Жанр: Боевик
Война в зазеркалье
...Эйвери в сторону:
- Еще одна вещь, Джон, он не должен брать пистолет. Это не подлежит
обсуждению. Министр был здесь непреклонен. Передайте Фреду.
- Что, нельзя пистолет?
- По-моему, можно нож. Нож - штука общего назначения; то есть, если что-то
пойдет не так, мы всегда сможем сказать, что он общего назначения.
После обеда они прокатились вдоль границы - машину дал Гортон. Леклерк взял
с собой небольшую пачку листков с заметками, которые он выписал из пограничного
донесения Цирка, и вместе со сложенной картой держал их на коленях.
Вид самой северной части границы, разделившей Германию надвое, .может
вызвать удивление. Разочарован будет тот, кто рассчитывает увидеть надолбы и
внушительные укрепления. Местность, где пролегла граница, самая разнообразная:
овраги, небольшие, поросшие папоротником холмы и дикий неухоженный лес.
Большинство укреплений восточных немцев расположены в глубине территории, так,
чтобы их не было видно с запада - только изредка разбудит воображение какойнибудь
выдвинутый вперед бункер, пустой сельский дом, разбитая дорога или
наблюдательная вышка.
Западную сторону украшает символ раздела Германии - фанерная модель
Бранденбургских ворот, нелепо торчащая на диком лугу. На изрядно пострадавших от
ветра и дождя деревянных табличках - лозунги пятнадцатилетней давности. Только
ночью, когда темноту разрывает луч прожектора и начинает обыскивать остывшую
землю, холодеет сердце за притаившегося в поле беглеца - так замирает заяц и,
будучи обнаружен, в ужасе срывается с места и бежит, пока не упадет без сил.
Они поехали по вершине вытянутого холма, и там, где оказывались особенно
близко от границы, останавливали машину и выходили. На Лейзере был плащ, на
голове - шляпа. День был очень холодным. Леклерк был одет в шерстяное пальто, в
руках держал раскладную трость-табурет: один Бог знает, где он ее откопал.
Леклерк сказал: "Не здесь" - уже при первой остановке. Потом он повторял
это несколько раз. Когда они вышли из машины в четвертый раз, Леклерк объявил:
- Следующая остановка - наша. - Такого рода шуточки любили на войне.
Эйвери не узнал бы это место, хотя видел его на схематической карте
Леклерка. Холм был тот самый, конечно, и поворачивал к границе, круто обрываясь
над лежащим у его подножия полем. Но дальше местность была холмистой, кое-где
покрытой лесом, на горизонте выступали деревья, между которыми с помощью бинокля
можно было разглядеть коричневый силуэт деревянной вышки.
- Левее третьего кола, - сказал Леклерк.
Они внимательно осматривали землю, и Эйвери заметил след старой тропинки.
- Она заминирована. Заминирована вся тропинка. Их территория начинается у
подножия. - Леклерк повернулся к Лейзеру. - Пойдете отсюда, - Он взмахнул своей
тростью-табуретом. - Дойдете до обрыва и заляжете. Мы все придем сюда пораньше,
чтобы ваши глаза привыкли к темноте. Теперь, пожалуй, пора возвращаться. Чтобы
не привлекать внимание.
На обратном пути начался сильный дождь, он заливал ветровое стекло и шумно
барабанил по крыше. Сидя рядом с Лейзером, Эйвери погрузился в свои мысли. Он
попробовал взглянуть на все со стороны и понял, что его собственная миссия
превратилась в комедию, а Лейзер должен был стать действующим лицом трагедии.
Эйвери представилось, что он участвует в безумном посменном марафоне, в котором
каждый бегун должен бежать быстрее и дальше, чем предыдущий, а финишем станет
смерть.
- Кстати, - сказал он вдруг, обращаясь к Лейзеру, - что нам делать с вашими
волосами? Мне кажется, у них там нет такого лосьона, каким пользуетесь вы. Это
может вас выдать.
- Стричься не надо, - заметил Холдейн. - Немцы носят длинные волосы. Помыть
голову, вот и все. Смыть лосьон. Молодец, Джон, поздравляю.
Глава 17
Дождь перестал. Приближалась ночь, дул ветер. Они сидели за деревянным
столом и ждали. Лейзер был в своей спальне. Джонсон приготовил чай и стал
возиться с передатчиком. Никто не разговаривал. Все перестали притворяться. Даже
.Леклерк, знаток модных школьных словечек и выражений, больше не утруждал себя,
изображая уверенность. Казалось, он просто был недоволен тем, что его заставили
слишком долго ждать запоздалой свадьбы нелюбимого друга. Им было страшно, они
подремывали, как будто сидели в подводной лодке. Сверху мягко раскачивалась
лампа. Джонсона то и дело посылали к дверям поглядеть на луну, и каждый раз он
объявлял, что ее все нет.
- Метеосводка - хорошая, - заметил Леклерк и отправился на чердак
посмотреть, как Джонсон проверяет передатчик.
Оставшись наедине с Холдейном, Эйвери торопливо сказал:
- Он говорит, что в Министерстве возражают против пистолета. Лейзеру нельзя
брать пистолет.
- Какого черта он советовался в Министерстве? - воскликнул Холдейн вне себя
от ярости. Потом тихо добавил:
- Скажите вы. Это ваше дело.
- Леклерку?
- Идиот! Лейзеру.
Они немного поели, затем Эйвери с Холдейном пошли к Лейзеру в спальню.
- Мы должны вас одеть, - сказали они.
Они велели ему полностью раздеться и забрали его дорогую теплую одежду:
серую куртку и брюки того же цвета, кремовую шелковую рубашку, черные ботинки с
тупыми носами, темно-синие нейлоновые носки. Взявшись за клетчатый галстук, он
нащупал золотую булавку с лошадиной головой, осторожно отстегнул ее протянул
Холдейну.
- А что делать с этим?
Холдейн приготовил конверты для ценных вещей. В один из них он положил
булавку, конверт заклеил, надписал и бросил на кровать.
- Голову вы вымыли?
- Да.
- Восточногерманское мыло нам достать не удалось. Наверно, вам придется
самому позаботиться об этом уже там. Как я понимаю, мыло у них дефицит.
- Хорошо.
Он сидел на своей койке голый, только что в часах, сгорбившись, обнимая
сильными руками лишенные растительности ноги; его белая кожа покрылась
пупырышками от холода. Холдейн открыл чемодан, вынул связку одежды и полдюжины
пар ботинок.
По мере того как Лейзер надевал на себя эту одежду дешевые мешковатые штаны
грубого сукна, широкие внизу и подобранные у пояса, серую поношенную куртку в
нелепых складках, аляповатые коричневые ботинки, - ему казалось, что он для
Холдейна и Эйвери превращается во что-то жалкое, возвращается в какое-то прежнее
состояние, о котором они могли только строить догадки. Поскольку лосьон он смыл,
теперь в его непослушных каштановых волосах проглядывала седина. Он застенчиво
смотрел на Эйвери, словно только что открыл ему какую-то тайну; он был похож на
крестьянина среди помещиков.
- Как я выгляжу?
- Замечательно, - сказал Эйвери. - Замечательно, Фред.
- А галстук не нужен?
- Галстук все испортит.
Он стал примерять ботинки, одну пару за другой, с трудом натягивая их на
грубый шерстяной носок.
- Польские, - сказал Холдейн, поставив рядом с ним вторую пару. - Поляки
экспортируют их в Восточную Германию. Лучше взять эти тоже - вы ведь не знаете,
сколько вам придется пройти пешком.
Холдейн принес из своей спальни тяжелый саквояж с замком и отомкнул его.
Вначале он вынул потертый коричневый бумажник с прозрачным отделением из
целлофана, в которое было вставлено раскрытое удостоверение личности Лейзера с
подписью и печатью так, что фотография Лейзера выглядывала через целлофановое
окошко, карточка была маленькая, как из уголовного дела. Рядом лежало разрешение
передвигаться по стране и запрос об устройстве на работу с государственнокооперативной
верфи из Ростока. Холдейн вытряхнул все из кармашка бумажника и
потом укладывал вещи по порядку обратно, называя каждый документ.
- Продовольственная карточка, водительские права... Партбилет. Сколько вы
состоите в партии?
- С сорок девятого года.
Он положил фотографию женщины и три или четыре засаленных письма, некоторые
в конвертах.
- Любовные письма, - пояснил он лаконично. Потом был профсоюзный билет, да
ним последовала вырезка из магдебургской газеты о производственных показателях
на местном машиностроительном заводе, довоенная фотография Бранденбургских
ворот, затертая справка с прежнего места работы.
- Итак, с бумажником мы закончили, - сказал Холдейн. - За исключением
денег. Все остальное у вас в рюкзаке. Еда и прочее.
Он вынул из саквояжа и дал Лейзеру пачку купюр. Лейзер стоял в покорной
позе обыскиваемого, слегка расставив ноги и чуть-чуть отведя в стороны руки. Он
брал у Холдейна все, что тот ему давал, аккуратно складывал и опять принимал ту
же позу. Расписался в получении денег. Холдейн взглянул на подпись и сунул
бумагу в черный портфель, который он положил отдельно на столике в углу.
Затем последовали всякие мелкие вещи, которые могли оказаться в карманах
Хартбека: связка ключей на цепочке, среди них - ключик от чемодана; расческа,
носовой платок цвета хаки с масляным пятном, пара унций кофезаменителя в
газетной бумаге; отвертка; моток тонкой проволоки и обрезки железных шурупов со
свежими зазубринами - весь никчемный мусор в кармане рабочего.
- Боюсь, что эти часы вам брать нельзя, - сказал Холдейн.
Лейзер расстегнул золотой браслет и уронил часы в раскрытую ладонь
Холдейна. Ему дали стальные, восточногерманские, время на которых поставили с
большой точностью - по будильнику Эйвери.
Холдейн отступил на шаг:
- Ну, вот так. Теперь посмотрите у себя в карманах. Эти мелкие вещи должны
лежать там, куда бы вы их сами положили. Больше ничего отсюда не берите,
понятно?
- Я порядок знаю, - сказал Лейзер и поглядел на свои золотые часы на столе.
Он взял нож и прикрепил черные ножны к поясу.
- А где мой пистолет?
Холдейн надавил на металлическую застежку портфеля, и она щелкнула как
дверной замок.
- Пистолет вы не берете, - сказал Эйвери.
- Пистолет - нет?
- Пистолет отменяется, Фред. Они считают - слишком опасно.
- Для кого?
- Может возникнуть опасная ситуация. Политическая. Если мы пошлем
вооруженного агента в Восточную Германию. Они боятся какого-нибудь инцидента.
Он долго и пристально смотрел на Эйвери, вглядывался в его молодое лицо.
Того, чего он искал, на этом лице не было. Он повернулся к Холдейну.
- Это правда?
Холдейн кивнул.
Вдруг он протянул руки, как будто просил милостыню, согнутые пальцы были
сжаты в горсть - так держат последний глоток воды, плечи его дрожали в жалкой
курточке, лицо было обращено книзу - в панике и мольбе.
- Джон! Но вы же не пошлете меня без пистолета! Ради Бога, разрешите мне
взять пистолет!
- Извините, Фред, мы не можем.
Все еще протягивая к ним руки, он повернулся к Холдейну:
- Вы не понимаете, что вы делаете!
Леклерк услышал шум и подошел к дверям. Лицо Холдейна было сухим, как
камень: от человека с таким лицом милости не дождешься. Голос Лейзера
превратился в шепот:
- Что вы делаете? Ради Христа, что вы пытаетесь сделать? - крикнул он им
обоим, словно вдруг все понял. - Вы ненавидите меня, вот что! Что я вам сделал?
Джон, что я вам сделал? Чем я мог вас обидеть?
Голос Леклерка, когда он наконец заговорил, звучал очень ясно, словно он
намеренно хотел подчеркнуть дистанцию между ними.
- В чем дело?
- Он расстроился из-за пистолета, - пояснил Холдейн.
- Очень жаль, но ничего не поделаешь. Это от нас не зависит. Вы знаете, что
мы об этом думаем, Фред. Я уверен, что знаете. Но приказ есть приказ. Разве вы
не помните, как бывало тогда? - Он сделал паузу, решительный человек,
выполняющий свой долг, и с суровым видом прибавил:
- Я приказы не обсуждаю: мне нечего вам сказать.
Лейзер покачал головой. Руки у него повисли. Он как бы обмяк.
- Ладно. - Он глядел на Эйвери.
- Нож в некотором смысле лучше, Фред, - утешающе добавил Леклерк, - от него
не бывает шума.
- Да.
Холдейн взял в руки сменную одежду Лейзера.
- Это я положу в рюкзак, - сказал он, искоса посмотрел на Эйвери и вместе с
Леклерком быстро вышел из комнаты. Лейзер и Эйвери молчаливо поглядели друг на
друга. Эйвери было неловко видеть его таким подавленным. Наконец Лейзер
заговорил:
- Нас было трое. Капитан, вы и я. И асе было хорошо. Не думайте об
остальных, Джон. Черт с ними.
- Вы правы, Фред.
Лейзер улыбнулся:
- Это была отличная неделя, Джон. Как нелепо, что мы все время гоняемся за
девушками, но ведь в жизни что-то решают только мужчины, мужчины, и только.
- Вы - один из нас, Фред. И всегда были, на ваше имя заведена карточка и
хранилась все это время. Мы не забываем.
- Как она выглядит?
- Это на самом деле две карточки, скрепленные вместе. Одна относятся к
прошлому, другая - к настоящему. Они хранятся отдельно... живые агенты - так мы
их называем. Ваша карточка - первая. Вы - лучший человек у нас.
Теперь Лейзер мог представить себе картотеку, как нечто, что они
сконструировали общими усилиями, вместе. И мог поверить в нее, как в любовь.
- Вы сказали, что она в алфавитном порядке, - резко проговорил Лейзер. - Вы
сказали, что карточки на лучших хранятся отдельно.
- Лучшие ставятся в начало.
- И те, что в других странах?
- Все равно откуда.
Лейзер нахмурился, словно речь шла о чем-то сугубо личном и ему одному
предстояло принять решение. Он медленно обвел взглядом голую комнату, потом
посмотрел на отвороты своей грубой куртки, потом стал смотреть на Эйвери,
бесконечно долго, легонько взял его за запястье, как будто хотел только
дотронуться, и тихо сказал:
- Дайте мне что-нибудь. Дайте мне что-нибудь с собой. От вас. Что угодно.
Эйвери пошарил в карманах, вытащил платок, какую-то мелочь, смятый
конверт... Он открыл его - там была фотография дочурки Тэйлора.
- Ваша дочка? - Лейзер поглядел, на маленькое личико в очках и крепко сжал
запястье Эйвери. - Дадите?
Эйвери кивнул. Лейзер положил карточку в бумажник, потом поднял свои часы с
кровати. Они были золотые, с черным циферблатом, на котором были обозначены
лунные фазы.
- Возьмите, - сказал он. - Храните у себя. Я тут кое-что вспомнил, -
продолжал он, - школу, где я учился. Огромный школьный двор, совершенно пустой,
только окна и водосточные трубы. После уроков мы там гоняли мяч. В заборе были
ворота, за ними - дорожка к церкви, а с другой стороны двора - река... - Он
разложил на полу камешки, чтобы стало понятнее, где что находилось. - По
воскресеньям мы проходили через эти ворота, дети шли последними, вот здесь. -
Торжествующая улыбка. - А та церковь смотрела на север, - сказал он, - точно не
на восток. - Вдруг он спросил:
- Давно вы с ними, Джон?
- В конторе?
- Да.
- Четыре года.
- Сколько вам было лет тогда?
- Двадцать восемь. Моложе не берут.
- А вы мне сказали, что вам тридцать четыре.
- Нас ждут уже, - сказал Эйвери.
В прихожей лежал рюкзак и зеленый матерчатый чемодан с кожаными углами. Он
надел, подтянув лямки, рюкзак, который сразу стал похож на рюкзак немецкого
школьника. Потом поднял чемодан, чтобы испробовать вес полного снаряжения.
- Вынести можно, - пробормотал он.
- Это минимум, - сказал Леклерк. Они стали говорить шепотом, хотя никто не
мог их услышать. Один за другим сели в машину.
Торопливое рукопожатие, и он пошел к холму. Никто не напутствовал его
добрым словом, даже Леклерк. Словно они все попрощались с Лейзером еще задолго
до этого. Последнее, что они видели, был мягко подпрыгивающий рюкзак, потом и он
исчез в темноте. У Лейзера была пружинистая походка, в ней чувствовался какой-то
ритм.
Лейзер лежал в зарослях папоротника на уступе холма и глядел на светящийся
циферблат часов. Оставалось десять минут. Цепочка от ключей свисала с пояса. Он
положил ключи в карман, звенья цепочки, как бусинки четок, скользнули по руке.
Прикосновение напомнило ему детство, медальон с цепочкой, который у него когдато
был. На медальоне был изображен святой Христофор - "храни нас в пути".
Спуск был вначале крутой, потом более пологий. Он видел его раньше. Но
теперь, в темноте, ничего нельзя было разглядеть внизу. А если там болото?
Накануне шел дождь - под холмом, наверно, сыро. Он представил себе, как
продирается сквозь болото по пояс в мокрой жиже, держа чемодан над головой, а
вокруг свистят пули.
Попытка разглядеть вышку на противоположном холме не удалась: если вышка
там и была, то сливалась с чернотой деревьев.
Еще семь минут. Не волнуйся, тебя никто не услышит, сказали ему, ветер
уносит все звуки на юг. Никто тебя не услышит при таком ветре. Продвигайся
вровень с тропинкой, чуть южнее, то есть справа, держись новой дорожки в
зарослях папоротника, она узкая, но отчетливая. Если кого встретишь, используй
твой нож, но ни в коем случае не приближайся к старой тропинке.
Рюкзак был тяжелый. Слишком тяжелый. То же самое - чемодан. Из-за чемодана
они с Джеком повздорили. Нет, Джек ему не нравится.
- Так вернее, Фред, - объяснял ему Джек. - Маленькая рация - очень
капризная штука, на пятьдесят миль она работает, на шестьдесят - замерла. Лучше
иметь рацию с запасом, Фред, так надежней. Вот эта - то, что надо.
Идти одну минуту. Часы ему поставили по будильнику Эйвери.
Было страшно. Вдруг он понял, что больше не может думать о постороннем. Или
ему это дело уже не по годам, или он слишком устал. Наверно, измотала
подготовка. Сердце колотилось. Нет, не выдержать, не было прежних сил. Он лежал
и мысленно разговаривал с Холдебном: Боже, капитан, неужто не ясно, что мне это
уже не по годам? Я разваливаюсь. Вот что он им сказал бы. Он не двинется с
места, когда минутная стрелка упрется в назначенный час; не шевельнется, ему
будет слишком плохо. "Сердце, боль в сердце, - скажет он им. - Был сердечный
приступ, командир, разве я не говорил вам, что у меня сердечко шалит? Вот вдруг
и нашло на меня, пока я лежал там, в зарослях".
Он встал. Пусть охотник видит дичь.
Бегом вниз, сказали ему. При таком ветре никто ничего не услышит. По склону
вниз, бегом, потому что на склоне тебя могут заметить, увидеть твой силуэт. Надо
быстро пробежать в качающихся зарослях папоротника, пригнись пониже, и все будет
нормально. Под холмом сразу заляжешь, отдышишься, потом ползком - вперед.
Он бежал как сумасшедший. Споткнулся, упал, ударился подбородком о колено,
прикусил язык, потом встал, его крутануло вместе с чемоданом, занесло на
тропинку, и он ждал, что сейчас взорвется мина. Он бежал вниз по склону, земля
под каблуками была мягкий, чемодан грохотал, как старая машина. Почему ему не
позволили взять пистолет? В груди поднималась жгучая боль, расползалась под
ребрами, проникала в легкие; каждый шаг болезненно отдавался в теле. Эйвери
врал. Все время врал. Не запускайте ваш кашель, капитан; сходите к врачу, у вас
в легких будто колючая проволока.
Спуск кончился; он опять упал и лежал, тяжело дыша, как загнанный зверь, не
чувствуя ничего, кроме страха и пота, от которого намокла его шерстяная рубашка.
Он прижался лицом к земле. Потом, чуть приподнявшись, подтянул лямки
рюкзака на животе.
Теперь надо было ползти вверх по противоположному склону, отталкиваясь
локтями и ладонями, пихая перед собой чемодан, помня о том, что его рюкзак как
горб вылезает над папоротником. Вода просачивалась сквозь одежду; вскоре он
совершенно вымок. В нос бил запах перегноя, в волосах запутались мелкие веточки.
Казалось, что природа всеми силами стремилась ему помешать. Выше по склону стал
виден силуэт наблюдательной вышки, позади нее, на горизонте, толпились черные
остовы деревьев. Огней на вышке не было.
Он лежал тихо. Вышка была слишком далеко, столько не проползти. Часы
показывали без четверти три. Сменный часовой должен прийти с севера. Лейзер
встал на ноги, рюкзак перехватил в одну руку, в другую взял чемодан и начал
осторожно подниматься, держась справа от протоптанной тропинки, не отрывая глаз
от черного силуэта вышки. Неожиданно для себя он оказался у самого ее основания,
а она возвышалась над ним, как скелет гигантского чудовища.
На вершине холма шумел ветер. Прямо над головой хлопали старые доски и
визжала оконная рама. Колючая проволока была не в одни ряд, а в два; стоило
взяться за нее, как она сразу отцепилась от столба. Он прошел, снова закрепил
проволоку и стал вглядываться в лес чуть подальше. И все-таки в ту минуту
бесконечного ужаса, когда пот застилал глаза, а стук в висках был сильнее шума
ветра, его охватило чувство глубокой, какой-то пронзительной благодарности
Эйвери и Холдейну, словно он узнал, что они обманули его ради его же пользы.
Потом, не более чем в десяти ярдах от себя, он увидел похожего на силуэт в
тире часового. Он стоял на старой тропинке спиной к Лейзеру, винтовка висела у
него на плече, он топал ногами по мокрой земле - видимо, хотел согреться. На
секунду пахнуло табаком и теплым кофе. Лейзер опустил на землю рюкзак и чемодан
и, осторожно, повинуясь инстинкту, приблизился к часовому. Ручка ножа была
ребристая, чтобы не скользить в руке. Часовой оказался совсем мальчиком, Лейзера
даже удивила его молодость. Он убил его торопливо, одним ударом, так спасающийся
бегством одиночка посылает пулю в преследующую толпу; убил, не желая уничтожить
чужую жизнь, а стремясь сохранить свою; убил второпях, потому что надо было
двигаться дальше; убил равнодушно, просто потому, что так сложилось.
- Вы что-нибудь видите? - снова спросил Холдейн.
- Нет. - Эйвери передал ему бинокль. - Он просто пропал в темноте.
- А огни на наблюдательной вышке видите? Они бы включили прожектор, если бы
услышали, что он идет.
- Нет, я пытался разглядеть Лейзера, - ответил Эйвери.
- Вам следовало называть его Мотыль, - сказал сзади Леклерк. - А то Джонсон
теперь знает его имя.
- Я бы все равно сбился, сэр.
- В любом случае он уже прошел, - сказал Леклерк и зашагал к машине.
Обратно ехали молча.
Когда вошли в дом, Эйвери почувствовал, как кто-то дружески положил ему
руку на плечо. Он обернулся, ожидая увидеть Джонсона, но перед ним всплыло серое
лицо Холдейна. Выражение его было совершенно неожиданным - умиротворенным, как у
человека, выкарабкавшегося после долгой болезни.
- Я не любитель расточать похвалы, - сказал Холдейн.
- Вы думаете, что он уже перебрался на ту сторону?
- Вы хорошо поработали. - Он улыбался.
- Мы бы услышали, верно? Услышали бы выстрелы или увидели огни?
- Он вышел из-под нашей опеки. Вы отлично поработали. - Он зевнул. - Я
предлагаю пораньше лечь спать. Больше ничего делать не надо. До завтрашнего
вечера, конечно. - В дверях он остановился и, не поворачивая головы, заметил:
- Знаете, как-то все это не похоже на правду. На войне, там вопросов не
было. Они отправлялись или отказывались. Почему отправлялись, Эйвери? Джейн
Остин считает, ради денег или во имя любви, только деньги и любовь движут миром.
Лейзер взялся за это не ради денег.
- Вы сказали - никогда нельзя знать. Вы так сказали в тот вечер, когда он
позвонил.
- Он говорил мне о своей ненависти, ненависти к немцам. Но я ему не
поверил.
- Тем не менее он отправился. Я думал, что только это для вас имеет
значение, вы говорили, что побуждающие причины у вас не вызывают доверия.
- Только из ненависти он бы не отправился, это мы знаем. Что же он тогда
такое? В общем-то мы очень мало знаем о нем, верно? Он ступает по краю пропасти,
смерть занесла над ним секиру. О чем он думает? Если сегодня ночью ему придется
умереть, что он будет думать в свою последнюю минуту?
- Вы не должны так говорить.
- Ну, ну. - В конце концов он обернулся и посмотрел на Эйвери:
умиротворенность не покинула его лица. - Когда мы нашли его, он был человеком
без любви. Вы знаете, что такое любовь? Я скажу вам: это то, что вы еще можете
предать. В нашей профессии мы живем без нее. Мы не заставляем людей делать чтото
для нас. Мы даем им возможность познать любовь. И, конечно, Лейзер тоже узнал
любовь. Он, так сказать, сошелся с Департаментом из-за денег и ушел от нас
сейчас во имя любви. Он, как говорится, принял вторую присягу. Хотел бы я знать,
когда это произошло?
Эйвери спросил торопливо:
- Что значит - из-за денег?
- Это все, что мы ему дали. Любовь - это то, что он дал нам. Кстати, я вижу
у вас его часы.
- Я храню их для него.
- Ну, ну. Спокойной ночи. Или доброе утро. - Короткий смешок. - Как легко
теряется ощущение времени. - Потом он заметил, будто про себя. - И Цирк нам все
время помогал. Очень странно. Хотел бы я знать - почему.
Лейзер тщательно мыл нож. Нож был грязный, и его надо было вымыть. В
лодочном сарае он поел и выпил бренди из плоской бутылки. "После этого, - сказал
Холдейн, - переходите на подножный корм, не таскать же вам с собой консервы и
французский бренди". Лейзер открыл дверь и вышел из сарая, чтобы вымыть лицо и
руки в озере.
Озеро в темноте было неподвижно. Над тихой гладью воды двигались сгустки
серого тумана. У берега просвечивали камыши; ослабевший в предрассветный час
ветер легонько шевелил их. По другую сторону озера нависали тени низких холмов.
Лейзер почувствовал умиротворение. Но вдруг вздрогнул при воспоминании о том
парне.
Пустую консервную банку и бутылку от бренди он зашвырнул подальше - когда
они плюхнулись в воду, из камышей лениво поднялась цапля. Он взял плоский
камешек и пустил его по поверхности озера. Он слышал, как камешек трижды
коснулся воды, прежде чем пойти ко дну. Он бросил еще один, но трех всплесков не
получилось. Он пошел в сарай за рюкзаком и чемоданом. Правая рука сильно болела,
наверное, от напряжения, из-за чемодана. Откуда-то донеслось мычание коровы.
По огибавшей озеро тропинке он пошел на восток. Надо было уйти как можно
дальше до наступления утра.
Он оставил позади, наверное, уже полдюжины деревень. Ни в одной не было
признаков жизни, в них ему было почему-то спокойнее, деревни на какое-то время
как будто защищали от резкого ветра. Вдруг он сообразил, что не видит дорожных
указателей и новых домов. Вот ничему он ощущал здесь покой - здесь не было
ничего нового, что нарушает гармонию старины, которой могло быть пятьдесят или
сто лет. Отсутствовали уличные фонари, красочные вывески на пивных и лавках.
Равнодушная темнота окружала его и умиротворяла. Он входил в эти деревни, как
усталый человек входит в морскую воду; они успокаивали его нервы и возвращали к
жизни; но потом ему вспомнился тот парень. Он проходил мимо одиноко
возвышавшегося в поле се
...Закладка в соц.сетях
