельзя было без всего этого обойтись? Вечно вы с Лесных
насочиняете...
- Полегче, - резко оборвал его Колышев и одними глазами указал на
милицейского лейтенанта, скромно сидевшего на самом краешке кресла у окна и от
смущения вертевшего в руках фуражку. - Я ведь говорил уже: так надо. Надо,
понимаешь?
- Кому это надо? - ворчливо спросил Волков, и Колышев понял, что гуру и
чудотворец настроен немного поскандалить. Сучий потрох, с раздражением подумал
майор. Похотливый боров, скотина...
Забыл, кто его из дерьма поднял, отмыл и в люди вывел...
- Лейтенант, - негромко, сдерживаясь из последних сил, сказал Колышев. -
Будь так добр, оставь нас одних.
Лейтенант вскинул на него испуганные глаза, но встал и вышел только тогда,
когда Волков коротко и раздраженно дернул подбородком в сторону двери. Вся эта
пантомима несказанно обозлила и без того державшегося на остатках самообладания
майора.
- Ну? - капризным барственным голосом спросил Волков, когда дверь за
лейтенантом закрылась, мягко чмокнув защелкой.
Что же это они меня все понукают, сатанея, подумал Колышев. Мало мне было
двоих понукальщиков в Москве, так еще и этот туда же! Лебедь, Рак и Щука.
- Хрен гну! - вызверился он в ответ. - Что ты скрипишь, как несмазанная
телега? Что тебе не так?
- Ты не ори, майор, - тоже повышая голос, ответил Волков. - Что это ты здесь
раскомандовался? Ты кто такой, мать твою? Чекист - чистые мозги, горячие уши и
холодные яйца! Твое дело телячье, делай свою работу и молчи в тряпочку!
- Я делаю свою работу, - сдерживаясь, сказал Колышев. - Я делаю свою
работу, а ты, колдун недоделанный, мне мешаешь!
- А это потому, - тоже беря тоном ниже, откликнулся Волков, - что мне не
нравится, как ты ее делаешь. Зачем тебе этот истопник? Зачем вся эта возня с
милицией? Засветим единственного нашего человека в этой шарашке, привлечем
внимание к котельной...
Колышев скривился как от зубной боли. Волков был гипнотизером, оратором,
секс-машиной, кем угодно, но только не мыслителем. Хуже всего было то, что он ни в
какую не желал этого признавать, основательно войдя в роль святого. "Шлепнуть бы
его, - подумал майор, - да жаль, заменить некем."
- Шлепнуть бы тебя, - сказал он вслух. - Стратег хренов... Все это дерьмо,
между прочим, ты заварил. Оружие спрятали плохо, первый попавшийся пьянчуга его
нашел и по всему свету раззвонил. Взрыв устроили, внимание к себе привлекли...
Ты хоть понимаешь, что я за тобой дерьмо выгребаю, а не за Папой Римским?
Взять этого истопника, Бесфамильного этого... Кто его на работу в котельную
заманил? Твой человек. А зачем? Работать ему, бедняге, тяжело было одному... А
теперь он сидит там, как чирей на заднице, и вопрос еще, что он видел и чего не видел.
И ты же ко мне после всего этого лезешь со своими претензиями...
Волков сидел, набычившись, и смотрел на него исподлобья, грызя ногти на левой
руке. Ни дать ни взять, нашкодивший мальчишка, с глухим отчаянием подумал майор.
И это наш единственный козырь... Он раздраженно схватил со стола длинный и узкий
золоченый портсигар Волкова, со щелчком открыл его, взял длинную сигарету,
прикурил, надсадно закашлялся и отшвырнул сигарету в сторону, не заботясь о том,
что может прожечь дорогой, ручной работы ковер. Сигарета была с травкой.
- Куришь всякое дерьмо, - просипел он, бросив портсигар на инкр
...Закладка в соц.сетях
