Жанр: Боевик
Цеховики
...ь. Не оправдал я их ожиданий
- врезал по первое число! Сколько уже лет прошло, а иные до сих пор пишут на
меня анонимки. Но я знал, что пиявок надо давить. Одних удалось мне
выкинуть, другие карьеру сделали и сегодня людей учат честной жизни и
партийной принципиальности.
Румянцев снова замолчал, задумавшись о чем-то, потом продолжил свою речь.
Я не понимал, куда он ведет. Может, просто выговориться хочет? Маловероятно.
Люди такого уровня и такой закваски вряд ли будут распинаться перед первым
встречным. Ладно, увидим.
- Сейчас о Брежневе много всякого пишут. Анекдотов насочиняли массу. А он
в общении совсем другой был, чем на трибуне. Раз в неделю обзванивал всех
секретарей обкомов, интересовался положением дел. Мягкий, приятный,
обаятельный человек, не любил людей прижимать и обижать. А у нас на Руси
если служивый люд не пороть - он мигом распустится, начнет казну с кошельком
путать, самодурить. В последние годы совсем распоясались. Все в маразм
погружалось. Днепропетровский институт у нас оказался основной кузницей
кадров. Хозяина лизоблюды орденами увешали, столько надавали, что тот, если
бы надел все, сквозь паркет провалился бы. "Малая земля" - толстовские
традиции. Такие сочинения дети писали... Приходилось мне встречаться с
некоторыми областными хозяевами с юга России, как потом выяснилось, они были
большие любители бриллиантов. Притом признавали только южноафриканские...
Родственнички первых лиц расшалились. Моего первого секретаря обкома чуть с
работы не выгнали, когда он Чурбанова в аэропорт встречать не поехал и якобы
не так принял... О державе мало кто пекся. Да и некому было. В принципе вся
экономика на плечах Косыгина держалась. Мощная фигура, глубокая была. Но
основные дела пиявки воротили... В результате довели страну. Техническую
революцию семидесятых годов мы проспали. В это время в мире создавались
информационные структуры, сверхточные технологии, а мы все каналы копали,
заводы-гиганты по производству паровозов и гвоздей строили. Сибирские реки
решили поворачивать. БАМ протянули. Эта дорога нам в такие деньги обошлась,
что иное европейское государство до скончания веков на эти средства прожило
бы. А ведь с самого начала было ясно, что в ближайшие двести лет эти деньги
бамовские не вернутся... Я вас не утомил?
- Нет, что вы.
- К восьмидесятым годам нас стали поджимать американцы... Мы начали
проигрывать гонку вооружений. Соблюдать паритет становилось все сложнее. А
тут еще и беды одна за другой посыпались. Афганистан - бездонная бочка,
Чернобыль - во сколько он обошелся, разве кто считал... Что делать? Опять
призывать народ подтянуть пояса? Опять напрячься на благо коммунистического
завтра? А народ устал. О народе никто никогда не заботился. Производство
товаров народного потребления на пещерном уровне. Что выпускаем? Если обувь,
так в ней только хоронить. Если одежда, то на пугало. Видеомагнитофоны,
барахло, по сути, электронное, которое ничего не стоит, не могли
наштамповать. А знаете почему? Суслов заявил, что нечего травить народ
видеозаразой. И все. Вот как вопросы решались. Вот рабочие с удовольствием
на теневиков и работают. На будущее внуков и правнуков наработались. А на
заводе пусть левый товар выпускают, зато на эти деньги он оденется, машину
купит. А что я ему, рабочему, предложу? Томик с речами того же Суслова?
Работу Ленина "Шаг вперед - два шага назад"? Никто уж давно в наши басни не
верит. Потому что пытаемся догмами людям голову заморочить и уже
давным-давно не в состоянии вести серьезный разговор... Что, не ожидали
таких речей от секретаря обкома?
- Честно говоря, не ожидал, - кивнул я, отметив про себя некую общность
речей Григоряна и Румянцева.
- Как диссидент говорю? Нет. К сожалению, все так и есть на самом деле...
Нужна была перестройка. Вы согласны?
- Несомненно, настала пора реформировать общество, - бодро согласился я.
Мне уже стало понятно, что в общении с первым секретарем лучше не распускать
язык - он этого не любит.
- У кого в голове что-то есть - за того обеими руками были. Андропов
пришел, начал потихоньку смазывать заржавелый государственный механизм и
ставить на место раскачавшиеся шестеренки... Мало показалось. Нужно резче...
Несколько дней назад мне мои знакомые эксперты из Госплана показали
выкладки. Получается, что реализация закона о предприятии, принятие закона о
кооперации, обезналичивание денег - все это к 1990 году приведет к краху
финансовой системы государства.
Позавчера я с первым с глазу на глаз говорил... Странное впечатление. В
разговоре какая-то рассеянность. И слушает - и не слушает. Вроде и по делу
говорит, а непонятно о чем. Ровно сорок минут рассказывал, как он в
Ставрополье руководил. На просьбы о нуждах области один ответ - надо
проработать, продумать. Все тонет в трясине проработок, согласований. И
постепенно гайки, которые Андропов затягивал, разбалтываются все больше и
больше. Если так дальше пойдет, то брежневское время нам будет казаться
образцом дисциплины. Газеты почитаешь, создается впечатление, что, кроме
тридцать седьмого года, у нас ничего не было... Какие-то непонятные люди
набирают вес в ЦК. Троцкисты и бухаринцы - иначе не скажешь. Новая идея -
народные фронты - школа демократизации общества. Так и было сказано. А я
беседовал с товарищами из Прибалтики, они утверждают, что их фронты ставят
главной одну задачу - отделение от СССР. Куда мы придем с такими школами
демократий? Чувствую я, кто-то очень хочет партию потихоньку отвести от
власти.
Я хотел сказать, что, может, оно и неплохо было бы. Румянцев будто
прочитал мои мысли.
- Что, Бог с ней, с партией?.. Меня не волнует ее героическая история. Я
губернатор, руководитель области.
И я знаю, что КПСС - это управленческий аппарат, на котором держится все
государство. И ничего подобного в ближайшее время создать не удастся.
Развалить партию - развалить управление страной... - Румянцев отхлебнул
кофе. - Есть вещи и похуже... Что такое работа в номенклатуре? Ушел с
работы, дали пинка - и прощай, персональная машина, дача, будешь жить как
обычный смертный. Многих это не устраивает. Пиявки хотят больше. Они хотят
собственности, денег. Чтобы жить как там, за границей. И они нам устроят
веселую жизнь. Кооперативы - пробный шар. В них ничего плохого нет, но,
думаю, мы даже с ними нахлебаемся. А вот что будет дальше - я даже боюсь
думать про это.
- Григорян говорил мне сегодня, что настанет время таких, как он.
- А ведь иуда чувствует, куда ветер дует... Терентий Витальевич, я
наводил о вас справки. И, судя по расследованию данного дела, вы человек
честный, со стержнем. Не колышетесь от дуновения ветра. Я чувствую, на кого
можно положиться - не один год на руководящей работе. Я не зря вам
расписываю ситуацию. Держитесь за меня. В ближайшее время нас ждут большие
испытания. Чувствую, пиявки изо всех щелей полезут за порцией крови. И
ничего не изменить. Но хотя бы в моей области прибрать к ногтю, не дать
насосаться кровушки народной... Мне хотелось бы рассчитывать на вашу помощь.
В вашей системе я доверяю лишь прокурору области, я его знаю... И, кажется,
могу доверять вам. Держитесь за меня, и мы попробуем что-то сделать. Как?
- Я согласен...
Согласие мое имело самые серьезные последствия. Оно определило мою жизнь
на четыре года, превратив ее в сплошную гонку. Это будут самые беспощадные
и, пожалуй, самые интересные годы моей жизни.
МЕРА ПРЕСЕЧЕНИЯ
Семидесятилетие Великой Октябрьской социалистической революции
праздновалось с небывалым размахом. Компартия будто бы напоследок решила
показать себя. Уже за неделю по телевизору показывали только революционные
фильмы. "Юность Максима", "Человек с ружьем", а в перерыве можно было с ума
сойти от напыщенной трескотни.
На празднование в Москву день за днем съезжались со всех концов света
председатели парламентов, президенты, генеральные секретари партий. Все
клялись в верности и дружбе с Советским Союзом - да продлится она тысячи
лет. Даже заклятые буржуи твердили что-то о значительной роли Октябрьской
революции в развитии человечества.Пошатнувшийся Советский Союз все еще был
мощной сверхдержавой и имел право на уважение.
Уже много дней зарубежные гости отчитывались в своих лучших чувствах в
Кремлевском Дворце съездов. Руководители коммунистических и социалистических
партий Австралии, Мозамбика, Израиля, десятки других. Конца края этому не
было.
По прошествии нескольких лет странно вспоминать это действо. Какое-то
ирреальное ощущение - все шло как всегда, но тот мир, к которому мы
привыкли, уже давал трещину и готов был развалиться ко всем чертям.
Незыблемые руководители братских стран досиживали в своих креслах последние
годы, а то и месяцы.
За три дня до торжеств Генеральному секретарю СЕПГ, Председателю
Госсовета ГДР товарищу Эрику Хонеккеру был вручен орден Ленина. Хонеккер наш
лучший друг на все времена... Через несколько лет немецкие власти будут
требовать выдачи бывшего руководителя одной из мощнейших социалистических
стран, чтобы устроить над ним судилище непонятно по какому закону. Русское
правительство услужливо согласится сдать бывшего верного друга и брата, и
отчаявшийся старый человек будет скрываться на территории чилийского
посольства... С приветственной речью на торжественном заседании в Москве
выступил еще один брат (правда, не такой близкий, имевший даже собственное
мнение) - Генеральный секретарь Румынской коммунистической партии Николае
Чаушеску... Вскоре его расстреляют вместе с женой повстанцы, в свои
последние часы он будет держаться очень мужественно и прямо станет смотреть
в глаза смерти... Незавидная судьба ждет и сменяющих друг друга на
московских трибунах Генерального секретаря ЦК Болгарской компартии Тодора
Живкова, Генерального секретаря ЦК рабочей партии Эфиопии тов. Менгисту
Хайли Мариама. И многих других. Тюрьма, изгнание, унижения, бесовство
распоясавшегося и не знающего милосердия плебса. Все впереди. А пока мир
праздновал семидесятилетие революции.
Седьмого ноября наш парторг загнал меня на демонстрацию трудящихся. Из
украшенной флагами и фанерными транспарантами толпы я видел стоящего на
трибуне облсовета Румянцева и его ближайших товарищей по партии. Через
усилители летели над праздничной толпой голоса выступающих. "Ускоренье -
мать ученья". "Интенсификация и кооперация". Перестройку чуть ли не Ленин
задумал, да вот только сейчас его стойкие продолжатели ее осуществить
пытаются...
Ноябрь выдался холодным, и я, как человек, не приспособленный к холодам и
жаре, за время марша в колонне подхватил простуду, обострился хронический
бронхит. Три дня держалась температура, и я валялся дома.
Нину моя болезнь, кажется, даже порадовала. Она стала ко мне относиться
гораздо лучше. Как к существу, за которым требуется уход, о котором надо
заботиться и которому, воркуя что-то успокоительное, можно влить в горло
столовую ложку микстуры. Кроме того, она нашла объект для своих околонаучных
экспериментов и без устали пичкала меня какими-то отварами, сомнительного
происхождения порошками - я не удивлюсь, если они приготовлены из протертой
волчьей ягоды, сухих ножек летучих мышей и желчи зеленой лягушки. В конце
концов она бухнула двадцать пять рублей (а денег и так кот наплакал) на
какой-то чудо-фильтр, изготовленный при помощи энергоинформационных
технологий. Нина заявила, что очищенная с его помощью вода по целебным
качествам не уступает святой воде и может поднять человека чуть ли не со
смертного одра.
Нинины процедуры оказали сказочное действие. Мне они надоели настолько,
что я плюнул на больничный лист и вышел на работу, правда, кашляя, как
туберкулезник...
- Редко ты стал залетать на огонек, - произнес я, разглядывая Пашку,
бесцеремонно ворвавшегося в мой кабинет и плюхнувшегося в его любимое
кресло.
- Дел полно. Навалили еще несколько жмуриков. Пошла серия убийств частных
извозчиков. Всех подключили. Слышал небось?
- Картузов дело ведет.
- Ведет. Труп за трупом - и никаких зацепок, кроме уверенности, что
Кавказ работает... Проблем тьма, а мы с тобой дело по Новоселову добить не
можем. Все в поту и трудах, а толку никакого.
- Почему? Вон какую сеть вытащили.
- Это дела ОБХСС. Мы же народ простой. Нам бы труп из реки выудить да
убийцу за руку поймать... Надо активизироваться.
- Надо. Что-то же мы знаем. Два лба. Скорее всего спортсмены. Скорее
всего борцы. Скорее всего из Москвы.
- Масса информации.
- И еще - фоторобот. Описание. Остается всего-навсего обойти с ними
спортивные клубы Москвы. Парни скорее всего не дилетанты в спорте. Минимум
камээсы.
- Обойти спортклубы Москвы. Ты представляешь, что это такое? Мы можем на
несколько месяцев увязнуть.
- Значит, увязнем. Не так?
- Да так. Давно этим заняться можно. Да только в связи с этими чертовыми
"автомобилистами" нам людей не дадут.
- Дадут, куда денутся. Есть второй путь. Надо борцов вытащить сюда.
- Добрый наказ. Как его выполнить?
- Надо думать.
- А, думать это завсегда. Занятие не пыльное и ни к чему не обязывает...
Думали мы упорно. Но, видимо, в тот день умные мысли летали другими
маршрутами и готовы были посещать кого угодно, только не нас. Наконец из
длинного ряда хромых, убогих вариантов мы выбрали один.
- Планец так себе, примитивненький, - отметил Пашка.
- Придумай лучше. Те два - с Григоряном и с Лупаковым - были ненамного
лучше. Но сработали.
- Повезло.
- Значит, и сейчас повезет. Двум разам бывать, третьего не миновать.
- Если сорвется, можем человека сильно подставить.
- Это от вас, оперативников, зависит.
- Нужно еще его уговорить.
- Уговорим.
- И начальство уломать.
- Уломаем.
- Если ты такой оптимист, тебе и звонить.
Я взял трубку, поискал в записной книжке номер и начал накручивать
телефонный диск. Ионин был дома. Я попытался, чтобы мой голос звучал как
можно елейнее. На психов это оказывает положительное действие.
- Станислав Валентинович, мы бы были очень благодарны вам, если бы вы
согласились с нами встретиться.
- Что такое?
- Нам очень нужна ваша помощь.
- Когда быть? - в голосе Ионина зазвучали стальные нотки, таким тоном
говорят "всегда готов выступить на защиту социалистической Родины".
- Мы бы к вам сами заехали. Когда вам удобно?
- Хоть сейчас.
- Через двадцать минут будем. Я повесил трубку.
- Через какие двадцать минут? - спросил Пашка. - До него минимум час
автобусами переться.
- Вы живете прошлым. Со вчерашнего дня меня возит черная "волга".
- С хрена ли?
- По чину положена. Мне, начальнику следственной части и прокурору
области.
- Черная "волга". Дело Григоряна продал и купил?
- Ко мне двух оперов из КГБ приставили. Притом один из Москвы. Почуяли,
что на партию поперли, а это уже их вотчина, тут как тут.
- Ох, хвост-чешуя... С этими парнями надо держать ухо востро. Никогда не
знаешь, какое у них задание - помочь раскрутить или напрочь загубить дело.
- Закопать, раскопать - какая разница! Зато черная "волга" с сиреной и
синей мигалкой есть.
Рассекая городские, улицы на черной "волге", чувствуешь себя несколько
приподнятым над обыденной суетой и над народом. Это в постперестроечные годы
"волга" напрочь выйдет из престижной обоймы и уважаемой машиной станет
"мерседес" или "плимут". Тогда же черная "волга" означала близость к власти
- партии, госбезопасности. На крайний случай, если номер частный, то к
Внешторгу, к загранпоездкам. Я в черной "волге" с проблесковым синим маячком
ощущал себя уютно, но ненадежно. Как пассажир, поймавший ее за рубль, -
ехать со свистом приятно, но вскоре тебя высадят и опять поползешь пешком по
улицам, рассеянным косым дождем.
Горло Ионина было перевязано, сам он был одет в теплый плюшевый халат. Мы
прошли в бедно обставленную трехкомнатную квартиру.
- Ангина, - Ионин провел пальцами по горлу. - Приходится все время сосать
стрептоцид и пить чай с малиной. И из дома не выйдешь.
Как я его понимал.
- Это очень кстати, - кивнул Пашка, и Ионин удивленно посмотрел на него.
Ионин провел нас в большую комнату и отправился на кухню готовить чай.
Вскоре низкий столик был уставлен чашками, розетками для варенья, блюдом с
печеньем.
- А где ваши? - спросил я.
- В деревню к родственникам отправил.
- Надолго?
- На неделю.
- Это тоже кстати, - кивнул Пашка.
- Почему?
- У нас к вам интересное предложение, - начал я издалека.
Наше "интересное" предложение вызвало у Ионина такую реакцию, какую и
должно было вызвать.
- Да нет, что вы, - как-то растерянно произнес он. - Я не могу. Просто не
могу. Извините.
- Как же так? - скорбно произнес я. - А мы так надеялись на вас.
Во мне и в Пашке в тот день пробудились способности профессиональных
увещевателей и уламывателей. Наверное, так же вкрадчиво в прошлые века
священники убеждали покупать индульгенции и жертвовать на благо церкви
золото и имения. Процесс совращения занял сорок минут. "Если не вы, то кто
же". "Священный долг человека и гражданина". "Обуздать наглую преступность".
"Восстановить поруганную справедливость, отомстить за растоптанное
человеческое достоинство".
- Если вы нам не поможете, убийцы останутся на свободе. Кто знает, как
далеко еще проляжет их кровавый путь, - сказал я с пафосом, сам удивляясь,
что загнул такую красивость. Правда, сегодня нечто подобное я уже говорил
пять раз.
Я почти физически ощутил, как камень, который мы с Пашкой пытались
сдвинуть почти час, качнулся. Последнее микроскопическое усилие - и камень
рухнул.
- Хорошо, что с вами поделаешь, - вздохнул Ионин с видом человека,
подписывающего обязательство лечь грудью на амбразуру.
Согласился. Мы не ошиблись в расчетах. Кто другой послал бы по матушке, а
в правдолюбце взыграло гражданское чувство. Я подумал, что все-таки,
несмотря на то, что он псих, уважаю я его. Человек ради принципов способен
на поступок.
- Только если что случится... - начал было Ионин, но его неуверенность
тут же была пресечена решительно и бесповоротно.
- Бояться совершенно нечего, - произнес я бодренько, как доктор, врущий
пациенту, что у того вовсе не черная чума, а острое респираторное
заболевание. ,
Потом пришлось убеждать прокурора. Заняло это примерно столько же
времени. После звонка моего шефа разговор с начальником уголовного розыска
занял намного меньше времени. Тот только раз двадцать пять повторил, что все
под нашу ответственность, в случае чего, и кары по справедливости должны
обрушиться на нашу голову.
Пройдя через все инстанции, я облегченно вздохнул.
- Ну, теперь пара дней на подготовку.
Через два дня заканчивался двухмесячный срок содержания под стражей
Нуретдинова и Григоряна. Последнему еще долго любоваться небом в клеточку, а
вот с телохранителем разговор будет особый.
...Тюрьма оказалась вовсе не противопоказана здоровью Нуретдинова. Ни
следа уныния, горести, разочарования. Вообще никаких изменений ни во внешнем
виде, ни в настроении. Широкоплечий, с руками-кувалдами басмач, на лице
которого не прочитаешь никаких чувств. Чудище из тысяча и одной ночи,
заряженное темной энергией, способной разрядиться громом и молниями.
По-русски он говорил без акцента, но односложно и скупо.
- Эх, Нуретдинов, я думал, нам еще долго встречаться в этих хоромах, - я
обвел рукой тесный кабинет для допросов. - Но не получается.
Я сделал паузу. "Басмач" ни словом, ни жестом не показал, что мои слова
вызвали у него какие-либо чувства.
- К сожалению, прокурор области не продлил срок вашего содержания под
стражей. Хранение оружия - не тяжкое преступление.
- Дальше, - равнодушно произнес Нуретдинов.
- Дальше я вынужден изменить вам меру пресечения на подписку о невыезде.
- Отпустите?
- Отпущу. Хоть и не надо было бы. Таким бандитам тут самое место.
- Ай, начальник, - неожиданно оживился Нуретдинов. - Зачем такие слова
говорить? Какой я бандит? Я тихий трудящийся человек. И отец мой был тихим
трудящимся человеком. И дед.
- Тихий, как же...
- Правда отпускаете?
- Куда я денусь?
- Ах, начальник, ах, спасибо.
Он заулыбался. По обаянию его улыбка могла сравниться разве что с оскалом
кобры, готовящейся укусить зазевавшегося путника.
- Распишитесь, - я протянул постановление об изменении меры пресечения.
Нуретдинов внимательно прочитал его и расписался.
- Бежать не советую. По двести восемнадцатой дают лишение свободы редко.
Возможно, отделаетесь условным сроком.
- Ай, какой бежать, о чем вы? Я вызвал выводного.
- Понадобитесь, я вас вызову повесткой.
Улыбаясь и кланяясь, Нуретдинов попятился к дверям.
- Ай, спасибо, начальник, что отпустили. Благодарен всегда буду. Если что
надо, скажи, помогу.
Взгляд его был холоден и остр, как стилет. Нетрудно было понять, что
единственная форма благодарности, на которую можно от него рассчитывать, -
это кинжал в живот. Встреться только с ним где-нибудь в горном ущелье -
отрежет голову и положит в сумку как военный трофей, басмаческая душа.
Интересно, какими все же делами он занимался в Узбекистане? Грек говорит,
что закатывал людей в асфальт. Много закатал? Об этом только сам Нуретдинов
и знает...
Нуретдинов жил в однокомнатной квартире в центре города. Как только он
вышел из СИЗО, тут же попал под колпак. Мы ежедневно читали рапорта групп
наружного наблюдения. По ним выходило, что Нуретдинов вел пристойный образ
жизни. Честно спит. Честно ест. Честно ходит в магазин. Честно не
встречается ни с кем. Ни одного контакта. Похоже, он не испытывал особой
потребности в общении с кем бы то ни было.
По телефону Нуретдинов тоже никому не звонил, кроме двух каких-то женщин,
которые пообещали на днях осчастливить его своим присутствием. Телефон мы
поставили на "кнопку", то есть на прослушивание. По правилам наслаждаться
прослушиванием чужих телефонных разговоров мог только КГБ. Чтобы милиции
присоединиться к этому развлечению, приходилось идти на поклон к своим
коллегам, к которым в МВД никогда не питали братских чувств. Прокуратура же
вообще была чужая на этом пиру.
Мы дали Нуретдинову пару дней на отдых, потом решили, что ему хватит
прохлаждаться, и взялись за дело...
- Не передумали? - спросил я у Ионина. Горло его все еще было обвязано,
но ангина понемногу отступала, чего не скажешь о моем бронхите.
- Не передумал.
- Тогда приступаем. Главное, держитесь естественно. Вот что вы должны
сказать...
Я заставил повторить текст. Мы проработали различные варианты разговора.
Я записал все на бумажку и положил перед Иониным.
- "Он сказал - поехали, он взмахнул рукой..." - процитировал я известную
песню. - Звоним.
Пашка держал вторую трубку. Весь разговор записывался где-то в тесной,
заставленной аппаратурой комнатенке на магнитную пленку, и его распечатку в
УВД привез гонец из УКГБ.
- Мне Амира Нуретдинова, - слегка дрожащим голосом произнес Ионин.
- Ну.
- Это вы?
- Я. Ну?
- Значит, в справочной правильно телефон дали.
- Ну. Ты кто?
- Станислав Валентинович Ионин. Одно время работал на комбинате у
Новоселова.
- А мне это зачем?
- Сейчас узнаешь, ворюга. - Ионин начал заводиться. - Думаешь, я забыл,
как по твоему приказу меня в подворотне били?!
- Ты о чем, безумец? Я тебя не знаю.
- Меня к следователю вызывали, который тебя и твоего друга-ворюгу
посадил. Кое-что я там узнал. Кое-какие справки через знакомых навел... Те
двое негодяев, что меня били... Думаешь, я не понял, что они и Новоселова
зарезали?
- Мне зачем это знать?
- Ты с ними одна шайка-лейка. Я вас всех на чистую воду выведу!
- Вот шакал. Ты знаешь, с кем говоришь?
- Зато я знаю, как этих двоих, Льва с его приятелем-борцом, найти. Если в
Москве живут, думаешь, никто не знает, откуда они?..
Нуретдинов ничего не сказал.
- Ты меня, ворюга, слышишь?
- Слышу.
- Я следователю пока ничего не рассказал. Ни о чем. Думаешь, не хотелось,
чтобы вас всех арестовали? Еще как хотелось. Эти негодяи меня же в землю
втоптали... Но надоело все. Сколько можно, - вздохнул Ионин. - Амир, мне
деньги нужны.
- Иди работать на стройку - там хорошо платят. Грузчиком много не
заработаешь.
- А, вспомнил, значит. И знаешь, что грузчиком работаю.
- Кончай языком молоть. Говори.
- Во всем мире за физический и моральный ущерб платить принято.
- Сколько?
- Сорок тысяч.
- Шакалий сын, на кого ты лапу поднимаешь? В навоз втопчу. - Слова были
произнесены без особых эмоций, спокойно, но от них веяло такой нешуточной
угрозой, что даже мне стало не по себе и я подумал, что зря мы втянули
Ионина в эту историю. Но теперь отступать некуда.
- Не пугай. Через три дня сорок тысяч. В трубке послышались гудки.
- Послал по матушке, как я и говорил, - махнул рукой Пашка.
- Поглядим.
Через четверть часа послышался телефонный звонок.
- Не ходи в прокуратуру. Поговорим, обсудим. Договоримся...
НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ
- Ну-ка сделай погромче, - велел Пашка, и я послушно усилил звук радио,
стоящего на моем письменном столе.
"В Московском городском комитете КПСС вчера состоялся Пленум, в котором
принял участие Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев. С
трибуны Пленума выступление бывшего первого секретаря МГК КПСС Ельцина б
...Закладка в соц.сетях
