Жанр: Боевик
Рэмбо
...! О
устрашающая быстрота, с которой идут к совершенству деянья и
формы!
О плодовитость рассудка и огромность Вселенной!
Тело его! Освобожденье, о котором мечтали, разгром
благодати, столкнувшейся с новым насильем!
Явленье его! Перед ним с колен поднимаются древние муки.
Свет его! Исчезновенье потока глухих страданий в музыке
более мощной.
Шаг его! Передвиженье огромное древних нашествий.
Он и мы! О гордость, которая неизмеримо добрее утраченной
милости и милосердья.
О этот мир! И светлая песня новых невзгод.
Он всех нас знал и всех нас любил. Этой зимнею ночью
запомним: от мыса до мыса, от бурного полюса до старого
замка, от шумной толпы до морских берегов, от взгляда к
взгляду, в усталости, в силе, когда мы зовем, когда
отвергаем, и под водою прилива, и в снежных пустынях — идти
нам за взором его, и дыханьем, и телом, и светом.
Юность
Воскресенье
Расчеты в сторону — и тогда неизбежно опускается небо; и
визит воспоминаний и сеансы ритмов заполняют всю комнату,
голову, разум.
— Лошадь, пронзенная угольною чумою, бежит по загородному
газону, вдоль лесопосадок и огородных культур. Где-то в мире
несчастная женщина драмы вздыхает после невероятных разлук.
Десперадос томятся после ранений, грозы, опьяненья. Дети,
гуляя вдоль рек, подавляют крики проклятья.
Вернемся к занятиям, под шум пожирающего труда, который
скопляется и поднимается в массах.
Сонет
Человек заурядного телосложения, плоть не была ли плодом,
висящим в саду,-- о детские дни! — а тело — сокровищем,
которое надо растратить? Любить — это опасность или сила
Психеи? Земля имела плодородные склоны, где были артисты и
принцы, а происхожденье и раса нас толкали к преступленьям и
скорби: мир — ваше богатство и ваша опасность. Но теперь,
когда этот тягостный труд завершен, ты и расчеты твои, ты и
твое нетерпенье — всего лишь ваш танец, ваш голос, не
закрепленные, не напряженные, хотя и с двойственным смыслом
успеха и вымысла, в человеческом братстве и скромности, во
Вселенной, не имеющей образов; — сила и право отражают
голос и танец, оцененные только теперь.
Двадцать лет
Изгнанные голоса назиданий... Горестно угомонившаяся
физическая наивность... Адажио. О, бесконечный отроческий
эгоизм и усидчивость оптимизма: как наполнен был мир в то
лето цветами! Умирающие напевы и формы... Хор, чтобы утешить
чистоту и бессилье... Хор стеклянных ночных мелодий... В
самом деле, нервы скоро сдадут.
Ты все еще подвержен искушению святого Антония. Куцего
рвенья скачки, судороги мальчишеской гордости, страх и
унынье. Но ты снова примешься за эту работу: все
гармонические и архитектурные возможности будут кружить
вокруг твоего стола. Совершенные и непредвиденные создания
принесут себя в жертву эксперименту. В твои предместья
мечтательно хлынет любопытство древней толпы и праздного
великолепия. Твоя память и чувства будут только питать
созидательный импульс. Ну, а мир, что станется с ним, когда
ты уйдешь? Во всяком случае, ничего похожего на теперешний
вид.
Распродажа
Продается то, чего не продавали никогда иудеи, не отведывало
ни дворянство, ни преступленье, не знала отверженная любовь
и адская порядочность масс, не могли распознать ни наука,
ни время.
Воссозданные Голоса; пробужденье хоральных и оркестровых
энергий и мгновенное их примененье; единственная возможность
освободить наши чувства!
Продаются тела — бесценные, вне какой-либо расы,
происхождения, мира и пола! Богатства, которые брызжут при
каждом движенье! Бесконтрольная распродажа брильянтов!
Продается анархия для народных масс; неистребимое
удовольствие для лучших ценителей; ужасная смерть для
верующих и влюбленных!
Продаются жилища и переселения, волшебные зрелища, спорт,
идеальный комфорт, и шум, и движенье, и грядущее, которое
они создают!
Продаются точные цифры и неслыханные взлеты гармоний.
Находки и сроки ошеломительны: незамедлительное врученье!
Безумный и бесконечный порыв к незримым великолепьям, к
непостижимым для чувств наслажденьям,-- и его с ума сводящие
тайны для любого порока,-- и его устрашающее веселье и смех
для толпы.
Продаются тела, голоса, неоспоримая роскошь — то, чего уж
вовек продавать не будут. Продавцы далеки от конца
распродажи! Путешественникам не надо отказываться от покупки!
Одно лето в аду
Когда-то, насколько я помню, моя жизнь была пиршеством, где
все сердца раскрывались и струились всевозможные вина.
Однажды вечером я посадил Красоту к себе на колени.-- И
нашел ее горькой.-- И я ей нанес оскорбленье.
Я ополчился на Справедливость.
Ударился в бегство. О колдуньи, о ненависть, о невзгоды! Вам
я доверил свои богатства!
Мне удалось изгнать из своего сознания всякую человеческую
надежду. Радуясь, что можно ее задушить, я глухо
подпрыгивал, подобно дикому зверю.
Я призывал палачей, чтобы, погибая, кусать приклады их
ружей. Все бедствия я призывал, чтобы задохнуться в песках и
в крови. Несчастье стало моим божеством. Я валялся в грязи.
Обсыхал на ветру преступленья. Шутки шутил с безумьем.
И весна принесла мне чудовищный смех идиота.
Однако совсем недавно, обнаружив, что я нахожусь на грани
последнего хрипа, я ключ решил отыскать от старого
пиршества, где, может быть, снова обрету аппетит!
Этот ключ — милосердие. Такое решение доказывает, что я
находился в бреду!
"Гиеной останешься ты, и т.д. ..." — крикнул демон, который
увенчал мою голову маками. "К смерти иди с твоим
вожделеньем, и твоим эгоизмом, и со всеми семью грехами".
О, не слишком ли много! Но, дорогой Сатана, заклинаю вас:
поменьше раздраженья в зрачках! И в ожиданьи каких-либо
запоздалых маленьких мерзостей вам, который любит в писателе
отсутствие дара описывать и наставлять, вам подношу я
несколько гнусных листков, вырванных из блокнота того, кто
был проклят.
Дурная кровь
От моих галльских предков я унаследовал светлые голубые
глаза, ограниченный мозг и отсутствие ловкости в драке. Моя
одежда такая же варварская, как и у них. Но я не мажу свои
волосы маслом.
Галлы сдирали шкуры с животных, выжигали траву и делали это
не искуснее всех, живших в те времена.
От них у меня: идолопоклонство и любовь к святотатству — о,
все пороки, гнев, сладострастье,-- великолепно оно,
сладострастье! — и особенно лень и лживость.
Любое ремесло внушает мне отвращенье. Крестьяне, хозяева и
работники — мерзость. Рука с пером не лучше руки на плуге.
Какая рукастая эпоха! Никогда не набью себе руку. А потом
быть ручным — это может завести далеко. Меня удручает
благородство нищенства. Преступники мне отвратительны,
словно кастраты: самому мне присуща цельность, но это мне
безразлично.
Однако кто создал мой язык настолько лукавым, что до сих пор
он ухитряется охранять мою лень? Даже не пользуясь телом,
чтобы существовать и более праздный, чем жаба, я жил везде и
повсюду. Ни одного семейства в Европе, которого я не знал
бы.-- Любую семью я понимаю так, как свою: всем они обязаны
декларации Прав Человека.-- Мне известен каждый юнец из
хорошей семьи.
@BLL=
Если бы я имел предшественников в какой-либо точке истории
Франции!
Нет никого!
Мне совершенно ясно, что я всегда был низшею расой. Я не
понимаю, что значит восстание. Моя раса всегда поднималась
лишь для того, чтобы грабить: словно волки вокруг не ими
убитого зверя.
Я вспоминаю историю Франции, этой старшей дочери Церкви.
Вилланом я отправился в святую землю; в памяти у меня --
дороги на швабских равнинах, византийский ландшафт,
укрепленья Солима; культ Девы Марии, умиление перед распятым
пробуждается в моем сознанье среди тысячи нечестивых
феерических празднеств.-- Прокаженный, я сижу в крапиве,
среди осколков горшков, около изъеденной солнцем стены.
Позднее, рейтаром, я разбивал биваки в сумраке немецких
ночей.
А! Вот еще: я пляшу со старухами и детьми, справляя шабаш на
алой поляне.
Мои воспоминания не простираются дальше этой земли и
христианства. Вижу себя без конца в минувших веках. Но
всегда одинок, всегда без семьи. На каком языке я тогда
говорил? Никогда не вижу себя ни в собраньях Христа, ни в
собраньях сеньоров, представителей Христа на земле.
Кем я был в предыдущем веке? Нахожу себя снова только в
сегодняшнем дне. Нет больше бродяг, нет больше тлеющих войн.
Все захлестнула низшая раса: народ и, как говорится,
рассудок; нацию и науку.
О наука! Все захвачено ею. Для тела и для души — медицина и
философия,-- снадобья добрых женщин и народные песни в
обработанном виде. И увеселенья властителей, и забавы,
которые они запрещали! География, космография, механика,
химия!
Наука, новая аристократия! Прогресс. Мир шагает вперед!
Почему бы ему не вращаться?
Это — видение чисел. Мы приобщаемся к Духу. Сбудется то,
что я говорю как оракул. Я понимаю, но так как не могу
объясниться без помощи языческих слов, то предпочитаю
умолкнуть.
@BLL=
Возвращенье языческой крови. Дух близок; почему же Христос
не приходит ко мне на помощь, даровав душе моей свободу и
благородство? Увы! Евангелье кончилось! Евангелье, о
Евангелье!
Предвкушая лакомство, я дожидаюсь бога. От начала времен я
— низшая раса.
Вот я на армориканском взморье. Пусть вечером города
зажигают огни. Мой день завершен; я покидаю Европу. Морской
воздух опалит мои легкие; гибельный климат покроет меня
загаром. Плавать, топтать траву, охотиться и курить (это
прежде всего), пить напитки, крепкие, словно кипящий металл,
как это делали вокруг костров дорогие предки.
Я вернусь с железными мускулами, с темною кожей и яростными
глазами: глядя на эту маску, меня сочтут за представителя
сильной расы. У меня будет золото: я стану праздным и
грубым. Женщины заботятся о свирепых калеках, возвратившихся
из тропических стран. Я буду замешан в политические аферы.
Буду спасен.
Теперь я проклят, родина внушает мне отвращенье. Лучше всего
пьяный сон, на прибрежном песке.
@BLL=
Ты никуда не отправишься.-- Опять броди по здешним дорогам,
обремененный своим пороком, пустившим корни страдания рядом
с тобой, в том возрасте, когда просыпается разум,-- он
поднимается в небо, бьет меня, опрокидывает, тащит меня за
собой.
Последняя чистота и последняя робость. Решено. Не нести в
этот мир мое предательство и мое отвращенье.
В путь! Движенье, тяжелая ноша, пустыня, гнев и тоска.
Кому служить? Какому зверю молиться? На какие иконы здесь
ополчились? Чьи сердца разбивать я буду? Какую ложь
поддерживать должен? По чьей крови мне придется ступать?
Подальше от правосудия.-- Жизнь сурова, одичание просто.
Крышку гроба поднять иссохшей рукой, сидеть, задыхаться. Ни
старости, ни опасностей: ужас — это не по-французски.
— О! Я так одинок, что готов любому священному образу
предложить свой порыв к совершенству.
О, моя отрешенность, мое чудесное милосердие — на этом
свете, однако.
De profundis Domine, как же я глуп!
@BLL=
Еще ребенком я восхищался несговорчивым каторжником,
которого всегда ожидали оковы; меня тянуло к постоялым
дворам и трактирам, где он побывал: для меня они стали
священны. Его глазами я смотрел на небо и на расцветающую в
полях работу; в городах я искал следы его рока. У него было
больше силы, чем у святого, и больше здравого смысла, чем у
странствующих по белому свету,-- и он, он один, был
свидетелем славы своей и ума.
На дорогах, в зимние ночи, без жилья, без хлеба и теплой
одежды, я слышал голос, проникавший в мое замерзшее сердце:
"Сила или слабость? Для тебя — это сила! Ты не знаешь, куда
ты идешь, ни почему ты идешь. Повсюду броди, всему отвечай.
Тебя не убьют, потому что труп убить невозможно". Утром у
меня был такой отрешенный взгляд и такое мертвенное лицо,
что те, кого я встречал, возможно, меня не могли увидеть.
Грязь в городах неожиданно начинала казаться мне красной и
черной, словно зеркало, когда в соседней комнате качается
лампа; словно сокровище в темном лесу. "В добрый час!" --
кричал я и видел море огней и дыма на небе; а справа и слева
все богатства пылали, как миллиарды громыхающих гроз.
Но оргия и женская дружба были для меня под запретом. Ни
одного попутчика даже. Я вдруг увидел себя перед охваченной
гневом толпой, увидел себя перед взводом солдат, что должен
меня расстрелять, и я плакал от горя, которое понять они не
могли, и я прощал им — как Жанна д'Арк. "Священники,
учителя, властелины, вы ошибаетесь, предавая меня
правосудию. Никогда я не был связан с этим народом; никогда
я не был христианином; я из тех, кто поет перед казнью; я не
понимаю законов; не имею морали, потому что я зверь, и
значит, вы совершили ошибку".
Да! Мои глаза закрыты для вашего света. Я — зверь, я --
негр. Но я могу быть спасен. А вы — поддельные негры, вы --
маньяки, садисты, скупцы. Торговец, ты — негр; чиновник, ты
— негр; военачальник, ты — негр; император, старая злая
чесотка, ты — негр, ты выпил ликер, изготовленный на
фабрике Сатаны.-- Этот народ вдохновляется лихорадкой и
раком. Калеки и старики настолько чтимы, что их остается
только сварить. Самое лучшее — это покинуть скорей
континент, где бродит безумие, добывая заложников для этих
злодеев. Я вступаю в подлинное царство потомков Хама.
Знаю ли я природу? Знаю ли самого себя? — Исчезли слова.
Мертвецов я хороню у себя в желудке. Крик, барабаны — и в
пляс, в пляс, в пляс! Мне неизвестно, когда, после прихода
белых, я рухну в небытие.
Голод, жажда, крики — и в пляс, в пляс, в пляс!
@BLL=
Белые высаживаются на берег. Пушечный выстрел! Надо
покориться обряду крещенья, одеваться, работать.
Моему сердцу нанесен смертельный удар. О, этого я не
предвидел!
Я никогда не творил зла. Дни мои будут легки, раскаянье меня
не коснется. Я никогда не узнаю страданий души, почти
неживой для добра, души, в которой поднимается свет,
суровый, как похоронные свечи. Участь сынков из хорошей
семьи — преждевременный гроб, сверкающий блестками и
слезами. Несомненно, развратничать — глупо, предаваться
пороку — глупо; гниль надо отбросить подальше. Но часам на
башне никогда не удастся отбивать только время чистых
страданий. Словно ребенок, буду ли я вознесен на небо, чтобы
играть там в раю, где забыты невзгоды?
Скорее! Есть ли другие жизни? — Среди богатства сон
невозможен. Потому что всегда богатство было публично. Одна
лишь божественная любовь дарует ключи от познанья. Я вижу,
что природа добра. Прощайте, химеры, идеалы, ошибки.
Благоразумное пение ангелов поднимается от корабля спасения:
это божественная любовь.-- Две любви! Я могу умереть от
земной любви, умереть от преданности. Я покинул сердца, чья
боль возрастет из-за моего ухода! Вы избрали меня среди
потерпевших кораблекрушение; но те, кто остался, разве они
не мои друзья?
Спасите их!
Во мне рождается разум. Мир добр. Я благословлю жизнь. Буду
любить своих братьев. Это не просто детские обещания или
надежда ускользнуть от старости и смерти. Бог — моя сила, и
я возношу хвалу богу.
@BLL=
Тоска не будет больше моей любовью. Ярость, распутство,
безумие, я знаю все их порывы и знаю их поражения,-- это
бремя сбросил я с плеч. Оценим спокойно, как далеко
простирается моя невинность.
Больше я не способен просить моральной поддержки у палочного
удара. Не считаю, что с тестем своим, Иисусом Христом,
отплываю на свадебный пир.
Я не узник своего рассудка. Я сказал: бог. Даже в спасенье
нужна мне свобода: но как добиться ее? Фривольные вкусы меня
покинули. Нет больше нужды ни в божественной любви, ни в
преданности. Я не жалею о веке чувствительных душ. Все имеет
свой смысл: и презрение и милосердие, поэтому я оставляю за
собой место на вершине ангельской лестницы здравого смысла.
Что же касается прочного счастья, домашнего или нет... нет,
не могу. Слишком я легкомыслен и слаб. Жизнь расцветает в
труде — это старая истина; однако жизнь, принадлежащая мне,
не очень весома, она взлетает и кружит вдалеке от активного
действия, столь дорогого современному миру.
Я превращаюсь в старую деву: нет у меня смелости полюбить
смерть!
Если бы небесный, воздушный покой и молитву даровал мне
господь — как древним святым! — Святые! Сильные!
Анахореты! Артисты, каких уж больше не встретишь!
Бесконечный фарс! Меня заставляет плакать моя невинность.
Жизнь — это фарс, который играют все.
@BLL=
Довольно! Вот наказанье.-- Вперед!
Ах, как пылают легкие, как грохочет в висках! На солнце --
ночь у меня в глазах! Сердце... Онемевшие члены...
Куда все спешат? В сраженье? Я слаб. Меня обгоняют. Орудья
труда, оружье... о время!
Огонь! Огонь на меня! Или я сдамся.-- Трусы! — Погибаю!
Бросаюсь под копыта коней!
Вс"!
— И к этому я привыкну.
Это будет французской жизнью, это будет дорогою чести.
Ночь в аду
Я проглотил изрядную порцию яда.-- Трижды благословенный
совет, который я получил! — Неистовство этой страны сводит
мне мускулы, делает бесформенным тело, опрокидывает меня на
землю. Я умираю от жажды, задыхаюсь, не в силах кричать. Это
— ад, это вечная мука! Взгляните: поднимается пламя! Я
пылаю, как надо. Продолжай, демон!
Мне привиделось обращенье к добру и счастью: спасенье. Могу
ли описать я то, что увидел? Воздух ада не терпит гимнов.
Были миллионы прелестных созданий, сладостное духовное
единство, сила, и мир, и благородство амбиций, всего не
расскажешь.
Благородство амбиций!
И это все-таки — жизнь. Если бы только проклятие стало
вечным! Проклят человек, который хочет себя искалечить, не
так ли? Я думаю, что оказался в аду, значит, я в самом деле
в аду. Все получилось по катехезису. Я раб своего крещений.
Родители, вы уготовили мне несчастье, и себе его уготовили
тоже.. О невинный бедняк! Ад не грозит язычникам.-- И
все-таки это — жизнь. Позднее утехи проклятия станут
глубже. Одно преступление — быстро! — и пусть я рухну в
небытие, именем человеческого закона.
Но замолчи, замолчи!.. Это стыд и укор: Сатана, который мне
говорит, что огонь омерзителен и что гнев мой чудовищно
глуп. Довольно с меня подсказанных заблуждений, поддельных
ароматов, всяческих магий и мальчишеской музыки.-- И
подумать только, что я обладаю истиной, что вижу
справедливость: мое суждение здраво и твердо, я готов
достичь совершенства... Гордость.-- Кожа на моей голове
иссыхает. Пощады! Господи, мне страшно. Меня мучит жажда,
ужасная жажда. О, детство, травы, дожди, озеро на каменистом
ложе, свет луны, когда на колокольне било двенадцать... в
полночь дьявол забирается на колокольню... Мария! Пресвятая
Дева!..-- Ужасна моя глупость.
Там, вдали, разве не находятся души, желающие мне добра?
Придите! Подушка у меня на лице, и они не слышат мой голос,
они — только фантомы. А потом, никто не думает о своем
ближнем. Не приближайтесь ко мне. От меня исходит запах
паленого!
Бесконечны образы галлюцинаций. Вот чем я всегда обладал:
больше веры в историю, забвение принципов. Но об этом я
умолчу — чтобы не стали завидовать поэты и визионеры. Я в
тысячу раз богаче, будем же скупы, как море.
Ах, вот что! Часы жизни остановились. Я — вне этого мира.--
Теология вполне серьезна: ад, несомненно, внизу, небеса
наверху.-- Экстазы, кошмары, сон в гнездах из пламени.
Сколько козней в открытом поле! Сатана, Фердинанд, мчится
вместе с семенами диких растений... Иисус шагает по багряным
колючим кустарникам, и они не гнутся. Иисус шагал по
рассерженным водам. Когда он стоял на скате изумрудной
волны, наш фонарь осветил его белые одеяния и темные пряди.
Я сорву покровы с любой тайны, будь то религия или природа,
смерть, рожденье, грядущее, прошлое, космогония, небытие. Я
— маэстро по части фантасмагорий.
Слушайте!
Всеми талантами я обладаю! — Здесь нет никого, и кто-то
здесь есть: мои сокровища я не хотел бы расточать
понапрасну.-- Хотите негритянских песен или плясок гурий?
Хотите, чтобы я исчез, чтобы в поисках кольца погрузился в
пучину? Хотите, стану золото делать, создавать лекарства.
Доверьтесь мне! Вера излечивает, ведет за собой, дает
облегченье. Придите ко мне,-- даже малые дети придите,-- и я
вас утешу. Да будет отдано вам это сердце, чудесное сердце!
Труженики, бедные люди! Молитв я не требую; только ваше
доверие — и я буду счастлив.
— И подумаем о себе. Это заставляет меня почти не сожалеть
о мире. Мне повезло: я больше почти не страдаю. Моя жизнь
была только сладким безумьем, и это печально.
Ба! Прибегнем ко всем невообразимым гримасам.
Безусловно, мы оказались вне мира. Ни единого звука. Мое
осязанье исчезло. О мой замок, Саксония, мой ивовый лес!
Вечер, утро, ночи и дни... Я устал!
Мне следовало бы иметь свой ад для гнева, свой ад — для
гордости и ад — для ласки; целый набор преисподних.
От усталости я умираю! Это — могила, я отправляюсь к
червям, из ужасов ужас! Шутник-Сатана, ты хочешь, чтобы я
растворился среди твоих обольщений. Я требую! Требую удара
дьявольских вил, одной только капли огня.
О! К жизни снова подняться! Бросить взгляд на эти уродства.
Этот яд, поцелуй этот, тысячу раз будь он проклят. О
слабость моя, о жестокость мира! Сжалься, господи, спрячь
меня, слишком я слаб! — Я спрятан, и я не спрятан.
Огонь поднимается ввысь, с осужденным вместе.
Бред I
Неразумная дева
Инфернальный супруг
Послушаем исповедь одной из обитательниц ада:
"О божественный Супруг, мой Господь, не отвергай эту исповедь
самой грустной твоей служанки. Я погибла. Пьяна. Нечиста. О,
какая жизнь!
Прощенья, боже, прощенья! Я молю о прощенье! Сколько слез!
Сколько слез потом еще будет!
Потом я познаю божественного Супруга. Я родилась покорной
Ему.-- Пусть тот, другой, теперь меня избивает!
Теперь я на самом дне жизни. О мои подруги! Нет, не надо
подруг... Никто не знал такого мученья, такого безумья! Как
глупо!
О, я страдаю, я плачу. Неподдельны мои страданья. Однако все
мне дозволено, потому что я бремя несу, бремя презрения
самых презренных сердец.
Пусть услышат наконец-то это признание — такое мрачное,
такое ничтожное,-- но которое я готова повторять бесконечно.
Я рабыня инфернального Супруга, того, кто обрекает на гибель
неразумную деву. Он — демон. Не приведение и не призрак. Но
меня, утратившую свое целомудрие, проклятую и умершую для
мира,-- меня не убьют! Как описать все это? Я в трауре, я в
слезах, я в страхе. Немного свежего воздуха, господи, если
только тебе это будет угодно!
Я вдова...-- Я была вдовой...-- в самом деле, я была
когда-то серьезной и родилась не для того, чтобы
превратиться в скелет...-- Он был еще почти ребенок... Меня
пленила его таинственная утонченность, я забыла свой долг и
пошла за ним. Какая жизнь! Подлинная жизнь отсутствует. Мы
пребываем вне мира. Я иду туда, куда он идет; так надо. И
часто я, несчастная душа, накликаю на себя его гнев. Демон!
Ты же знаешь, господи, это не человек, это Демон.
Он говорит: "Я не люблю женщин. Любовь должна быть
придумана заново, это известно. Теперь они желают лишь
одного — обеспеченного положения. Когда оно достигнуто --
прочь сердце и красота: остается только холодное презрение,
продукт современного брака. Или я вижу женщин со знаками
счастья, женщин, которых я мог бы сделать своими друзьями,--
но предварительно их сожрали звери, чувствительные, как
костер для казни..."
Я слушаю его речи: они превращают бесчестие в славу,
жестокость — в очарование. "Я принадлежу к далекой расе:
моими предками были скандинавы, они наносили себе раны и
пили свою кровь.-- Я буду делать надрезы по всему телу,
покрою всего себя татуировкой, я хочу стать уродливым, как
монгол; ты увидишь: улицы я оглашу своим воем. Я хочу
обезуметь от ярости. Никогда не показывай мне
драгоценностей: извиваясь, я поползу по ковру. Мое
богатство? Я хочу, чтобы все оно было покрыто пятнами крови.
Никогда я не буду работать..."
Не раз, по ночам, когда его демон набрасывался на меня, мы
катались по полу и я с ним боролась.-- Нередко, пьяный, он
предстает предо мною ночью, на улицах или в домах, чтобы
смертельно меня напугать.-- "Право же, мне когда-нибудь
перережут глотку: отвратительно это!" О, эти дни, когда ему
хотелось дышать преступленьем!
Иногда он говорит — на каком-то милом наречье — о смерти,
заставляющей каяться, о несчастьях, которых так много, о
мучительной их работе, о разлуках, которые разбивают сердца.
В трущобах, где мы предавались пьянству, он плакал, глядя на
тех, кто нас окружал: скот нищеты. На улицах он поднимал
свалившихся на мостовую пьяниц. Жалость злой матери
испытывал к маленьким детям. Как девочка перед причастьем,
говорил мне ласковые слова, уходя из дома.-- Он делал вид,
что сведущ во всем: в коммерции, в медицине, в искусстве.--
Я шла за ним, так было надо!
Я видела декорацию, которой он мысленно себя окружал: мебель,
драпировку, одежды. Я награждала его дворянским лицом и
другими чертами лица, Я видела все, что его волновало и что
для себя создавал он в воображенье. Когда мне казалось, что
ум его притупился, я шла за ним, как бы далеко он ни заходил
в своих действиях, странных и сложных, дурных и хороших: я
была уверена, что никогда мне не будет дано войти в его мир.
Возле его уснувшего дорогого мне тела сколько бессонных
ночей провела я, пытаясь понять, почему он так хочет бежать
от реального мира. Я понимала — не испытывая за него
страха,-- что он может стать опасным для общества.--
Возможно, он обладает секретом, как изменить жизнь? И сама
себе возражала: нет, он только ищет этот секрет. Его
милосердие заколдовано, и оно взяло меня в плен. Никакая
другая душа не имела бы силы — силы отчаянья! — чтобы
выдержать это ради его покровительства, ради его любви.
Впрочем, я никогда не представляла его себе другим: видишь
только своего Ангела и никогда не видишь чужого. Я была в
душе у него, как во дворце, который опустошили, чтобы не
видеть столь мало почтенную личность, как ты: вот и все.
Увы! Я полностью зависела от него. Но что ему было надо от
моего боязливого, тусклого существования? Он не мог меня
сделать лучше и нес мне погибель. В грустном раздражении я
иногда говорила ему: "Я тебя понимаю". В ответ он только
пожимал плечами.
Так, пребывая в постоянно растущей печали и все ниже падая в
свои
...Закладка в соц.сетях
